Алоха, мой друг

      У ларька с мороженым выстроилась очередь. В спины влюблённых, выбиравших рожки с конфитюром, упирался дед в серой майке, пропитанной потом; за ним, не выпуская телефон, беспрерывно трещала ученица начальной школы. Мы были за девушкой, разрисованной цветными татуировками, пахнущей льняным маслом. Собранные волосы выбивались из её пучка волнистыми прядями.       — Возьми с личи и маракуей, — сказал Келвин.       — Я банановое люблю.       — Я попробую твоё, а ты моё.       — Хорошо.       — Ещё раз спасибо! — не унимался Келвин, переполненный до краёв благодарностью. — Ты меня здорово поддержал. Не представляю, что нашло на Багиру. Раньше она не убегала и не доставляла хлопот.       — Да ладно! Главное, что она здорова. Тем более, нашёл не я, а Опра.       — Если потребуется помощь, я к твоим услугам.       — Я поехал за Багирой не потому, что хотел, чтобы ты взамен оказал услугу.       — Классно.       — Что?       — Мы сближаемся. В июне ты бы и в машину ко мне не сел, а теперь участвуешь в поисках Багиры. Причём просто так, без подвоха, — в голосе Келвина сквозило удивление.       Однажды у него сложилась неприятная ситуация, подумал я. Он сморщился, словно к носу поднесли ватку, смоченную уксусом, и, откашлявшись, попросил не приставать, так как ему было неудобно развивать эту тему.       — Ты о друге? Не о том, что улетел в Канаду? Он тебя кинул?       Вопросы так и остались без ответа. К сожалению, или наоборот, к счастью, Келвин нечасто рассказывал о тревогах касаемо друзей, семьи или учёбы. Он заряжал позитивом, раздавал направо и налево советы по типу как быть счастливым, как надо общаться в компании, чтобы приятели не угадали твоё настроение. «Будущее будет безоблачным, если мы перестанем утрировать проблемы настоящего», — обращался он из раза в раз к цитате, которую когда-то придумал. Естественно, я надеялся, что Келвин был честным со мной и с самим собой в первую очередь, но иногда мне удавалось заметить, как под его весёлостью и безудержной восторженностью скрывалась глубокая грусть; как он отворачивался на миг, чтобы поправить улыбчивую маску, или застывал на месте, будто стрелка сломанных часов, погружаясь в бесплодные раздумья. Мне так и хотелось закричать: «Опомнись, наконец, хватит нести хрень, ты не робот!» — и взмахом руки отогнать морок. Но кто я был для Келвина? Друг, не имеющий никакого права лезть в личную жизнь. Я сочувствовал ему, себе, нам. Не жалел, а именно сочувствовал, не представляя, как утешить симпатичного парня.       Келвин прислонился к моему плечу. Мы встретились взглядом и тут же отстранились друг от друга, растягивая и так неловкую паузу. Продвинувшаяся девушка пихнула меня локтем, когда вытаскивала деньги из сумки, отчего я чертыхнулся вслух.       — Ты как?       — Неплохо.       Выбранное мороженое мне очень понравилось. Я ел маленькими кусочками, смакуя сладкий, не приторный вкус радости. Несмотря на лёд, сковывающий горло, голова пылала. Жар сосредотачивался на затылке, плавно переходил на макушку и, стекая на лоб, точно липкий сорбет*, мягко обжигал переносицу. Тем не менее сегодня было не так жарко, как всегда.       Вафля, самое приятное, что есть в мороженом, хрустела на зубах.       Дорога тянулась вверх, прямая, как распутанный кабель, ведя к залитым светом домикам с открытыми настежь окнами. Вдалеке, из-за многоэтажек, выглядывал океан, переливающийся зеленоватой рябью, с раскиданными по его блестящей поверхности сёрферами.       Лёгкость придавала походке упругость. За мной будто раскрылся парашют, настолько было свободно.       Мы пересекли раскидистые монстеры и, пробившись сквозь толпу, взобрались на холм, откуда открывался вид на Капитолий.       — Я хочу нас сфоткать.       — Прямо сейчас?       — Да.       — Разрешишь это сделать мне?       — Не разрешаю, — он насмешливо ухмыльнулся.       Клянусь, никогда не видел, чтобы у кого-то так ярко светились глаза. Щёлкнув затвором, он посмотрел фотографию, но мне почему-то не показал.       — Получилось?       Он выдавил короткий смешок.       — Такую только в рамочку вставить.       — Что там?       Келвин получился на фотографии замечательно, в отличие от меня. Перед тем как сделать снимок, он не предупредил, что я испачкался мороженым. На носу, в уголках губ и на подбородке подсыхали оранжево-жёлтые сладкие пятна. Ко всему прочему, комичности добавляла моя серьёзность. Я вытерся тыльной стороной ладони и возмущённо насупился.       — Удали.       — Не дуйся. Можно я всё-таки оставлю? На память. Обещаю, что не покажу ни единой душе, даже если будут пытать! — Келвин приложил ладонь к сердцу.       — Понравилась? Я же на ней стрёмный и смешной, — возразил я. — Так на всех фотках. Кстати, я поэтому и не люблю семейный альбом. Он будто создан для того, чтобы родители позорили меня перед родственниками и остальными гостями. Я не преувеличиваю.       — А по-моему, милый и естественный, — он обескуражил невинным тоном. — Эйден на улице. Эйден лопает сладкое. Послушный, доверяющий Эйден.       — Келвин на холме. Келвин с камерой. Романтичный, возвышенный Келвин.       — Я и впрямь такой?       — Ещё проницательный и озорной, — вырвалось у меня неосознанно. — Вру, не всегда… или… Без понятия.       — Если мы будем встречаться и дальше, я загоржусь, — игриво промурлыкал Келвин.       — В гордости нет ничего страшного. Это не порок.       — Тогда почему ты не гордишься и заставляешь удалить фотографию?       — Дело не во мне. Я не очень люблю щёлкаться.       — Попробуем в последний раз? — спросил он, призывно подмигнув. — Если не зайдёт, то я больше не буду тебя заставлять.       — В последний.       — Улыбнись.       Его шершавая щека приникла к моей разгорячённой щеке. Дужка очков холодила за ухом. Я замер в ожидании, следя за действиями Келвина, которого явно не смущала наша близость. Он держался спокойно как удав и на моё невнятное хмыканье реагировал без робости, в то время как я не находил себе места, не представляя, как скрыть румянец и волнение.       — Насчёт три. Раз, два…       Я запомнил день с его запахами и звуками и попытался вложить всё, на что был способен, в слабую ласковую улыбку.       — Три! — произнёс он громко, заглушив голосом удар от неудачного падения мальчишки на лонгборде**.       — Ну как?       — Супер.       У него было прямоугольное лицо с высоким лбом и ямочка на подбородке, и примечательный круглый нос. Над правой бровью выделялось родимое пятно. Тёмный, полный, складный Келвин, одетый в жёлтую новенькую толстовку, представлял приятный контраст со мной, светлым, худым, угловатым парнем в любимой, застиранной, безразмерной футболке с изображением группы «Thirty Seconds to Mars»***.       Часть снимка занимали плоские крыши. В далёком бледно-синем небе парил дельтаплан, похожий на огненную птицу.       Я не был жалким, смешным или каким-то не таким. Отнюдь, всеми фибрами души я излучал искренность, трогательную красоту. Мы излучали.       У меня всегда был зелёно-карий цвет глаз? Взгляд, в котором читалась жажда знаний и новшеств? Неужели в альбоме, на фотографиях, где я грыз пластиковую ежевику или где учился играть на гитаре, нервно трогая за струны, чертовски плохо падал свет? Почему я всячески отпирался от прошлого и не намеревался разгадать секрет утерянных воспоминаний?       Какую бы ошибку я не сотворил, я знал и чувствовал, что был рождён вовсе не для скорби. В голове вертелась мысль: «Ты не жертва обстоятельств! Думай шире, глубже, и тогда, может быть, тебе откроется тайна».       — Потом скинешь?       — Я был прав? — спросил Келвин. — Фотографироваться и фотографировать полезно и увлекательно. Спасает от однобокости в суждениях.       — Да. Позволишь что-нибудь заснять?       — Например?       — Древесную стружку, банку из-под фанты…       — Шляпку немолодой леди? — закончил Келвин.       — Только… я не умею. Понимаю, что навязываться не круто, и ты наверняка распланировал день, но что, если мы задержимся на холме? На часок-другой.       — Я покажу, — ответил он.       — Вот так просто?       — А зачем усложнять? — изобразил непонимание Келвин.       Я отошёл к декоративной ограде, за которой работал старый косильщик. Наклонился перед плоским гладким камнем и, подковырнув пальцем, откинул в сторону, прерывая идиллию. Внизу барахтался жук с красивой лаковой спинкой, отливающей холодной голубизной. Явно рассерженный, что его потревожили в ранний час, он зажужжал, точно пропеллер.       Келвин глухо простонал:       — Ну и чего ты к нему прикопался?       — Посчитал, что именно под камнем найдётся моя первая модель.       — Мне нечасто приходилось заниматься макросъёмкой, но я помню бабочку из сада. — Он присел рядом, держа фотоаппарат в полной боевой готовности.       — В каком положении находиться? Как подбираться? Как дышать? А может вообще задержать дыхание, чтобы пальцы не дрожали и чтобы ничего не смазалось?       — Это будет лишним, — возразил Келвин. — Твоя модель ползает, гудит. Она не статуя в музее, а живое существо. Вон как шевелит лапками.       — Вижу, что не мёртвое.       — Сосредоточься только на нём. Он есть, нас нет.       — И тебя?       — И меня. Жук — это главная цель, потому что единственная. Прислушайся, как под его животом шуршит земля, как дёргаются усики. Как вся злость мира собралась в этом невесомом организме.       — Он сердится, — поддакнул я.       — О-о-о, ты даже не представляешь насколько! Он готов лопнуть от ярости, как перекачанный гелием шарик.       — Он действительно лопнет?!       — Ага.       — Что мне делать?       — Ты знаешь.       Келвин, не снимая ремешка, передал камеру и мягко положил ладони на мои. Он руководил процессом, но давал возможность запечатлеть момент гнева самостоятельно и усвоить наставление. Это была своего рода медитация. Я практиковался. Поначалу я ужасно нервничал, заставлял себя не отвлекаться на оклики прохожих, свист, неразборчивый гомон. (То ящерица проскользнёт, то плеск воды перебьёт.) Несмотря на терпение Келвина, моё было готово вот-вот лопнуть.       — Они далеко, а не близко. Не бросай жука! Прояви настойчивость.       — Сложно.       — Я не втискиваю тебя в рамки.       — Точно? Я точно сумею?       — До этого-то умел. Выгорание не приговор.       — Скажи ещё.       — Что? — спросил он неравнодушно.       — Что-нибудь.       — Я верю в тебя, Эйден, и верил с тех пор, когда впервые попал на твою страничку.       Он ненадолго обнял меня, чтобы вселить уверенность. Внутри всё утихло, как после торнадо. От леса осталась обширная плоская равнина. Пространство замерло, и вот уже не Келвин, а кто-то другой, наверное, я сам, не отрываясь, увеличивал резкость, изучал и охотился за столь соблазнительным бескрылым жуком. Ему было некуда бежать.       Келвин отошёл. Вероятно, устал стоять в полусогнутом положении.       Я упёрся коленями в траву, чуть не повалившись на землю. За абсолютной пустотой, которая, казалось, проглотит целиком, таился вечный дар. Пока он был слабым, хрупким и боязливым и не представлял особой ценности, точно неогранённый алмаз, но это пока. Я успел ухватиться за него и сжал покрепче, не щадя косточек пальцев.       Через какое-то количество фотографий я всё-таки вернул жуку камень.       К ужину, как и планировалось, Келвин сбросил снимки. Я сохранил лучшие на телефон, а нашу общую распечатал на принтере. Взял гвозди, прибил к стене и, протянув верёвочку, закрепил фотографию скрепкой.       — Появился новый друг? — спросила мама бодро, разделяя мой энтузиазм.       — Да…       — Познакомишь? Мы бы съездили на пикник.       — Чуть попозже, ладно?       — Как скажешь, — ответила мама и добавила, подойдя к фотке поближе: — А он намного старше тебя?       — На семь лет.       — Ого, — протянула она озадаченно.       — Это же неплохо? Келвин прикольный, нескучный. Он тебе понравится.       — Если ты его не отталкиваешь, то, наверное, в нём что-то есть. Можешь больше не скрывать, что был с ним.       — Я не скрывал.       — Маму не проведёшь.       Она загадочно улыбнулась уголком рта и ушла на кухню готовить свинину.