Devil’s Gonna Come

Лес огласил глухой рёв. Эмму оглушили, ударив по затылку, но она нашла в себе силы, приподнялась на локте и посмотрела по сторонам. Цирковая музыка — там были дудки, труба и гармошка — плыла в воздухе, но не складывалась в одну мелодию. Жизнерадостная, весёлая, игривая — она зазывала и заманивала, она плела свои паучьи сети и приветливо кивала тем, кто шёл в шатёр на представление, и никто не знал, что в центре красно-белого полога, на арене цирка, стоял клоун с пустым взглядом и нарисованной улыбкой, медленно вращая ручку старой гнилой шарманки. В той музыке было что-то надрывное и плаксивое, и Эмма, которую ударили по затылку с такой силой, что она сразу свалилась на древесные корни и прелую листву, слышала её, как женский плач. И слышала ещё, будто бы — может, ей так только казалось — плач этот звал кого-то. Сына? Мужа? Брата? Или любимого? Бобби. Где Бобби?! А потом музыку перекрыл отчаянный рёв. Бобби был там, в паре десятков футов глубже в чёрной чаще, озаряемой только серебряным лунным светом. Хотя циркачи прятались от него между деревьев, Бобби влетел в столб луны, словно в прожектор, и встал на задние лапы, как конь на дыбы. Эмма видела, как он мечется — огромный и страшный. Подняла от земли голову и тихо шепнула: — Дурак… — язык совсем не повиновался. Она даже не соображала, что Хэкетт её не услышит, но всё равно говорила. — Беги… Я не сбегу. Циркачи мелькали перед ним жуткими кривыми фигурами, как в комнате страха — когда ему было лет семнадцать, он туда ходил с Трэвисом и Крисом. И Бобби больше никогда не хотел бы так чего-то пугаться. Они таились между ветвей, когда Бобби стремглав прыгнул между ними и избежал двух выстрелов в упор. Тогда они и поняли, что он не похож на остальных оборотней, потому что не бросился на них, чтобы укусить. Он был достаточно разумен, чтобы не распространять свою заразу через укус. Когда Бобби влетел между высоких деревьев, рассеявших белые блики луны по стволам и ветвям, он вслушался в шорохи и шёпоты, и понял, что его преследуют, но незримо. Мускулистая грудь высоко вздымалась. Вверх-вниз. Вверх-вниз. Он остановился, сгорбился и встал на задние лапы снова, обозревая лес со своей немалой высоты. Весь литой и латунный в свете ночного светила, он пытался успокоиться, но ничего не получалось. Остановись, сынок, не торопись. Он внимательно посмотрел по сторонам, словно сканируя кусты и деревья. Они специально загоняют тебя. Как оленя. Или кабана. Подумай хорошенько, что они будут делать дальше? Па, я не могу думать. Мне страшно. Не одному тебе, Бобби. Бобби шагнул. Сначала — на задних лапах, как человек. Потом опустился на все четыре. Можно сбежать отсюда. Но сначала нужно найти своих. Бобби резко обернулся через плечо, вздувшееся венистыми тяжёлыми мускулами, и громко фыркнул. Он посмотрел назад. Он посмотрел назад! Если хочешь убегать, нельзя смотреть назад! Бобби беспокойно скользнул взглядом по лесу. Из-за деревьев выглянули жутко-улыбчивые лица клоунов, лица мимов. У них на головах были белые колпаки. И одежда тоже была когда-то белой и чистой, с яркими вставками красных, зелёных, жёлтых цветов из дешёвого шёлка и искусственного атласа. Успокойся, сынок. Ты слишком напугался, потому что в тебя стреляли дважды. И ещё ты боишься клоунов. Да, па, боюсь. Очень. Он низко проскулил. Он начал бояться после того, как посмотрел в детстве «Полтергейста» с тем игрушечным клоуном, что душил мальчика; после бесконечно жутких цирковых комиков с нарисованными улыбками. Клоунов не любят дети, клоунов не любил и Бобби. Он чувствовал, что они улыбаются неискренно. И всё время пялятся. Он содрогнулся, по плечам пробежали колючие мурашки. А теперь возьми себя в руки. Они схватили Трэвиса. И Лору. Сынок, и Эмма там без тебя совсем одна, вспомни, ты же обещал… обещал, что не бросишь. Обещал… Он очень зорко видел в ночи, лучше, чем днём, когда был человеком, и встряхнул башкой и загривком. Кожаная толстая складка между затылком и шеей выделилась особенно ярко. Да, он обещал, поэтому никуда больше не сбежит. Клоуны посмотрели на него из-за деревьев. Их было человек пять, не меньше. Они окружили его — и, когда он это понял, снова спрятались назад. В звенящей, раскалённой тишине это было жуткой игрой в прятки. Бобби сглотнул. Он не видел вдали Трэвиса, он не видел и Лору, и ему почудилось, их утащили куда-то. Он не видел их потому, что сбежал, когда шерифа и одноглазую язву скрутили и уволокли за собой на деревья, приложив каждого пистолетной рукоятью по голове, чтобы не шумели. Эмму не трогали, просто оглушили. Они видели, как она держится за холку этой кровожадной твари. Она им нужна живой и невредимой. Потому что, если тварь не идёт сама в ловушку, её надо заманить. Бобби увидел Эмму не сразу; только когда она забилась, будто рыбка, и взметнула ногами листву. Затем поползла к нему, плохо ориентируясь в пространстве после удара. Просто Бобби был очень высоким, его было хорошо видно даже ночью. А затем что-то щёлкнуло, лязгнуло, и ногу ей зажало страшно болезненным укусом. Лес огласило воплем. Эмма. Он ломанулся к ней, вообще не думая больше о том, что окружён. На то и был расчёт. Бобби прыгнул через кусты орешника, полоснув ими по животу — и вслед ему послышалось три выстрела. Один попал в бедро, и он взвизгнул, тяжело падая на землю. Два других ушли в молоко. Стреляли обычными пулями: ими оборотня не убить, но оглушить вполне можно. Бобби вскочил, не собираясь разменивать драгоценное время. Но, когда один из циркачей с жестоким оскалом вместо улыбки подкрался сбоку и напал, Бобби молниеносно разорвал его когтями — от макушки до пяток — вспарывая плоть. Скалясь, как дьявол, он попятился и окинул взглядом оставшихся четверых циркачей. Крик Эммы действовал ему на нервы, подгонял. Он мучил. Бобби должен был бежать к ней, а вместо этого разбирался с разряженными ублюдками. Это привело его из страха в другую крайнюю степень — бешенство, и он ощетинился и оскалил зубы так, что стал на себя не похож. Даже на такого, жуткого, себя. Одним прыжком он бросился на того, что слева; человек упал и закричал, раздираемый его когтями. Бобби не мог допустить ни одного укуса, но когда понял, что умирающий вовсе не вопит, а хохочет… С коротким рыком Хэкетт оторвал ему голову. По нему пальнули сбоку, пули прошили лёгкое, вошли в спину. Он гулко выдохнул, облако крови коротко выдохнуло вместе с ним в воздух. Бобби прыгнул на того, кто стрелял, и убил его тоже. — Убегай! — нашла в себе силы крикнуть Эмма, но боль в раненой ноге она не превозмогла. Где-то там, неспособные помочь, были Трэвис и Лора. Эмма видела, как их разлучили, растащили друг от друга. Она до сих пор слышала, как Лора кричит и пытается помочь Трэвису — а его уже жестоко ударили по голове, так, что он обмяк и уронил голову на грудь. Теперь на очереди был Бобби, и из него сделали живую мишень. Эмма не могла этого допустить. — Беги! Он не слушал. Он прыгнул на ещё одного циркача и сломал ублюдку хребет. Затем побежал к Эмме, ломая кустарник и мотая башкой. У него в теле было несколько дырок, из них сочилась кровь. Откуда-то с деревьев начали стрелять. Пули посыпались уже градом. Эмма взвизгнула и закрыла голову руками, боясь, что подстрелят и её, но палили только в оборотня. Бобби вытерпел ещё несколько выстрелов, не прекращая бежать. Оставалось несколько футов до Эммы, которую зажало капканом в лесной прогалине, когда он упал ничком, споткнувшись о собственные длинные лапы, и проволочился по земле, подняв пыль и листву. Ещё один выстрел перебил ему хребет. Бобби взвизгнул и содрогнулся всем телом. Он знал, что регенерирует, и что это больно, но не смертельно. Он нашёл взглядом бледное, испуганное, заплаканное лицо Эммы, и медленно моргнул, будто пытаясь сказать: Всё о’кей. Но ничего о’кей не было, и она это знала. Затем Бобби увидел, как кто-то вышел с лесной тропы — кто-то, одетый в чёрный костюм, кто-то, кто закурил. У него на голове был цилиндр, а на руках — белые перчатки. Это было чистой воды позёрство — выглядеть так среди леса, но этот человек был, очевидно, не в себе. Бобби посмотрел ему в лицо и во взгляде увидел безумие. Он сбросил несколько искр от сигареты в листья и подошёл к Эмме. За его спиной выросли и другие силуэты, и Бобби заскулил, потому что у них белыми точками горели глаза — непонятным, одержимым сумасшествием. Фокусник наклонился и взял в руки цепь, к которой был пристёгнут капкан. Он потянул цепь на себя и ухмыльнулся. Чёрные волосы под чёрным же цилиндром упали ему на лицо. — А-а-а-а, твою мать! Эмма закричала от боли, вцепившись пальцами в землю. Её волочили за раненую, закушенную в капкане ногу, и рана та обильно облилась кровью. Бобби выгнулся, откинул назад голову, и на шее выступил кадык. Он глухо выдохнул пар, постоянно скуля. Эмме было так больно, что она не смотрела на него, окунувшись в свою агонию. И не видела, пока её тащили волоком по земле в красно-белый шатёр, больше похожий на филиал ада среди карьера Хэкеттов, как к Бобби подошёл один из тех жирных рыжих клоунов, которых он боялся больше всего. Склонился над ним. Бесстрашно потрепал по голове, как безобидного пса. Бобби оскалился и низко зарычал. Он не будет его кусать, ни за что. Но перебитые пулями лапы его пока не слушались. Эмма задыхалась и визжала. Нога горела — каждая кость в ней и каждый дюйм воспалённой плоти, но её визг стал горестным и надрывным горловым воплем, полным совсем другой боли, идущей из сердца, когда она услышала, как громко зарычал Бобби. А потом был выстрел. И всё смолкло.

***

Когда-то Лора очень даже любила цирки. Будучи несмышлёной малышкой, она с полной грудью восторга входила в громкие, разноцветные шатры, предвкушая чудеса выступлений. Сжимая руку папы, она с замиранием сердца смотрела на то, как на арену выводят слонов, тигров, львов, страусов, верблюдов, лошадей. Покорные и беспредельно умные животные выполняли самые удивительные трюки. Кирни совсем не интересовали клоуны, дарящие и взрослым, и детям спорное счастье; гимнасты, которые изо дня в день тренировались, зарабатывая синяки и растяжения; дрессировщики в сверкающих одеяниях, нанизывающие на шпажки куски сырого, кровавого мяса. Каждый раз маленькая Лора ждала лишь животных, чувствуя с ними особую связь. Однажды, когда ей было всего семь, папа подвёл её к самой арене и договорился, чтобы ей разрешили коснуться льва! Она помнила запах, что отличал цирки от других мест. Пережаренный арахис, слишком сладкая и липкая вата всех оттенков розового, кисловатое шампанское для уставших, но желающих взбодриться взрослых. Лора никогда не уделяла запахам особого внимания, но всё же находила в них нечто чарующее, особенное, неповторимое и даже задорное. Потом Кирни узнала, что с животными дрессировщики бывают жестоки, отчего стала меньше любить цирки. Потом вычитала в газете, что клоуны зачастую оказываются убийцами, педофилами и депрессивными психопатами, отчего вообще перестала их посещать. А теперь… Теперь она, вместо тигра или льва, сидела в клетке безумного цирка, лишенного разноцветных огней, скрипучей музыки и безудержного, сладкого веселья. Хотя, нет, музыка здесь была. Вот только звучала она в голове оттого, как её приложили головой. В правом виске саднило. Девушку немного мутило, а попытки сосредоточиться и прийти в себя не увенчались успехом. Она с трудом разлепила глаз и заметила, что заключена в одной клетке с Эммой, лицо которой исказила гримаса то ли горя, то ли ужаса, то ли боли. Сквозь порванные брюки виднелась густая, обильно сочащаяся кровь. Закинув голову и сжав края футболки в руках, девушка сидела, обездвиженная. — Эй, Маунтибэнк? — окликнула её Лора, пусть и получилось весьма тихо и хрипло. — Ты хоть живая? Измученно простонав, Эмма разлепила глаза, слегка поворачиваясь к новой подруге. Вид у неё был, конечно, незавидный. — С меня хватит, — выдала она, а Лора вопросительно изогнула бровь. — Вот это всё — просто чушь собачья! Я приехала поработать вожатой. Просто. Отдохнуть. В лесу. И что в итоге? Сижу в клетке посреди леса в плену у гимнастов? Клянусь, как только выберемся, всему грёбаному лагерю, нет, городу, а лучше — штату придёт конец. Ты чего это смеёшься?! Лора действительно тихо посмеивалась, а её плечи подрагивали, хотя, вообще-то, особых поводов для веселья не было. — Прости, ты просто так возмущённо сказала «чушь собачья», а мы застряли посреди логова оборотней, а они — собаки… — начала разъясняться девушка. — Ой, замолчи, — поморщилась Эмма, невольно возвращаясь к переживаниям о большом малыше Бобби, которому ой как досталось. — А вообще я в норме, спасибо. Правда, хотелось бы, чтобы медведь отгрыз ногу. Ты как? — Сносно. Лора приподнялась, насколько это позволяла высота клетки. Стоило ей слегка разогнуться, как из глаз посыпались белые искры, но она смахнула их. Девушка постаралась оглядеться в чересчур темном помещении, но там было невозможно понять хоть что-то. Непроглядная чернота обволокла место их заключения, и лишь холод металла ко лбу и пальцам давал хоть какую-то ясность. «Ну, супер, только выбралась из одной клетки, как попала в другую!» — возмутилась Лора, но не высказалась вслух. А где же Трэвис? Неожиданный вопрос возник в сознании, как только девушка вспомнила о своём прошлом заключении. Она помнила, как жестоко обошлись с Бобби, как бесчеловечно ранили ногу Эммы, а потом и вырубили её саму. Так что, чёрт их всех дери, сделали с Трэвисом? Без него всем каюк. Только на него можно было положиться, довериться, даже послушаться! Где чёртов Хэкетт, когда он так нужен? От мыслей о том, что с ним могли сделать, в Лоре проснулась небывалая тревога. Если она и додумается, как бежать, то как в одиночку сможет помочь раненой вожатой и недоумку-оборотню? Впервые за эту бесконечную ночь она оказалась отдельно от Трэвиса и сразу же осознала, насколько остра необходимость в нём. В полном мраке, где, казалось, девушки были одни, раздался хохот. Он разнёсся эхом, подсказывая о просторах помещения. Такой презрительный, зловещий, несчастный и безумный… Несколько голосов слились в один, беспощадно давя в тишине и сообщая, что представления о заключении были неверными. Раздался громкий звук, и в паре метров от клетки загорелась мощная жёлтая лампочка. Она, покачиваясь на толстом проводе, справлялась с густой тьмой, освещая стул и несколько силуэтов, окружающих его. Атласные и шёлковые наряды с причудливыми пуговицами и пунктирами из нитей, облачённые в белые перчатки ладони, а на стуле — Трэвис. К тому же, вроде как живой. Лора прищурила свой глаз, вглядываясь, но не видя лиц, до которых не добрался свет проклятой лампы. Один из силуэтов двинулся к клетке, а шаги его оказались беззвучными. Когда он оказался в опасной близости, Кирни с ужасом заметила, что белые перчатки измазаны темнеющей кровью. Как долго эти психи тут стояли? Над чем они смеялись? Да что им нужно, грёбаные они твари?! С неприятным скрипом высокий и тощий силуэт открыл клетку, склоняясь и одной ногой переступая её порог. Эмма с едва различимым ужасом в глазах сглотнула, а Лора всерьёз задумалась, стоит ли ей воспользоваться возможностью и напасть на одного из психов. Однако прежде, чем она успела что-то предпринять, в нескольких дюймах от лица возникло другое — изрисованное, пористое, с уже потрескавшийся краской. Рука в окровавленной перчатке легла на волосы девушки, наматывая на кулак и дёргая на себя. Кирни ругнулась, сжимая кулаки на прутьях, но, когда гимнаст дернул, она подумала, что вот-вот лишится скальпа. Ослабив хватку, она позволила психу вышвырнуть её из клетки, тут же прижимая к глотке ледяное остриё. Сглотнув, она ощутила, как тесно оно приставлено к влажной от пота коже. Дверь клетки снова захлопнулась, закрываясь на два поворота ключа. Эмма что-то невнятно пробормотала, а гимнаст повёл Лору к свету. В самом деле, ей было плевать, с какой целью. К удивлению, она и в этом нашла хорошее: оказавшись на свободе и подобравшись поближе к Трэвису, она сможет понять, в порядке ли он и не подумывает ли случайно им всем помочь. В итоге, она частично разочаровалась. Трэвис, удивительно целый и почти что в полном сознании, сидел на стуле со стянутыми сзади руками. Остекленевшими, уставшими глазами он смотрел на Лору. Свет лампы отбрасывал на её лицо грозную, зловещую тень. И вот обладатель жуткого разрисованного лица бьёт её по внутренним сторонам коленей, заставляя пасть перед стулом. Цирковой артист — а может, просто переодетый психопат — опустился на одно колено за ней, не убирая ножа, лишь надавил на нежную молодую кожу. И если Лора думала о том, как Трэвис гадок, так как получил стул и избежал физического насилия, то шериф уже прокручивал в голове худшие исходы, которых должен был избежать. Он опрометчиво взял с собой Лору, понёс ответственность за её жизнь, но в итоге она стояла перед ним на коленях с ножом у горла и отвагой во взгляде. Он поклялся, что будет защищать младших братьев, но прекрасно знал, что сейчас где-то совсем один, израненный, а может, мёртвый, лежит Бобби. К тому же, эта вожатая, Эмма… Он её почти не знал, но считал себя виноватым, ведь дерьмово выполнял свою работу. Трэвис должен был помочь всем, но пока даже предположить не мог, в какое безумие они вляпались. — Придётся нам немного потолковать, — изрёк один из циркачей у него за спиной. «Потолковать, потолковать, ха-ха-ха!» — послышались голоса остальных, сливающиеся в жутчайший унисон. — А то твоя подружка пострадает, — продолжил тот. — Пострада-а-а-а-ет… — сладостно протянул другой, почти что юношеский, голос. Трэвис из-под нахмуренных бровей взглянул на Лору, сталкиваясь с удивительным спокойствием во взгляде. Эта дикарка точно знала, что он не рискнёт её жизнью, и если перед ним стоит такое условие, то он ответит на все вопросы. Ну или хотя бы постарается. — Что вам нужно? — спросил он, нервно хмыкая. Этот пресный вопрос прозвучал так, словно Хэкетт попал в чересчур бюджетный фильм про бандитов. — Сайлас-с-с, — прошипел ещё чей-то голос, разносясь чарующим эхом. Трэвис распахнул глаза, услышав это давно забытое, как страшный сон имя. Сайлас, Сайлас, Сайлас… Циркач, сын старой карги-гадалки, молодой чудаковатый юноша с такими тёмными глазами, что в них отражалась даже зимняя ночь. С алыми губами, словно растёртыми кровавым бальзамом, в цыганских рубашках нараспашку, сделанных всё из того же дешёвого блестящего материала. Трэвис прекрасно знал Сайласа. Когда-то, много лет назад. Этот парень ухаживал за Кейли — дочерью его брата. А если за молодыми девушками начинали ухлёстывать хитрые циркачи, связанные с чёрной магией, то добра можно было не ждать. Однажды шериф застал их вместе. Они прогуливались по лесным тропинкам, держась за руки так крепко, словно в последний раз. Маленькая, никем не тронутая Кейли смотрела на высокого мрачного красавца с обожанием и румяным восторгом, он же прожигал в ней дыры своим хищным, похотливым, мошенническим взглядом. Он был хорош собой, это не укрывалось ни от чьих глаз. Но вот глаза его кричали, что хорошего не жди. Хэкетт-старший не был осведомлён, какие между молодыми развивались отношения. Даже не думал о том, трогал ли этот проклятый юноша-скиталец Кейли, чьи щёки вечно вспыхивали огнём, а за ухом покоились сорванные цветы. Однако он знал, что порой Сайлас расстраивал Кейли, скрывающую от семьи истинные причины своего настроения и вспышек. Трэвис не знал, в чем было дело, но наблюдал. Он знал об их лесных встречах, о беспечных поцелуях, о собственных тайнах. Но это всё. Сейчас же он просто знал это имя, давно потерявшее значение. — Где Сайлас? — спросил циркач, стоящий прямо у шерифа за затылком. — А мне почём знать? Он ваш друг, не мой, — покачал головой Трэвис, тщетно полагаясь на то, что разрисованные психи ценят правду, а не лесть. По помещению вновь полился хохот; нож пронзил плоть Лоры, заставляя упасть кровавую жемчужину. — Где Сайлас-с-с? — вторил змеиный голос. — Я не знаю, — тише ответил Трэвис, стараясь ровно дышать. У мужчины не получалось отвести взгляда от беспечной, стремительной струйки крови, бегущей по шеи Лоры. Это было его платой за дурные ответы, отрешённое поведение, незнание. Тогда циркач, сдерживающий поморщившуюся Лору, провёл лезвием в сторону, рассекая натянутую кожу. — Я не знаю! — рыкнул Хэккет, неосознанно брыкаясь, словно так просто сможет подняться со стула. — Не знаю. Я знаю Сайласа, но понятия не имею, где он. — С Кейли? — вопросил циркач. Лора, наплевав на щиплющую боль, прислушалась, разобрав знакомое имя. Она старалась стоять, подобно статуе, демонстрируя всем своим видом, что не боится и ничего не чувствует. Она хотела показать, что это бесполезно и этим они ничего не добьются. Хотя, судя по безысходности в глазах шерифа, на мгновение она допустила, что ей просто перережут глотку — и дело с концом! — С Кейли? Нет! Давно нет. Им велели держаться друг от друга подальше, но это не моё дело, — пробормотал Трэвис, качая головой. — Я даже не знаю, где Кейли! Может, она прячется, а может, лежит мёртвой в бассейне. — Ты знаешь, — упрямо гнул своё циркач. «Он знает, знает, знает, знает! Ха-ха-ха-ха! Хи-хи-хи!» — заливисто и звонко раздалось над самым ухом. Но он действительно не знал. Он не влезал в чужие дела глубже, чем то полагалось. Он не вёл себя как грозный дядюшка, указывая племяннице, что делать. Шериф знал и периодически поглядывал — только и всего! Что он должен был сказать? Что от него требовалось, чтобы тот циркач напротив убрал нож от горла невинной девушки? Соврать? Будет только хуже. Молчать? Тогда Лора может умереть, а всё из-за него. — Кейли и Сайлас! Сайлас и Кейли! Дядюшка Трэвис, тебя отымели! Ты же всё знаешь! Ты же страдаешь! Дядюшка Трэвис, мы не хотели! Лора страдает, она умирает! Дядюшка Трэвис её не спасает! — запел юношеский голос, сопровождаемый звоном маленьких колокольчиков, подобные которым пришивали на шапки шутам. Циркач полоснул ножом по плечу Лоры. Сначала по одному, потом — по другому. Девушка звонко крикнула, извиваясь в хватке, а по спине потекли неровные потоки крови. Нож снова вернулся к шее, но на сей раз надавливав куда сильнее. Кирни сдерживалась, постанывая от жжения. Ей хотелось извиваться, выбиваться, но она лишь с мольбой смотрела на Трэвиса, желая, чтобы он просто сказал всё, что знает. «Просто скажи! Просто прекрати всё это! Я никогда бы не попросила тебя о чём-то просто так, грёбёбанный ты Хэккет, но, будь добр, одиножды притворись для меня героем!» — вопил её взгляд. И это начинало терзать шерифа. Он стал судорожно копаться в своих познаниях, пытаясь отрыть хоть что-то. Сайлас — циркач, возлюбленный, бедняк, озорной служитель смерти, сын гнилой мамы. Сайлас — мальчик, оставшийся без цирка, купающийся в пепле, зовущий на помощь маму, разгневанный равнодушием изменчивой, разумной Кейли. Куда же он мог деться? Неужели судьба Сайласа не оборвана и он скитается, оставив своих? — Возможно, он просто уже умер, — сорвалось с губ Трэвиса, прежде чем он осознал, что произносит это вслух. И клинок вновь вонзается в плоть Кирни. Её маска наконец ломается и лицо искажает гримаса боли. Плечи обвивают тонкие струи крови, шея изнизана алым кружевом. Девушка готова ждать ответа, но недолго. Она может потерпеть, но не знает, насколько её хватит. Просто скажи, Трэвис. Пожалуйста. Слышишь? Просто скажи им, где этот Сайлас. — Конченые психопаты, как вы мне все надоели! — раздался то ли визг, то ли вой Эммы, вцепившийся в прутья клетки. — Не знаю, что это за Сайлас, но вы хорошо слышите, так ведь? Не знает он ничего о вашем дружке. Может, довольно? Трэвис понял пару вещей. Первое: нет, не довольно. Они будут продолжать резать плоть Лоры, чтобы наблюдать за его реакцией, взглядами, речью. Они будут бесцельно пускать молодую кровь, пристыживая, обвиняя и сбивая с толку. Второе: правильных ответов просто нет. Возможно, этим психам-циркачам даже не нужны ответы. Им нравится пытать, пугать, мучать, давить. Говорить с такими не имело смысла — нужно было думать о том, как воздействовать физически. — Сайлас был влюблён в Кейли, а она — в него, — начал Трэвис, надеясь, что изложенные знания хоть что-то да изменят. — Но это не понравилось их родителям. Они разлучили их, запретили видеться. На том наши судьбы разошлись. Я не тот, кто вам нужен. Она, — кивнул шериф на Лору. — Тем более. А если и нужен, то отпустите их и оставьте только меня. Однако ничего это вам не даст. — Выдумал, сукин ты сын! — прошипела Лора, недовольная единственным, вообще не впечатляющим предложением Трэвиса. — Последняя попытка. Где Сайлас? — спросил спокойный голос сзади. Трэвис опустил голову, усмехаясь. Теперь уже его смех разнесся по помещению внутри шатра. Он не показался жутким, лишь неуместным и истеричным. Шериф был загнан в угол, не имея возможности рассказать о том, чего в помине не знал. Лора не могла сдвинуться с места, зная, что от любого рывка лезвие войдёт глубже. Эмма имела возможность лишь остро комментировать это безумие, запертая на два поворота ключа в клетке и страдающая от пылающего в ноге огня. Безысходность была столь мрачна, что даже яркая лампочка не могла разогнать её темноты. — Думаю, вам стоит поискать Сайласа в собственных задницах, парни, — хрипло огрызнулся Трэвис, дёргаясь, и падая вместе со стулом. Напрягая изнывающие мышцы, он вместе со стулом повернулся так, что ногой врезал циркачу, сдерживающему Лору. Та не растерялась, лягая его и вырывая нож, пытаясь откашляться от удушья. Повернувшись, она взобралась на циркача, царапая ножом белое лицо, шею, руки. На местах ударов проступали мелкие багровые капли, и пока гимнаст шипел от боли, Лора, набрав в лёгкие побольше воздуха, вонзила ему нож меж рёбер, не зная, что тем самым повредила. Девушке было известно, что в случае ранения нож не стоит вытаскивать из тела, так что с весьма довольным лицом она беспощадно вырвала нож, пусть и почувствовала, как в горле образуется тошнотворный ком. Она хотела броситься к Трэвису, но на того кучей навалились циркачи. Разноцветный шёлк слился в одно неразборчивое пятно. За ударом следовал новый удар. Лора знала, что их слишком много, так что ей не управиться. — Уходи! — крикнул ей Трэвис. Но она не была уверена, что в этот раз стоит его слушаться. Тем не менее, Лора обшарила карманы своего умирающего противника, находя ключ. С трудом поднявшись на ноги, она, ссутулившись, бросилась к клетке, опрометчиво решая сначала помочь бежать Эмме. Навалившись всем своим весом на прутья, она дрожащими от боли и адреналина руками вставила ключ в небольшое отверстие. Щёлк. Она повернула его один раз, сглатывая ком и тошноту, вызванную собственной жестокостью. Мельком обернувшись, она попыталась определить, держится ли Трэвис, однако ей не удалось найти его в ярких пятнах цирковой униформы. Щёлк. Она с оглушительным визгом петель и скрипом старого металла открывает дверь, вдыхая полной грудью, что становится причиной новой волны боли. Лора облизывает губы, пытаясь понять, как подступиться к Эмме, но не успевает. За доли секунды кто-то успел оказаться сзади, ударяя тупым предметом по затылку и лишая сознания. Снова яркие огни перед глазами, но не от ослепляющих софитов, а от безжалостного удара. Вместо звонкой музыки в ушах противный писк, а вместо запаха арахиса и сладкой ваты — приторная кислота крови, прелый воздух и застоявшийся дым. Опять тьма, а где тьма — там и бездействие, безысходность, неведение. Теперь вся надежда только на малыша Бобби.

Кейли и Сайлас! Сайлас и Кейли! Дядюшка Трэвис, тебя отымели! Ты же всё знаешь! Ты же страдаешь! Дядюшка Трэвис, мы не хотели! Лора страдает, она умирает! Дядюшка Трэвис её не спасает!

***

Здесь пахло зверями. Цирковыми зверями, в основном — хищными. Запах был острым, мускусным, шерстистым, тяжёлым. Пахло тухлым мясом. — Заводи давай. Как же здесь воняет. Меня сейчас стошнит. Сынок, совсем не время раскисать. Нужно вставать. Кажется, я и так стою, па. И это была правда. Он чувствовал, что повис на руках и был зафиксирован за шею — хотя тело вообще не подчинялось собственным желаниям и командам. Как так вышло тогда? Бобби слабо разлепил веки и моргнул. Его обступила тьма, и во тьме было что-то живое. Большие тюки и коробки, деревянные ящики и канаты, свёрнутые в змеиные клубки. Всё это жутким каре обрамляло клетку и не давало увидеть пространство целиком. Хуже того, взгляд у Бобби словно расплывался — с чего бы это? — и он жмурился, чтобы разглядеть хоть что-то, иначе в глазах двоилось. Спустя минуту или две, показавшихся бесконечно длинными, он всмотрелся в жжённую, как горелый сахар, сладкую, ласкающую утомлённый взгляд тьму. Тело постепенно оживало и приходило в себя, голова всё ещё не варила. Бобби был словно пьяный. Он не знал, что ему в череп выпустили три пули и на том не успокоились, паля куда попало — так, что кровавые дорожки так и остались багровыми засохшими слезами по телу, облекая потяжелевшие мышцы в красную паутину.

По тропинке одинокой Я вернулся из страны, Где царит во тьме глубокой Призрак Ночи-сатаны…

Далёкий голос слышался откуда-то из мрака, не освещаемого ничем. Впервые Бобби стало в темноте за целую ночь — за все ночи его долгой жизни — страшно, и он оторвал подбородок от груди и медленно просканировал взглядом пространство. Голос был насмешливым и тонким, но откровенно мужским, и было ясно — тот, кто читал стихи нараспев, просто придуривается, нарочно коверкает интонации, делает из торжественно-мрачного — пошло-дурацкое, чтобы всё перевернуть, усмехнуться, плюнуть в лицо и с поклоном пропеть: благодарю вас за внимание, дор-р-р-рогие зр-р-рители! С вами был клоун… — Привет, волчонок, — всплыло сбоку от Бобби яркое клоунское лицо, и он оцепенел, насмерть перепуганный. Он смотрел на жуткий грим — весь в трещинах и рытвинах расширенных пор на морщинистой, плохой коже, знававшей много пудры, карандашей, румян и помады не лучшего качества. — Скучал по мне? В Бобби Хэкетте было сил больше, чем в буром медведе, которого прежде — пока тот не околел — держали в клетке, куда теперь засунули оборотня. Если бы его поставили против того медведя, даже голодного и злого, он разорвал бы зверя за несколько секунд. Но сейчас он робел и не понимал, что происходит где Лора где Эмма где Трэвис где они что с ними почему почему куда их увели и ещё — ещё он до чёртиков боялся эту размалёванную тварь прямо у себя перед носом. Клоун дерзко сновал туда-сюда со своим толстым безобразным пузом и кислотно-красными патлами по оба виска, которые торчали в стороны, точно рыцарские пики. Только вот краска с них уже подсмылась и обнажила ржавую рыжину пополам с сединой. От вида этого тянуло только блевать. Бобби так и почувствовал, как жёлчь движется по пищеводу, но Господи Боже, где вы видели блюющего со страху оборотня… Возьми себя в руки, сынок. Это всего лишь разодетый толстый ублюдок. Он не демон из преисподней и не дьявол. И это даже не твоя покойная матушка. И его бояться нечего. Тебе хорошо, па. Ты лежишь там, в коттедже, и у тебя пол-тела нет, я уж молчу про голову. А я — я здесь… А где Эмма, м? И Бобби осёкся и взглянул на клоуна совсем иначе. Он его боялся, но куда меньше. Бобби просыпался и оживал после пулевых ранений, и вместе с тем уходили непонятные ночные страхи, а ещё отступала темнота. Он видел в ней движения — и то, как врассыпную кто-то бегает между ящиков, сваленной мебели, клеток и циркового инвентаря, включая даже огромный и жутко улыбающийся золочёный полумесяц качелями, на котором, верно, под куполом когда-то выступали гимнасты. Это было закулисье. Бобби постепенно понимал, где он. Он — в большой клетке с железными прутьями, но прутья — не проблема, в общем-то. Проблема — то, что его стянули цепями за металлические столбы, распяв на них так, что он раскинул мощные руки в стороны — поднятыми. Цепи обвивали запястья, лодыжи и шею. Звенья впивались в глотку так, что у Бобби мигом всё пересохло — и больно давили на кадык. Цепи не слишком толстые, но их было невозможно разрушить, ведь это было серебро. И Бобби понял, что крепились они не абы как, а к серебряным же кандалам, сжимавшим конечности, как в тисках. Плохо дело, сынок. Я знаю, па, что плохо. Знаю! Он тихо брякнул ими и заскулил. При малейшем движении серебро жгло ему кожу. Бобби ощутил, как на запястьях и выше кандалы и цепи разъедали плоть, вплавлялись в вены. Боль змеями опутывала руки и ноги, а потом, как судорога, как зараза, как чёртова инфекция распространялась по всему телу. Зачем они это делают со мной. Сынок… Чего они хотят?! Чего?! Бобби. Успокойся. Они ничего не хотят, Бо. Это называется — пытки. Пыт…

Там деревья-великаны, Облеченные в туманы, Невидимками стоят; Скалы темные глядят С неба красного — в озера, Беспредельные для взора…

Да кто этот грёбаный римфоплёт?! Кто-то захихикал там, в темноте, противно и мерзко. Зрение у Бобби прояснилось. Он увидел, что там, между клеток, полусогнутыми прятались люди. У них дьявольскими белыми точками горели глаза. Они были разодеты в старые цирковые костюмы, позвякивали бубенчиками и бронзовыми колокольчиками, пришитыми к колпакам и воротникам, к рукавам болеро и разноцветным трико. Один из них, красавец в маске Пьеро и с его же длинными рукавами по пол — когда-то белыми, теперь — землисто-бордового цвета — выбежал из темноты и встал с краю клетки, скалясь в морду Бобби. Второй дзанни, тот, что в костюме, обшитом разноцветными заплатками, изображал носатого Арлекина. Руки у него были по-обезьяньи длинными, лицо — гадливо ухмыляющимся. Прекрасный и ужасный мимы замерли, словно охрана у входа, не обращая внимания на угодливые издевательские смешки у себя за спинами. У Бобби достаточно прояснилось зрение, чтобы увидеть в безымянных пересмешниках Коломбину, Фантеску, Смеральдину — в богатых ярких платьях и карнавальных масках, и хотя он не знал их имён, но вычурный цыганский блеск и искусственные камни в грязных париках и костюмах первыми бросались в глаза — так, что он даже забыл о жирдяе в штанах с подтяжками, что ходил взад-вперёд перед ним, посмеиваясь себе под красный клоунский нос. А потом из тьмы что-то вынырнуло. Скользя, словно змея, сделало кульбит и грациозное солнце. Замерло в стойке на руках, глядя вверх ногами и вниз башкой — с дурацкой усмешкой — на чудовище, закованное в серебро. И сказало: — Приветствую тебя, премерзкий урод, приветствую в лучшем на весь старый запад цирке Харум Скарум! Подходи, не стесняйся. Все любят веселье, воздушные шарики и клоунов! Веселей!!! Над его словами снова рассмеялись. — О… — выбеленное лицо, покрытое толстым слоем пудры и крема, разрисованное чёрными ромбами по губам и под веками, опечалилось. — Что случилось, уродец? Ты не можешь двигаться?! Хохот стал очевидным, Бобби резко повернул голову вбок. Он зыркнул на тех, кто осмелился насмехаться над ним. Что-то прежде незнакомое заворочалось в груди. Слепая ярость. Отголоски первой грозы. — Тебе невесело? — сочувственно пропел тот акробат в чёрно-белом костюме с огромным гофрированным воротником на шее, в шутовском колпаке на голове. — Наш драгоценный уродец, ты же гость за кулисами! Но нет сил смотреть на твою кислую рожу… — Хи-хи-хи, нет сил! — Ха-ха-ха, кислая рожа! — Дай угадаю… тебе одиноко? Бобби медленно приподнял верхнюю губу и оскалил зубы, красные от собственной крови. Он висел на руках, связанный цепями, креплёными на двух прочно врытых в землю стальных столбах. Ситуация безвыходная. Малейшее движение — и серебро жжёт тело до кости. — Эй! — весело сказал акробат и гибко поклонился толстяку. — Бим-Бом, дружок! Приведи-ка кое-кого, чтобы наш волчок наконец улыбнулся. — Наконец улыбну-у-улся… — многоголосо протянули за его спиной. Переваливаясь и гротескно исчезая в темноте, толстый увалень Бим-Бом со своими ржавыми космами скрипуче рассмеялся, а потом заковылял обратно, совсем недолго провозившись в одной из клеток. Кто-то глухо застонал. Стону вторили смешки, его сопровождало заигрывающее хихиканье. Бобби похолодел, когда узнал тот голос. — Негоже такому здоровяку оставаться без друзей! — громко провозгласил акробат и отошёл в сторону, изящно шаркнув носком своей туфли с загнутым носом. — Прошу вашему вниманию… Эмма! Неуклюжий, как пингвин, Бим-Бом выволок в столб света, падающий с потолка, с одинокой жалкой лампочки, её. Эмму. Избитая, в крови чужой или собственной? — он не знал с заплывшим глазом и разбитой губой, над которой тоже запеклась багровая корка, она протащилась следом за Бим-Бомом, упираясь так, что жирдяй шагал вперёд с усилием. Но всё сошло на нет, когда она подняла глаза. Лицо, обрамлённое грязными волосами-сосульками, медленно прояснилось. Она отчаянно взглянула на Бобби. И всё же он здесь. Господи Иисусе, парень, они тебя поймали. — Немного испачкалась, — небрежно заметил акробат, и Арлекин с Пьеро грянули хохотом. Безумные лица — уже немолодые на подтянутых телах — были словно жуткие маски. Они выжидающе смотрели, но Бобби не мог понять, чего именно ждали кроме страданий и боли, вашей боли, детки-детки-детки. Эмма медленно закрыла глаза, и из-под век по щеке — той, что была разбита и раскровлена сильнее — стекла слеза. Она тоже стала красной, смешавшись с кровью. — Они пытали Лору, — дрожащим голосом сказала она, и Бобби поднял подбородок. Тусклое мерцание в глазах по-лунному засеребрилось, ожило. А Трэвис? — Они схватили их обоих и уволокли куда-то, — продолжила Эмма, будто поняв его с полувзгляда. — Ранили Лору ножом, а потом… — она всхлипнула. — О-о-о-о… — Не расстраивайся, милая Эмма. — Давай мы тебя утешим! — Давай мы тебя развеселим! — наперебой обещали голоса, и она яростно рявкнула, сжав кулаки и рванувшись из толстых, но поразительно сильных рук Бим-Бома: — Заткнитесь, мать вашу, сукины отродья! Конечно, они и не думали затыкаться. Наоборот, как звери в клетках, забродили там, за её спиной. И она затылком чувствовала и жалась от страха, понимая, что кольцо сужается. — Хи-хи-хи! — Ха-ха-ха! Они рассмеялись ещё громче, а в голосах уже не сквозила издёвка — она там была. — Покромсали мы невесту… — …покромсаем жениха! А потом Бобби рыкнул. Рыкнул, совсем как заключённые в клетках и вольерах крупные хищники, и рванулся из пут на шее. Выгнулся так, что в позвоночнике хрустнули кости. Цепь не пустила. — Ну-ну-ну. В руке клоуна из пышного рукава появился нож с серебряной ручкой. При виде него Бобби стало нехорошо а когда ему становится нехорошо, он злится ещё пуще. Волчий горловой рык стал громким и вибрирующим. Хэкетт-младший напряг руки, отчего мышцы мучительно вздулись буграми под кожей — но всё это бесполезно, он с места не тронулся. Цепи справлялись со своей задачей и держали его удивительно крепко. Бобби смотрел, как к горлу Эммы поднесли нож. Бим-Бом, отвратительный клоун со слюнявой пастью, заулыбался и медленно притёрся к её щеке своей, измазанной белым гримом, а затем скользким, мокрым языком лизнул Эмме ухо. — Нет… — проскулила она и рванулась из его рук. — Ублюдок. Мерзость. Мразь. Это уже не смешно. Это совсем не смешно! — Правда? — улыбнулся акробат и обошёл её и клоуна, взяв у него нож. Он скользнул к Бобби, и Эмма прекратила ругань, бледнея, когда циркач коснулся его груди ножом, прислонил его к самому сердцу. — Так давай сделаем так, чтобы было смешно…

***

Она слышала, как ублюдки в цирковой форме ржали и издевались, хихикали и хохотали. Они делали недвусмысленные жесты — руками и бёдрами, в их глазах была похоть, когда они волокли её к Бобби Хэкетту, который ничего не понимал — маленький распятый грешник в шкуре зверя. А акробат напевно говорил: — Мы давно хотели посмотреть, как это делают звери. Когда-то здесь было много зверей, Эм-ма. — Он специально делил её имя по слогам, верно, чтоб взбесить. И ему это удавалось. — Ты видишь, какие у нас толстые цепи… — Да-а-а, толстые, — шепеляво прохихихал Бим-Бом. — … и большие клетки. — Больши-и-ие! Кто-то за их спинами — в фиолетовом костюме со звёздами — медленно растянул губы в улыбке, и оказалось, что зубы были все в крови. Эмму передёрнуло. — Ты знаешь, что мы делали с такими, как он, в крепких цепях? — любезно спросил акробат. — Или с теми, кто попадался нам — для них? — Священная добыча! — Развлечение! — Плоть для плоти, — воздел указательный палец вверх акробат и недобро улыбнулся. — Тёплое вместилище. И то, что мы можем посмотреть… — То, что хотим увидеть, — зашептали другие. — Как прольётся кровь. — И семя. Эмма скривилась. Она начинала понимать, о чём они говорили, когда акробат отнял нож от Бобби и подошёл к ней ближе, чтобы полоснуть лезвием по её одежде. Он сделал это, пока клоун держал — и от футболки осталась рваная половина. Бобби взревел, по-тигриному ощетинившись и раззявив пасть, усеянную острыми зубами. Были бы у него кошачьи вибриссы — встопорщились бы. Была бы шерсть — встала бы дыбом. Плечевые мышцы скрутило, он потянул их до судороги. Пытаясь податься ближе к Эмме, потому что, дьявол, не мог ничем помочь, не мог защитить, не мог спасти, ничего не мог! — Мы живём здесь, одни, так долго, — плакал и сокрушался Пьеро, роняя комически крупные слёзы. — Одни… — вторил ему эхом Арлекин, облизывая губы. — Нам хочется любви. — И зрелищ. — Очень хочется. Эмма скривилась и невольно поджала живот, когда акробат коснулся его ладонью и провёл — от рёбер до лобка, сунув палец за край штанов. Бобби ещё не понимал, к чему всё идёт, но она — да. И, содрогнувшись своим мыслям, покачала головой. — У нас тут Ноев ковчег! — громко сказал Бим-Бом. — Каждой твари по паре, ха-ха-ха! — Мы можем и подсократить число! — с энтузиазмом воскликнул акробат и вдруг, словно из ниоткуда, совершенно фокусническим жестом вынул пистолет. — Дамы и господа. У нас есть… серебряные пули! — с улыбкой он нацелился в оборотня. Бобби вздрогнул, когда на него взглянуло чёрное дуло. Эмма скривилась. — Ты блефуешь, урод. Каждое её слово сопровождалось хихиканьем, вот и сейчас они рассмеялись. Акробат хохотал так, что запрокинул голову назад, и так, что на жабо его и на гофрированном воротнике забряцали бубенцы. А потом он выстрелил. — Р-р-р-р-рау!!! Так ревут ягуары, раненые волки или пленённые люди. Бобби откинул назад затылок, так, что на шее выделился кадык. Эмма закричала вместе с ним, будто выстрелили в неё. Она этим криком отрицала, что Бобби теперь ранен — но это было так. Пуля прошла выше колена, вгрызлась в его ляжку, разорвала мышцы. Серебро засело в мясе и теперь лихорадочно жгло. Бобби сразу весь вспотел. — Чего вы хотите?! — выкрикнула Эмма. Лицо было мокрым от слёз, земли и крови. Из носа потекло. Она была так некрасива и так хороша, что, даже агонизируя, Хэкетт подумал об этом и уронил голову себе на плечо, тяжело дыша и стараясь пережить жгучую, нестерпимую боль. — Чего мы хотим… — Чего мы хотим?! — Чего мы хотим! Они смеялись и хохотали, они плакали и мычали. И Эмма с ужасом поняла, что эти люди — психопаты эти сраные — они просто притворялись, чтобы глумиться. Чтобы упасть в самую бездну своих грехов. Они хотят заставить их… — Хотим не только мы, он хочет тоже! — бросил жуткий Бим-Бом и подпрыгнул на месте. — Погляди-ка на его штучку, Эмма-а-а… она уже стоит… Она соображала быстро и даже вжалась спиной в пузо клоуна. Акробат, поигрывая пистолетом в руке, подошёл к тяжело дышащему, взмыленному оборотню, и серебристым дулом коснулся его живота, повёл вниз. Эмма затаила дыхание. Если он выстрелит… если только он выстрелит Бобби в живот… Хэкетт молча оскалился. Зубы казались очень белыми на фоне багрово-сырой от крови кожи. Он вздрогнул и вдруг мучительно, по-звериному застонал, когда дуло упёрлось в чёрную выпуклость между бёдер с алыми подпалинами, а затем, словно фокусник доставал кролика из шляпы, циркач легко повёл рукой по плоти — и оттуда выпал длинный сырой член. Бог ты мой… это хуже всего, что было до. Бобби глухо рыкнул. Хотел бы он себя контролировать, но не мог — когда извитого венами ствола коснулся холодный пистолет, он рыкнул снова — гораздо мучительнее прежнего. Меня лучше просто пристрелить. Эмма так не думала. Даже когда её подвели к нему — не думала. Даже когда рванули за футболку, чтобы сорвать, так, что она едва не задохнулась. Эмму толкнули, и она упала оборотню на живот. Его подрагивающий член лёг ей на грудь. Спрятанная в морщинистой крайней плоти головка коснулась ключицы. Она не думала, что было бы лучше его пристрелить. Раз эти уроды хотят зрелища — будет им зрелище, вот что она решила. Медленно заслонив собой Хэкетта, она подумала, что пришло время возвращать долги. Сколько раз он спасал её? — Я не могу забраться наверх сама, — сказала она тогда циркачам, и те расхохотались, словно Эмма ляпнула глупость. — Хи-и-итрая Эм-ма. Начни сейчас. — У тебя есть язык и губы. — Начни с начала! Суки. Ублюдки. Их бы самих подстрелить, им бы по ногам пройтись пистолетными выстрелами, чтобы плясали, чтобы истекали кровью. Бобби рвано вздохнул, опустил и поднял тяжёлую, возбуждённо набрякшую грудь, когда Эмма заметила, что пистолет приложили к его боку, собираясь стрелять. Она без секунды промедления, смущения, не пустив ни одной слезы ухватилась за багрово-чёрный, точно мраморный из-за выпуклых вен ствол рукой — и взяла его в рот. Всё, что помнила — свист и хохот. Всё, что видела — вспышки света в зажмуренных глазах. Из крайней плоти выросла и толкнулась в корень языка солёно-горькая, острая, волчья головка — и Эмма почувствовала, как Бобби всем телом задрожал.

Where is my love — My indigo

Он ненавидел их всех. Всех, кого видел перед собой теперь слишком ясно. Размалёванные лица. Лица в масках. Лица, обезображенные похотью. Он поклялся в приступе агонии, что каждого здесь убьёт так жестоко, как сможет. Он вспорет брюхо, откусит голову, он выест внутренности, он разорвёт в клочья, вопьётся клыками в лицо… он сотрёт эти ухмылки их же кровью. Это длилось недолго. Закашлявшись, Эмма выпустила вместе со слюной, стекающей по подбородку, предсемя, тоже горькое — и едва не сблевала от вкуса, когда кто-то ослабил цепи, и Бобби рухнул, как колонна, на колени. — О Господи! Она едва отскочила назад, дрожа и глядя на него, словно в первый раз. Была бы шерсть — он был бы всклокочен. Член, подрагивая, жался к животу, оставляя на нём влажный след. Сгорбившись, почти пополам согнувшись и провиснув на запястьях, Бобби не мог ничего сказать. Глаза горят, но взгляд — человеческий — умоляет остановиться. Акробат отошёл в сторону и прицелился ему в лоб. Тогда Эмма всё для себя решила. За них двоих. Им нужно было развлечение. Они хотели тёмной эйфории. Они ждали, как он порвёт её изнутри, как зверски изнасилует, как задрожит и зарычит, завоет, вколачиваясь в избитую девчонку и теряя остатки человечности. И ждали, как с кульминацией, с содроганием выплёскиваясь в неё, зверь возьмёт верх, и оборотень откусит ей голову. Потому что он неправильный, а так не бывает. И потому, что они хотели этого. Крови, пота, секса, похоти, грязи и насилия. Сломать, разрушить, растоптать всё, что чувствовали в этих двух — хрупко-хрустальное и любящее, а самое плохое — глубоко любимое. Эмма подошла к нему и обняла, потому что не хотела, чтобы в него стреляли. …Между ними двумя было так тесно, что Бобби непременно покраснел бы, умей он краснеть… Она стащила кроссовки, сняла джинсы, бросила их в сторону под чужое улюлюканье и неистовый гвалт. Будто птицы галдят на проводах весной. Из одежды на ней оставались только спортивный гладкий топ и трусы. Бобби задышал тяжелее, когда она избавилась от них и неловко закинула ногу ему на талию. …она взяла его за подбородок, и он перестал дёргаться и отворачиваться… Затем села удобнее ему на бёдра и обняла, как не обнимал его никто и никогда. Ей едва хватало ширины рук, чтобы ухватиться за его плечи, но она еле устроилась, а он повозился и сел на коленях так, откинувшись назад, чтобы Эмма смогла опереться о его грудь. … они снова захохотали за её спиной, но она закрыла их собой и заставила смотреть только себе в глаза… — У него большой. — Он её порвёт! — И хорошо, я хочу, чтобы сука ссалась кровью… Бобби ничего не хотел — и хотел всё. Его ноздрей коснулся запах её кожи, её пота и волос. Он отстранился от Эммы и серьёзно посмотрел ей в лицо, выпрямил широкую сильную шею. Без оскала и без горящего взгляда, с плотно сомкнутыми челюстями он был совсем человек. И Эмма шепнула: — Это всё, что нужно сделать, Бо. Она уговаривала его, но он не хотел. Между ними двумя было так тесно, что Бобби непременно покраснел бы, умей он краснеть. Но она взяла его за подбородок, и он перестал дёргаться и отворачиваться. Они снова захохотали за её спиной, но она закрыла их собой и заставила смотреть только себе в глаза. — Это всё, что нужно сделать, Бо. Она не давала воли своему страху и завела руку вниз, лаская выпуклую сырую головку, чтобы ему было легче войти. Им нужна смазка, много смазки. В конце концов, такого партнёра у неё не было никогда — даже по размерам, не говоря о форме. Эмма услышала, как он вздохнул. В этом было страдание. — Это всё, иначе они нас убьют. Демоны бесновались у неё за спиной. Им не терпелось увидеть это. Эмма услышала звук взводимого курка. Бобби подался бёдрами вперёд к её руке и расслабил спину, провисая на руках. Цепи стиснули руки. Кандалы впились в запястья, но ему, кажется, было всё равно. Под ладонью Эммы он откинул подбородок назад, и цепь опала на его кадыке, как ошейник. А потом Эмма приподнялась, опершись о широкую чёрную грудь ладонями — и опустилась, дав ему войти. Повисла недобрая тишина. Бобби широко открыл глаза, уставившись в мягкий, провисающий красно-белый цирковой купол. Он кружился, как детский волчок. Пасть раскрылась, между зубов бессильно вывалился чёрный слюнявый язык. А потом из горла вырвался рокочущий стон. Эмма гулко и некрасиво охнула, не так, как делала это с мужчинами раньше, и не так, как показывали в фильмах, во всех секс-сценах, даже когда героиня должна была мучиться. Член встал враспор; упругий, но мягкий, он вдруг вырос и втолкнулся в неё словно сам, твердея, и дальше Эмма взвыла. А потом посмотрела перед собой и оцепенела. Бобби пялился на неё с таким испугом, что у неё зашлось сердце. За спиной ликовали циркачи. Они хотели её мучений — они их получали. Я его напугала. Он медленно обмякал в ней, испугавшись в ответ, и подался бёдрами назад, чтобы не делать больно. Я его напугала, и сейчас нам обоим будет плохо. — Бобби, всё хорошо, — сказала она, прижав ладонь к его щеке, и ободряюще улыбнулась, хотя внутри всё пылало, как в аду. — Всё хорошо, милый. Она даже не знала, был ли у него кто-то, кроме неё. Он бы сказал, смущаясь — не было. По-настоящему — нет. Так, кто-то пару раз, кому интересно было, на что способен этот огромный дурак Хэкетт, и что у него там в штанах. Эмма словно поняла, что ему было нужно. И сказала: — Мне хорошо. Мне так с тобой хорошо. Он закатил глаза и тихо, гулко застонал. Окреп и вырос, и Эмма даже удивилась — как быстро. Она погладила его по шее — не как зверя, и даже не как мужчину, а нежнее и тише, и почувствовала, как он толкнулся в неё. Смазки было достаточно; член скользил внутри, она стекала по внутренней стороне девичьих бёдер. Не заметив, как, но Эмма и Бобби забылись друг в друге, хотя ему было страшно, а ей — больно. Уткнувшись ему в грудь, между широких мясистых мышц, лбом, Эмма почувствовала, что он носом отодвинул её волосы и прошёлся языком по затылку. Отчего-то это расслабило её, и Эмма выдохнула без прежней саднящей боли: — Бобби… Его никто не звал по имени. В такие моменты — никогда. Но она звала. Он сам не заметил, как ускорился. Багровое окуналось в белое, кровь смешивалась с молоком. И наоборот, белое семя скатывалось по её окровавленным ногам. Ему казалось, он умирал в ней. — Бобби. Хотел бы он сказать её имя. Они почти оглохли, но циркачи и так молчали: смотрели за каждым размашистым движением бёдер, за каждым хлопком, и Эмма, почти пластаясь грудью по животу своего странного любовника, сжала коленями его бока. Теперь ей не хотелось, чтобы он выходил, хотя было больно. Цепи бренчали и звенели. Они жгли руки Бобби, но он напряг мышцы, подтягиваясь в серебряных кандалах, потому что ему не хватало действия. Он покачивался в них, как в качелях. Хотелось сжать её в руках, спрятать, слиться воедино — и он громко, печально завыл, когда подходил к концу. — Бо… Резко стало больно, потому что он вбился до крупного волчьего узла. Эмма непроизвольно сжалась, затем расслабилась — и узел протолкнулся внутрь, встал враспор, тяжёлой опухолью застыл между ног. И застрял там, чтобы она никуда не сбежала. Она заплакала от боли, какой не испытывала прежде, и жалости к нему, царапая чёрную кожу ногтями. И ощутила, как он выплеснулся в неё и застыл, опадая. Эмма. Он уронил голову назад. Просто погиб. Она потрепала его за грудь, пугаясь — но в ответ он едва шелохнулся. Не бойся ничего. Я никому тебя не отдам. Я никому не дам тебя в обиду. Мне сейчас будет так больно. Но я не дам, Эмма. Он заметил странную вещь. В голове было пусто. Только он. Па? Тишина. Эмма застонала и легла ему на грудь, чувствуя, как тянет живот и бока. Бобби ещё не вышел из неё. Ему мешал узел. Она поёрзала и попыталась соскользнуть сама, но Бобби держал её крепко на чёртовом узле. — Ты всё сделал быстро, — всхлипнула она и прижалась губами к коже. Он напрягся, задержал дыхание. Хотел бы он сказать — подожди, моя хорошая, сейчас будет легче. Затем рывком вынул член и набрякший узел, и белое вылилось между ног Эммы. Теперь она была пустой, холодной и липкой, и заплакала, стараясь саму себя утешить. — Ты такой ум… — всхлипнула опять и зарылась лицом в его тело. — …умница. Кто-то ухмыльнулся. Другие захихикали. А затем левая цепь грохнула со столба. Никто не успел опомниться, но Бобби рванул руку так, что кандалы лопнули. Они вонзились ему в кожу, обжигая до кости. — Сукин сын! Кто-то расхохотался. Бобби это хлестнуло, как плеть. Им смешно! Он не знал, что это было от страха. Эмма упала с него и пугливо отползла в темноту, когда он рванул вторую руку и рассёк когтями цепи с ног. Рванулся вперёд. Задохнулся. Со злости заревел. И цепь на шее лопнула. Послышался выстрел. Сердце у Эммы упало от страха, но акробат промазал, и Бобби прыгнул на него — огромная чёрная тень с горящими глазами-точками. Затем был нечеловеческий вопль. Клоун Бим-Бом задрожал, глядя, как Бобби потрошит его товарища, но выхватил серебряный кинжал, зная, что не спасётся бегством. Остальные циркачи попытались раствориться в темноте. Бобби раскачивал и разжимал звенья цепи постепенно не зря всё то время, как был с Эммой. Сейчас он упивался кровью и смертью, погрузив зубы в дрожащую, агонизирующую плоть. Затем смял лапой мёртвого акробата с вываленными из распоротого живота, дымящимися кишками и оторванной головой. И прыгнул на клоуна. Время избавляться от страхов. Эмма смотрела, как он свирепствовал там, под куполом, и цирк наполнился кровью и криками. Звенели клетки. Люди пытались спастись от Бобби в них, но он сшиб двери, и циркачи оказались в западне. Затем кто-то выстрелил в него обычными пулями, но Хэкетту было плевать на боль. Он уже ранен, и не ими, а в самое сердце. Он рвал их когтями и зубами, отрывал головы от тел. И, подняв морду от трупов, торжествующе взревел, когда по его подбородку, капая на грудь, покатилась кровь. Эмма посмотрела на него с широкой улыбкой, а затем расхохоталась. И он счастливо оскалился ей в ответ и зарычал, будто засмеялся. Немного безумия можно и забрать из этого места с собой, так ведь? Бобби тяжело фыркнул кровавыми брызгами, осмотрелся. Он подошёл к Эмме и склонил к ней голову, ткнувшись лобастой башкой в её щёку. — Я тоже люблю тебя, здоровяк, очень люблю, — обняла она его за шею так крепко, что заболели руки. … Они вышли из закулисья и побрели к арене, освещённой софитами. Бобби и Эмма не собирались бросать своих. Он тряхнул шеей, на которой ещё плясал огрызок серебряной цепи. Она поправила джинсы, забрызганные чужой кровью. Теперь это была его девочка, а это был её волк.