Кому одноглазого робота?

      Я успела заснуть в небольшой комнатке с таким же большим панорамным окном, как в гостиной, как я для себя обозначила большую комнату с глобусом. Чтобы лечь на твердой платформе относительно удобно, пришлось повозиться и помучиться, прежде чем я поняла, что проще всего лечь на живот и просто расслабить крылья.       Поверхностный сон прервали громкие голоса за стеной, и если сварливый и хрипловатый голос Рэтчета я узнала моментально, то второй был незнакомым. Я подняла голову с рук, прислушиваясь к их разговору, но разобрать цельные фразы было сложно, и пришлось вставать.       Выглянув из-за двери и щурясь на свет, я рассматривала белого меха с торчащими и похожими на уши сегментами на шлеме и светлыми деталями. Он обнимал Рэтчета, негромко болтая и спрашивая что-то у медика одновременно с собственным рассказом.       — Как все прошло? Выглядишь уставшим до шарктиконов.       Рэтчет выглядел странно довольным и умиротворенным, я его таким ещё ни разу не видела за все это время. Я бы могла поклясться, что ещё немного, и он начал бы мурлыкать, как земной кот, если бы не заметил меня и не принял серьезный вид.       — А кто это? — белый мех тоже отвлекся, глянув в мою сторону.       — Дрифт, это... — Рэтчет явно хотел назвать имя, но вовремя вспомнил, что никто из них не удосужился его у меня спросить в принципе. — Это...       — Ты говорил что-то про то, что привезёшь органика с той планеты.       — Это органик, — тяжело провентилировал медик и, раздосадованный, махнул рукой.       Дрифт глянул на меня, вопросительно раскрыв яркие голубые глаза. Я опустила крылья к спине и шмыгнула обратно в комнату, чтобы не отсвечивать лишний раз и не выслушивать очередные гневные тирады от Рэтчета.       За окном догорал бирюзовый с зеленью закат.       Я сидела на краю платформы, прижавшись спиной к стене, и пыталась разобраться в своих мыслях. Крылья слегка подрагивали от напряжения и неудобной позы, а сердце стучало чаще обычного.              Этот Дрифт выглядел… не таким, как другие мехи, которых я видела. Его движения были плавными, почти грациозными, и в голубых глазах мелькало что-то теплое, любопытное. Но я знала: лучше не вмешиваться. Рэтчет и так на взводе, а я — чужая здесь, для этой планеты, где органики вроде меня — редкость, если не сказать, диковинка.       Голоса за дверью не утихали. Рэтчет что-то бурчал в ответ Дрифту, объясняя, видимо, мою историю, но слова тонули в гуле их механизмов. Я услышала, как Дрифт рассмеялся — чистый, звонкий звук, который эхом отразился в коридоре. Я невольно улыбнулась, но тут же одернула себя.       Прошло несколько мгновений, и дверь в мою комнату скрипнула. Я вскочила, расправляя крылья для защиты, но вошел только Рэтчет, с подносом в руках — энергоновые батончики и какая-то жидкость в контейнере.       — Ешь, пока не уснула снова, — проворчал он, ставя поднос на платформу. Его оптика смягчилась на миг. — Дрифт — мой коньюкс. Не пугайся его. Он… не кусается.       Я кивнула, беря батончик. Рэтчет задержался в дверях, будто хотел сказать что-то еще, но лишь вздохнул и ушел. Город за окном вдруг погас, будто кто-то щёлкнул выключателем. Сквозь панорамное окно я видела бескрайний космос. Миллиарды мерцающих точек, словно разлитые чернила на бархатной ткани мироздания.       «Может, здесь не все так плохо», — подумала я, жуя. — «Может, даже найдется место для крылатого нечто».       Но сон не шел. Мысли кружили вокруг новых лиц и неизбежных вопросов.       Я переставила поднос на пол и легла на платформу так, чтобы было хорошо видно окно. На темном небе плескались зелёные и фиолетовые всполохи, перетекали из скользящих и растворяющихся лент в вытянутые и тянущиеся в разные стороны дуги, распадались на мелкие пучки гаснущих столбов света.       Мое первое в жизни северное сияние. Смешно, что застала я его далеко не дома.       Отрубилась я, кажется, прямо с недоеденным батончиком в руках. Вышло довольно неловко, учитывая то, что ночью кто-то зашёл и укрыл меня подобием пледа из странного плотного материала, в меру тяжёлого и хорошо хранящего тепло.       Остатки вчерашнего ужина я прихватила с собой, пока как можно тише выходила в коридор с подносом, прислушиваясь к звукам в помещении и пытаясь наугад определить, где же может тут быть кухня и имеется ли она вообще.       За первой дверью обнаружился кабинет Рэтчета, за другой был слышен мерный шум, как я поняла, от спящих ещё мехов, и только с третьего раза нашлась кухня. Ее я опознала по столу с несколькими стульями без ножек за ним, стоящими по периметру шкафчиками с приборами и недопитому кубу энергона.       Я положила контейнер с невнятным содержимым на стол, постояла в раздумьях, решив все же поесть, как нормальный человек, и попробовала забраться на стул. Тот качнулся, и я опять упала, не успев выровняться и сохранить равновесие.       — Уже проснулась?       Первым позывом было вскочить и отпрыгнуть куда-нибудь в угол, но Дрифт так по-доброму улыбался, особенно глазами, что ему хотелось верить.       Он показал, как управляться со стульями, и уже спустя пару минут мы вдвоем сидели за столом. Дрифт открыл куб энергона и неторопливо пил, пока я доедала вечерний батончик, кидая на него любопытные взгляды и тут же смотря в другую сторону, если вдруг получилось поймать его взгляд на себе.       — Как тебе? — просто спросил он.       — Что именно?       Дрифт неопределенно повел рукой, одновременно указывая будто бы и на кухню, и на город за стеной, и на энергон, и на все в целом.       — Наверное, непривычно и страшно?       Я кивнула.       Мы помолчали ещё какое-то время. Тишина не казалась гнетущей, как ни странно.       Потом он спросил, как меня зовут, и я впала в очередной ступор, перебирая в памяти те краткие пятна воспоминаний, в которых я была полностью уверена.       Дрифт, похоже, понял все и сам.       — Наверное, у органиков совершенно иные имена, все равно пришлось бы думать новое, — тихо произнес Дрифт, словно боясь спугнуть робкое воспоминание. — Ничего страшного. Имя — это всего лишь звук, которым тебя отличают от других. Можно придумать его заново. Какое имя тебе нравится?       — Я… Я не могу вспомнить, — я задумалась, прислушиваясь к своему внутреннему голосу. В голове всплывали обрывки фраз, какие-то мелодии, но ничего конкретного. Пустота. — Давайте с именем позже решим, все же довольно серьезное дело. К нему надо прийти обдуманно.       Дрифт кивнул, понимающе хмыкнув.       — Тогда как насчет прозвища? Что-то временное, пока не определишься с настоящим именем. Так будет проще обращаться к тебе, а тебе — привыкнуть к себе новой.       Я задумалась. Прозвище… Это звучало как компромисс. Не серьезное, но все же что-то, что давало ощущение идентичности.       — Ну… — произнесла я, медленно подбирая слова. — Не знаю, правда. Тяжело думать.       — Что ты нукаешь? — донёсся недовольный голос внезапно появившегося в дверном проёме Рэтчета.       Я вздрогнула от неожиданности, а Дрифт бросил на Рэтчета предостерегающий взгляд, который тот, кажется, проигнорировал. Медик всегда отличался бесцеремонностью, и сейчас, похоже, не собирался отступать от своих привычек.       — Она пытается придумать себе прозвище, — пояснил Дрифт, стараясь сгладить неловкость ситуации. — Чтобы было проще, пока настоящее имя не вспомнится.       Рэтчет фыркнул, скрестив манипуляторы на груди:       — Прозвище? Зачем тратить время на ерунду? Лучше бы мозги напрягла и вспомнила уже что-нибудь полезное! Хотя чего это я… Учитывая состояние ее процессора, это практически нереально. Дадим серийный номер и пойдет, нашли проблему здесь мне!       Его слова, словно ледяной душ, окатили меня. Я и так чувствовала себя потерянной и уязвимой, а Рэтчет, как нарочно, вбивал еще один гвоздь в крышку моей души. В глазах защипало, и я отвернулась, чтобы скрыть подступающие слезы. Дрифт, кажется, заметил мое состояние и попытался вступиться, но я его не слушала. В груди начала нарастать странная теплота. Аккуратная, обволакивающая все тело, спокойная. Она даже как-то помогла расслабиться и избавиться от слёз.       — Праймус, Дрифт, тебе заняться нечем? — перешёл уже на него Рэтчет.       Руку обожгло импульсом резкой жаркой боли. Звук моего вскрика смешался с грохотом, и на стол полетели горячие ошметки батончика.       Я моргнула и машинально стерла несколько капель энергона с щеки.       На ладони затухали последние лоскуты огня.       Я уставилась на свою руку, не веря глазам. Огонь? Я создала огонь? Откуда во мне это? Паника начала подступать новой волной, смешиваясь с остатками обиды и растерянности. Я совершенно не понимала, что со мной происходит.       Дрифт отшатнулся, его оптические сенсоры расширились от удивления. Рэтчет замер, разинув рот, казалось, впервые в жизни лишившись дара речи. В тишине кухни отчетливо слышалось лишь гудение оборудования. Я чувствовала на себе их взгляды, полные недоумения и, возможно, даже страха.       — Что… Что это было? — наконец пробормотал Дрифт, нарушив молчание.       Я пожала плечами, не зная, что ответить. Как я могла объяснить то, что сама не понимала? В голове царил сумбур, обрывки воспоминаний смешивались с новыми, пугающими проявлениями. Я чувствовала себя бомбой замедленного действия, готовой взорваться в любой момент.       Рэтчет опомнился первым. Его взгляд, в котором только что плескалось изумление, вновь стал холодным и профессиональным.       — Интересно… Очень интересно, — пробормотал он, приближаясь ко мне. — Полагаю, нам потребуется более детальное обследование. И, возможно, несколько тестов.       Я отступила на шаг, инстинктивно пряча руку за спину. Я не знала, чего ожидать от этих тестов, но нутром чувствовала, что ничего хорошего они не принесут. Я не хотела быть подопытным кроликом. Я хотела вспомнить, кто я есть, и понять, откуда во мне эта сила.       — Рэтчет, Рэтчет, отключай режим безумного учёного, — Дрифт подскочил и взял его за руку, стараясь затащить в объятия и усадить его на свой стул.       — Какой безумный учёный? — фыркнул медик, но поддался прикосновениям Дрифта. — Это угроза безопасности! И ее корпусу как минимум.       Рука болела, как после ожога, я трясла ей, пытаясь хоть как-то охладить, потому что на ощупь металл и в самом деле оказался почти раскаленным.       — Давай разберемся со всем после того, как ты хотя бы заправишься. Вчера отказался, так что сегодня точно надо.       Дрифт дал медику куб энергона с полки, дождался, пока тот смерит всех презрительным взглядом, явно говорившем, что он все равно сделает все так, как считает нужным, и лишь тогда выдохнул.       — Ты рассчитывал, что если мы столкнулись с такой ситуацией, то у неё не будет никакой даже самой захудалой способности?       — Было бы намного проще, если бы это не было ее способностью, — буркнул Рэтчет.       Я вновь почувствовала, что не знаю слишком огромного количества таких простых вещей, что они даже и не думают пояснять.       — Что за способности?       — Тесты все равно будут, — не преминул повториться Рэтчет, — все вопросы потом.       Я бочком выскользнула в коридор, задела крыльями дверной проем и тихо зашипела. Дрифт вышел следом, оставив медика допивать энергон в одиночестве.       Встав в коридоре, я вновь осторожно ощупала ладонь. Та наконец остыла, но на касание отдавала жгущей болью.       — Рэтчет обязательно разберётся, что к чему, ему просто нужно немного времени.       — Или много, — я тихо вздохнула и хотела было идти обратно в комнату на платформу, чтобы просто привести мысли в порядок, но Дрифт предложил пройтись и осмотреть хоть ближайшие места в городе, пока Рэтчет остывает.       Это показалось куда более интересным, чем сидеть у медика под сканером.

***

      Глэтчер смахнула со стола несколько лишних стилусов и датападов в ящик, ставя на освободившееся место учебный модуль в виде шлема кибертронца в натуральную величину.       Она порылась по столешнице в поиске накладных игл, оглянулась рассеянно, осматривая бардак в комнате, и разочарованно опустила острые крылья. За время перекладывания вещей с места на место нашлись припрятанные крийи, старый разбитый комплект игл и несколько пыльных запасных батареек для учебного модуля. Пока она не заглянула на верхние полки, вставая на самые супинаторы, чтобы дотянуться и пошарить по ним рукой, в процессор не пришла простая мысль о том, что она должна была сложить иглы как можно ближе к модулю.       Стукнув себя ладонью по визору, Глэтчер встряхнула модуль, и из его основания выпали сложенные иглы.       Накладные иглы привычно встали на пальцы. Глэтчер проверила, чтобы те держались под правильным углом, и склонилась над модулем, выискивая нужные точки под затылком для подключения.       Плавное движение, и голографическая пластина поддается, открывая пять узких отверстий, расположенных горизонтально.       Иглы скользят в пазы. Мягко, осторожно, без резких движений.       Глэтчер прикусывает кончик глоссы и сгибается в кресле почти под невозможным и болезненным углом, чтобы иглы упёрлись в стенки процессора и подключились к нему.       Показавшийся громом стук в дверь доводит до нервного движения, и модуль противно пищит, сворачивая голограмму.       Пациент дезактивирован. Попробуйте ещё раз       Не дав модулю даже скрыть всплывшее окно, Глэтчер пихнула его в стопку коробок-учебников и бросила к нему же иглы.       — Чего, опи? — она выглянула из комнаты, уже и так зная, кто мог так деликатно и вежливо постучать в дверь, чтобы потом зайти в комнату так, будто ему можно было входить куда угодно.       В дверном проёме стоял Скайфайр, его массивная фигура заполняла весь проход, но движения были осторожными, как всегда. Он держал в манипуляторах датапад, который, судя по мерцающим индикаторам, был набит почти до отказа. Окуляры бота скользнули по комнате, отмечая хаос: разбросанные инструменты, стопки планшетов и тусклый свет от забытого экрана, напротив которого стоял покрытый тонким слоем пыли проектор.       — Глэтчер, — начал он ровным, но тёплым тоном, — я скачал пару интересных статей. Ты выглядишь… уставшей. Что-то не задалось?              Она фыркнула, скрестив руки на груди, и отступила, пропуская его внутрь, аккуратно пряча иглы. Он осторожно положил планшетки на край стола, избегая свалить что-нибудь ещё."Конечно, он всегда такой собранный, — подумала она, — а я тут копаюсь в хламе, как новичок».       — Задалось, опи, просто… отвлекли, — буркнула она, подхватывая с пола одну из батареек и вертя её в пальцах. — Этот модуль — сплошное разочарование. Надо его починить, чтобы проектор мог снова показывать чертежи. Думала, подключу кабель, и вуаля, все готово, пойдет работа. А он пищит и выключается, как будто я ему ногу прострелила.       Скайфайр кивнул, не торопясь садиться — его присутствие само по себе успокаивало. Он взял датапад и быстро пробежался по экрану, проверяя логи.       — Возможно, калибровка сбита. Давай я помогу. В конце концов, мы все учимся, даже если процессор говорит обратное, — его оптика блеснула юмором, и Глэтчер слегка натянуто улыбнулась.       Проектор протерли, Скайфайр покопался неуклюжими с виду пальцами в его внутренностях, и прибор одобрительно заморгал, настраивая четкость картинки.       — Я схожу до библиотеки, — мимоходом добавила она, с почти равнодушным видом перекачивая статьи себе и просматривая их по диагонали.       — К ужину будешь?       Глэтчер пожала плечами. Помолчав, мех тихо вздохнул и подошёл к двери.       — Я оставлю энергон, сам буду на крыше.       — Ага, опи, — она кивнула, даже не глядя в его сторону.       Стоило Скайфайру выйти за дверь, как она выхватила учебный модуль, иглы, сунула их к коробкам-книгам в сумку и перелезла через подоконник. Встала с уличной стороны на тонкую кромку окна, окидывая взглядом оживленную улицу под собой.       — Заправиться не забудь! — крикнул Скайфайр, заглядывая в комнату.       Глэтчер прыгнула. Вокруг с загудел воздух, а многоэтажные дома и летающие такси смазались в узкие полосы. Она расправила узкие острые крылья, выравнивая угол и активируя двигатель, отозвавшийся ровным гулом.       Под сервоприводами остались боты, которые отсюда, с высоты, были не больше смешных разноцветных точек, транспорт и нижние этажи домов.       Маршрут до архива был отточен до такой степени, что она могла лететь, даже не задумываясь о том, куда направляется. Сначала прямо до первого крупного перекрестка, потом свернуть, как к библиотеке, и только потом через низкие жилые дома метнуться к зданию с неприметным, уходящим глубоко под землю лифтом.       В Иаконе находился крупнейших на Кибертроне федеральный архив. Колоссальный комплекс, интегрированный в цифровую экосистему, где каждый документ, будь то рукопись, фотография или аудиозапись оцифрован, каталогизирован и снабжен метаданными. Здесь работали лучшие архивисты и историки Кибертрона, которые не только поддерживали целостность данных, но и разрабатывали новые методы поиска и анализа информации. Миллионы сервоприводов, управляемых сложными алгоритмами, перемещали данные между хранилищами, обеспечивая быстрый и бесперебойный доступ к любому файлу. Здесь хранилась история планеты во всем ее многообразии: от древних мифов и легенд до новейших научных открытий и политических дебатов.       Особое место занимал Зал Исторических Записей, где в голографической форме воспроизводились ключевые моменты прошлого. Можно было стать свидетелем подписания важных договоров, наблюдать за работой великих ученых или почувствовать атмосферу массовых торжеств.       Но Глэтчер интересовал отдел с физическими носителями, напоминавший библиотеку. Ряды стеллажей, уходящие в перспективу, были заполнены фолиантами, свитками, пергаментами и даже каменными табличками. Воздух был пропитан запахом старины и пыли — запахом, который Глэтчер находила успокаивающим. В этом архиве времени информация хранилась не в виде безликих нулей и единиц, а в осязаемой форме, неся на себе отпечаток рук тех, кто ее создавал и хранил.       Глэтчер прошла мимо рядов голографических проекций, оживляющих древние манускрипты, демонстрируя процесс их создания и чтения. Она искал определенный сектор, где должен был находиться Ревайнд.       Архивариус нашелся в более новом секторе, где на полках уже стояли рядами и стопками привычные коробочки с информацией. Глэтчер подошла ближе, заявляя о своем присутствии громким приветствием:       — Мы к вам с хорошим настроением! Здравствуй!       — Что-то ты подозрительно весела, — по-доброму ответил мех, отрываясь от прочтения датапада. — Опять использовала окна не по назначению?       — Если уходить в философию, то отличия никакого. И то, и то — отверстие. А как каждому их использовать — их дело.       — По философии, как ты выразилась, тогда в мире наступит хаос, — Ревайнд окончательно отвлекся от планшетки. — Начала изучать что-то помимо мнемохирургии и истории? Похвально.       — Да нет же, просто настроение хорошее. Мысли так и летят в разные стороны, — Глэтчер в два шага подошла в раздвижным дверям. — Проводишь к Хромедому?       Архивариусу пришлось лишь последовать за спутницей, тихо усмехнувшись. Сказанное было не вопросом, а приглашением. Они прошли между стеллажами к небольшому закутку со столом, парой стульев и большим проектором напротив белой стены, где и сидел Хромедом, увлеченно сортируя старые кассеты.       Едва завидев Ревайнда, он оживился и приглашающе расправил манипуляторы, так что архивариус буквально вспорхнул к нему в объятия, прижавшись щекой к грудной панели. Более крупный мех наклонился ближе ко второму, который потянулся навстречу, и не рассчитав, они стукнулись масками с характерным шумом. Глэтчер показательно фыркнула, напоминая, что они в помещении не одни.       Она достала модуль из сумки, по-хозяйски ставя его на стол рядом с проектором.       — С этой штукой опять одни проблемы.       Хромедом нехотя отлепился от Ревайнда и придвинул стул ближе к столу, повертел коробку в руках, активировал голограмму.       — Пока работает.       — Естественно. Он начинает барахлить только тогда, когда я в него иглы вставляю.       Мнемохирург хмыкнул, выдвинул свои иглы и наклонился над модулем, привычно и в пару секунд завершил весь процесс подключения к процессору, о чем громко возвестил сам модуль.       — Все получается, — заметил он и, для чистоты эксперимента, повторил процедуру ещё несколько раз, пока Глэтчер нацепляла накладные иглы и пыталась повторить его угол наклона манипулятора.       Покопавшись в кассетах, Ревайнд достал из общей кучи одну старую и потрепанную. Повертел, не нашел на ней никаких приписок и подключил к проектору. Изображение появилось не сразу. Сначала на экране плясали серые помехи, потом пробился тусклый свет, и проявились очертания. Цвета выцвели, картинка дергалась, но разобрать происходящее было возможно.       Закадровый голос был хриплым, но с элементами воодушевления:       — Эмпурата, — вещает монотонно он, — это не просто казнь, это очищение. Символическое отделение порока от тела социума. Камера медленно скользит в сторону, чтобы показать прикованного к платформе меха, на его фейсе проносится целая гамма эмоций: страх, обреченность, паника.       Голос продолжал, словно зачитывал сухой отчет:       — Грехи его многочисленны. Обман, коррупция, предательство идеалов Кибертрона. Он запятнал свою честь, осквернил святыни прогресса. Его пример должен стать уроков для всех, кто пойдет против воли народа.       Платформа начала медленно подниматься. Неизвестный пытался что-то сказать, но рот его был зажат стальной скобой. Он дергался, стараясь вырваться из оков, его движения становились все более отчаянными. Кажется, по металлическому фейсу начали течь слезы, но увидеть точно не получилось: камера перешла на показ инструментов: блестящие, новые, будто только с завода медицинского инструментария. Но это были не принадлежности опытного хирурга. Пила, щипцы и мелкие лезвия, расположенные на стерильном стальном столике.       Ревайнд заскочил на стол и стукнул по боковой панели проектора, пытаясь достать кассету. Прибор не поддался, а на визоре Хромедома застыло странное выражение равнодушия, смешанного с горечью. Он наугад закрыл визор Глэтчер ладонью, но не попал, и она отодвинулась, глядя на стену с растущим интересом.       — Отсутствие конечностей, — вновь говорит ученый, — это знак отличия, вечное напоминания об их преступлениях. Они станут изгоями, живыми памятниками правосудия.       — Правый манипулятор — символ власти и влияния, будет отделен первым, — вдруг заговорил второй, высокий и неприятный, голос со стороны. Его обладателя видно не было. — Затем левый. Инструмент обмана и коварства.       Камера, начавшая дрожать из-за молодого и неопытного хроникера, переключилась на следующий этап — сама эмпурата.       Пила взвизгнула, вонзаясь в металл. Искры полетели в стороны. Приговоренный издал приглушенный крик боли, зажатый скобой, но никто не обратил на это внимания. На экране крупным планом показали отрубленную руку, лежащую на стерильном столике. Второй ученый — низкий мех темных оттенков зеленого — взял ее, внимательно осматривая, словно эксперт, оценивающий качество товара.       — Обратите внимание, — вдруг произнес он, — на следы коррозии и износа. Это результат злоупотребления возможностями, которые дает каждому правительство, пренебрежения своими обязанностями.       Камера вновь вернулась к фейсу меха на платформе. Невозможно было разобрать, что он чувствует. Боль? Раскаяние? Страх? Его оптика, наполненная ужаса, была на грани отключения.       После отсечения второго манипулятора внесли две уродливые клешни, которые установят вместо отрубленных конечностей. Их металлический блеск казался неестественным, чужеродным.       Подготовка к имплантации клешней началась незамедлительно. Движения ученого были точными и выверенными, но делал свою работу с характерным безразличием. Ассистенты подавали необходимые инструменты, следя за каждым жестом.       Нейроинтерфейсы, тонкие как паутина, вживлялись в корпус. Налаживалась связь между механическими конечностями и искрой, создавая искусственный синапс.       Наконец, клешни были на месте. Вживлены, закреплены.       — Теперь будет произведено вскрытие шлема для пересадки процессора, — после долгой тишины заговорил закадровый голос. На этом моменте помехи усилились, скрывая изображение. Экран замерцал, рассыпаясь на хаотичные пиксели, прежде чем полностью погаснуть.       Ревайнд достал кассету из проектора и писал на ней что-то мелким почерком. Запись длилась едва ли больше пяти минут, учитывая скорость перемотки некоторых моментов, но тишина за это время повисла тяжёлая.       — Дай сюда, — архивариус забрал у Хромедома все оставшиеся кассеты и начал разбирать их уже самостоятельно, будто игнорируя пустое и застывшее выражение на фейсе мнемохирурга, которое хорошо читалось даже по одному только визору.       — Какая. интересная запись, — наконец протянула Глэтчер.