ОВЕРДРАЙВ-44

□ □ □ □ □ □ □ □ □ □

Нет ничего хуже военных. Всегда если начинается какое-то дерьмо, то вероятность того, что это случилось из-за вояк, равна девяноста процентам… ладно, может, он выдумал эти цифры, но Хисока на своей шкуре знает, что большая часть всякого дерьма, которое он встречал на пути в своей жизни, включая, иронично, Каффку и иже с ним, была повязана с военными, и, как бы забавно это не звучало, со вполне конкретным военным, имя которому — Первый Принц Бенджамин. Но будет несколько нелепо корить лишь его одного, потому что Бенджамин, как и прочие вояки, которых он видел, лишь продукты своего окружения. Они будто огромная раковая опухоль, грызут сами себя, порождая новых милитаристских фанатиков, и это дерьмо все никак не хочет остановиться, разрастаясь и разрастаясь… Корпоратократия, царящая в Гойсане, является аналогичным продуктом военных. Ассоциация может сколь угодно говорить о том, что они-то, мол, действуют с мирными целями, и вообще госпожа Чидль несет свет просвещения в эти дикие земли, но одно ясно — они такие же наемники, как и те, кто не прячется за красивым фасадом, а потому все в Гойсане сгнило, начиная снизу, где обитают крысы, и заканчивая верхушкой, где сидят господа в кожаных кабинетах. А разница-то где, разница? А нет разницы! Потому, когда после унылого долгого похода они выходят на фронтир — это один из тех фронтиров, за которыми следует нечто непредсказуемое и крайне опасное, о чем люди на кухнях говорят полушепотом, а вояки мечтательно облизываются, предвкушая, как ворвутся туда и устроят очередные проблемы всем и вся, а еще понастроят банановых республик впридачу — Хисока вообще не удивлен, что видит несколько отрядов, посланных корпорациями, которые, как это и полагается крысам, сошлись в одну стаю и пытаются махаться с аборигенами, которые такому вторжению не особо-то и рады. Ах, безнадежный фронт. Какая прелесть. Какое счастье, что Хисока — не военный, иначе бы он точно свихнулся и пошел бы с бравым отрядом на верную смерть… ну и так далее. Боги, какой ужас. Корпорации — те же военные. Сплошь проблемы! И платят точно также дерьмово! Местечко, куда они под руководством Биски прибывают, называется Рубикон. Не самая примечательная область, стоит признать, стоит засуха, никаких речушек нет, лишь какой-то одинокий подземный колодец, и пески… да, чуть подальше зеленушка начинается, но вот до этого сплошная пустыня, и это желтое зрелище вгоняет в тоску не меньше, чем лес, где им всем (ну, почти всем, потому что Биски и Морена ловко выкрутились из передряги, чертовы ведьмы) насрали в мозг. Но, возвращаясь к пустыне, несмотря на унылое окружение, тут все же есть кое-что, что привлекает внимание — огромная башня вдали, такая высокая, что ее шпиль пожирают облака. Когда они все смотрят на это торжество древней архитектуры, Биски, как единственный человек, что действительно готовился к экспедиции (а еще, может, в ней просто умер неплохой экскурсовод), гордо объявляет: — Это — Небесный Коридор. И куда этот Небесный Коридор ведет, позвольте поинтересоваться? Прежде чем подойти ближе, Куроро вдруг шепчет жарко им на ухо: — Сначала договоритесь с местными солдатами, а потом я подойду ближе. — Опа, что за спонтанный побег? Куроро смотрит на Хисоку иронично, и тот закатывает глаза. — Только не говори, что ты и у них что-то спер в Гойсане. — Я много что крал. Но, скажем, моя репутация слегка бежит впереди меня… Некоторые люди хорошо умеют читать по лицу, — он загадочно улыбается, и Хисока думает, что это херня, а не объяснение. — Я подойду попозже. Позовите меня. — Признавайся, что ты свистнул, иначе так дело не пойдет, — в диалог влезает Биски. — Ну-у-у… Не обворовывайте караваны с оружием, чтобы потом их продать, даже если вы в депрессии и воровство у вас в крови, нет, правда! Оказывается, его лицо на многих плакатах розыска. Логично, что Куроро не хочет особо светиться, но Морена загадочным тоном вещает: — Если мы договоримся с их командиром, то скажем, что ты на исправительном наказании. Они такое дерьмо просто обожают, — о да, вояки же. — А выплатим ущерб из казни Какина… Хотя, дорогой данчо, я не думаю, что эти люди вспомнят какие-нибудь плакаты. Нет, правда, у тебя не настолько запоминающееся лицо, если ты скроешь татуировку на лбу. Но решают не рисковать. Первые, кого они встречают на подходе к лагерю — четыре солдата. От стильной униформы корпораций остаются разве что сапоги и штаны, видавшие и лучшие времена; четверка играется в маджонг, и Хисока уже издалека видит, как все отчаянно жулят, что, наверное, придает игре в этом безнадежном месте эдакого флера, ведь иных развлечений тут и нет. Стоит им сделать еще один шаг, как самый главный из них поднимает голову и щурит глаза, неодобрительно смотря в их сторону. Солдаты тянутся за оружием, но Биски демонстрирует им карточку охотника. Погодите, она реально несла ее все это время? Во дела. Вид красно-белой карточки вынуждает солдат опустить оружие, и, когда они подходят ближе, окружая столик, то тот солдат, что оглянулся на них первым, сетует: — Не могу поверить. Вы как тараканы, даже сюда добрались. Опять будете отнимать ресурсы, оправдывая это нуждой общества? — Ой, а как вы догадались? — Биски невинно хлопает глазками, используя свое очарование на полную катушку. Для кого-то вид симпатичной молодой женщины тут уже как услада, а потому ее миленькое поведение мгновенно переманивает на свою сторону двух из четырех игроков, которые тут же ей очаровательно улыбаются и приподнимают разрисованные каски. — Но мы тут ненадолго, не беспокойтесь. Есть возможность встретиться с вашим руководством? — Он охотников терпеть не может. А вы тут все профи, да? Хисока вдруг отстраненно понимает, что он тоже входит в число лицензированных представителей ассоциации, что, несомненно, иронично, что он не делал практически ничего; в итоге от обязанностей нести слово Чидль в массы свободна только Морена. Последняя мгновенно это улавливает. Она выразительно смотрит на Биски, потом переглядывается с Хисокой — тот знает, что она готова использовать не только точно такое же очарование, но и еще парочку козырей, которые помогли ей в свое время манипулировать кровожадной дикой шайкой на «Ките», устраивая хаос — и следом подходит к солдату и наклоняется. Бюст навыкат, ресничками хлоп-хлоп, если бы не шрам — ну прямо ангелок, хотя с рубцом ей даже идет, это даже Хисока способен понять. Есть вот… такие шрамы, которые делают тебя лишь краше, и ее — из таких. Она заправляет прядь за ухо и невинным голоском, будто она вовсе и не мечтала до этого об уничтожении мира, хаосе и анархии, смерти всем королевским особам и связанным с ними, и так далее, и так далее, нужное подчеркнуть, шепчет: — Не беспокойтесь. Несмотря на то, что тут есть охотники, тут есть и люди из тех слоев Гойсана, которые вы, корпораты, обычно игнорируете, хотя сами оттуда вышли… — голосок у нее томный, глаза темные, она ведет пальчиком по глотке солдата, и тот смотрит на нее, очарованный. — Так что мы понимаем вашу нелюбовь к ассоциации охотников, но, поверьте, мы тут проездом… И вообще спланировали экспедицию, чтобы забрать нечто, что поможет не только господам нашим, что поедают деньги с двух концов, но и помочь остальным… Поверьте, это я как представитель господина Хитклиффа говорю… Кого? Солдат же моргает немного нелепо. — Панда? — Ой, вы знакомы? Как хорошо. Да, именно Панды. Что за Панда? Кто вообще назовет себя подобным образом? — Так что дайте мне поболтать с вашим командиром, я его быстро уломаю, а вам за помощь мы выбьем с империи Какин кое-какие преференции, только подайте списочек… Дальше следует некоторая бюрократическая гадость, которую нормальный человек назовет подготовкой к грядущему; Морена качественно, как это и полагается лидеру уничтоженной кровожадной шайки, которая все же следовала ее указам, заговаривает солдатам зубы, а когда один поднимается, чтобы проводить ее в лагерь, она подмигивает остальным и следует за ним. Вот ведь лисица! Хисока поражен. Он и сам был мастаком болтать так, что остальные верили, все же, когда у вас мать актриса, а вы сами понимаете тонкости человеческой психологии, то опыта у вас в аккуратном размещении лапши на уши у вас имеется, но тут прямо какой-то иной уровень. В Морене умерла хорошая актриса. Может, предложить ей? Но ведь высмеет, скажет, мол, режиссерам шрам не нужен, а я без него — сама не своя. И это будет справедливо. Она не возвращается из палатки командира долго, но назад приходит солдат, который говорит, что группу Биски допускают в лагерь, но не дай бог они позарятся на их пайки, головы не сносить. Хисоке почти оскорбительно это слышать, потому что у него вкусы лучше, чем питаться дерьмовыми армейскими обедами, но он все равно очаровательно улыбается, и, поддавшись игривому настроению Морены, обещает, что ничего плохого они не сделают, и, если что, он вообще болен зобаэ, потому может питаться своим мясом, ну и коллег угостить что уж тут! Демонстративное покусывание руки вводит солдата не то, что в ступор, а в легкую панику. Слухи летят быстрее чумы, потому в лагере на них смотрят не как на врагов, что пришли позариться на те самые пайки, а как на сумасшедших, то есть со страхом и неким уважением. Хисока только растягивает губы в ухмылке шире, когда Биски и Леорио одновременно пихают его локтями в бок. — Это ты лихо придумал! Надо же! Биски, как и любая охотница с опытом, знает, что шуточка у Хисоки пусть и глупая, но имеет под собой основание; возможно, Фугецу и правда послала его сюда не только как боевую единицу, но и как запасной паек, что было бы смешно, но немного грустно. Хотя куда там этой Фугецу до него, у нее там сейчас Какие-То Придворные Интриги, ну, знаете, обычные вещи для монарших особ. Леорио же смотрит на него, будто он сморозил самую тупую вещь в мире (в целом, так и есть). — Никогда так больше не шути. — А это и не шутка, — огрызается Хисока. — Я думал об этом на тот случай, если у нас закончатся ресурсы. Человеческое тело вполне может обеспечить себя водой на какой-то период, а так как я постоянно регенерирую, то из меня выйдет отличный запасной паек. Но ты особо не расслабляйся, я не дам так просто отчекрыжить от себя кусочек, сначала вы попытаетесь меня поймать. — Да было б чего в этом сложного, — категорично фыркает Биски, и в этот раз в нее впивается два крайне подозрительных взгляда. Что бы это могло значить, а? В итоге, она гордо отчаливает куда-то… делать определенно что-то важное, потому что это Биски, и Леорио с Хисокой остаются наедине. Они смотрят друг на друга (Хисоке не нравится быть ниже; он всегда был ниже, конечно, но сейчас как-то уж слишком… слишком ниже!), потом пожимают плечами. Нет, все же, Леорио такой очаровашка. Еще бы не орал так сильно на безобидные шутки, цены бы ему не было, но в этом тоже есть своего рода некоторое очарование… Но нянчиться друг с другом они не желают; Леорио решает нагнать Биски, потому что чувствует, что та начнет использовать свою харизму и милую внешность на полную, чтобы выяснить вещи, которые нормально никто никому не скажет, и Хисока остается один в совершенно незнакомом лагере… полного вояк. Ну просто замечательно. Он закатывает глаза, поднимая глаза кверху, но солнце все так же молчаливо, а кроме него тут слышно лишь галдеж солдатни. Наверное, это какое-то крайне тонкое и ироничное проклятье, иначе он не может объяснить, почему судьба так против, чтобы он просто не оказывался в местах, где ему неуютно. Потому Хисока решает пойти за Куроро, чтобы тот перестал сидеть в кустах, словно какой-то дикий зверь, желающий наброситься на оставленную людьми еду, да вот все никак не решается. Если уж на них так накинулись, то понятно, почему он решил не искушать судьбу. На самом деле, одно из немногих рациональных решений господина Люцифера, который столько херни натворил, что иногда даже Хисоке становится как-то очень неловко в его группе, мол, а кто из них настоящий псих: они ли Куроро? А ответа на это и нет. Но пока он бродит по окрестностям, пытаясь понять, куда именно запропастился Куроро (и как ему удалось скрыться так хорошо в пустынной местности, где растительности кот наплакал), Хисока слышит позади эдакий робкий шажок и шарканье ножкой, а когда оборачивается, то над ним нависают две здоровые высокие фигуры, которые в обычное время не сулили бы ничем хорошим, но дело в том, что обе эти рожи Хисока крайне хорошо знает… Одну он бы просто не хотел видеть, вторая просто наглая и так и просится, чтобы в нее случайно ударил кулак. Вот просто как чудо — рука сама потянулась! Они словно парочка с какого-нибудь комедийного дерьмового стендапа, один высокий, второй пониже. Конечно же речь о знаменитой какинской парочке разгильдяев Юрикове и Бабимайне. — Вот он, — холодно говорит Бабимайна, и Юриков скрещивает руки на груди. — Не могу поверить. Слухи не врали! — Ой, — говорит Хисока невинным голоском, уже строя в голове пути побега. — А вы вообще кто? Я тут так, мимо проходил… — Не увиливай, Белеранте, — Юриков ухмыляется во весь рот, и улыбка такая поганая до невозможности, что Хисока почти решается сбросить амплуа загадочности. — Я твою ауру хорошо запомнил. Странное от нее ощущение! Ну а этот, — он большим пальцем указывает на ничуть не меняющегося в лице Бабимайну, — узнал твою поганую рожу. — Рожа тут поганая только у тебя с твоей тупой бородкой, — пока Юриков пытается осознать оскорбление, нанесенное его растительности на лице, Хисока выжидающе смотрит на Бабимайну. — Ты ошибся. Или не ошибся, но мы с тобой не знакомы, и вообще… — Давно не виделись, Хилоян. Да блин! Бабимайна угрожающе щурит глаза, а потом хлопает Юрикова по плечу; тот же, кажется, наконец осознал всю трагедию случившегося, в частности нанесенное его бородке оскорбление, и уже подбирает в голове ответные гадости. — Отдохни. Я хочу с ним лично поговорить. — Секретничаем? Ну вот, а я так хотел послушать, — Юриков вздыхает и разводит руки в стороны, мол, ничего и не поделать, а потом назидательно трясет пальцем перед лицом у Хисоки, что улыбается ему с самым что ни на есть херувимским личиком, сама святость. — Потом расскажешь, почему так усох! И вообще, с настоящей рожей тебе, конечно, в сто крат лучше. — Это комплимент? Дерьмовый! Просто дерьмовый! Когда Юриков вразвалочку уходит прочь, явно все еще любопытствующий, но не настолько, чтобы мешать приятелю, Бабимайна провожает взглядом сначала его, а потом пристально вглядывается в Хисоку. Тот же сдается. Сбежать отсюда он не сможет, а выбора особого у него и нет. Ну ладно, если что на нем можно потренировать предстоящий разговор с Каффкой, который пройдет в миллион раз более неловко… — Я рад, что ты снова жив. Значит, Гону удалось исполнить свое обещание? — Гон мертв, — иронично фыркает Хисока, кладя руку на бедро. — Меня воскресил Редан. — Разве они тебя не убили? Впрочем, неважно, — голос старого приятеля звучит бесстрастно. Он отворачивается и манит Хисоку за собой, явно намекая, что болтовня посреди лагеря будет не столь уж и хорошей идеей. — Я просто удивлен, что это вообще оказалось возможным. Закон жизни прост — умираешь, и все. Конец. Но ты уже который раз вернулся обратно. — Что поделать? Я полон сюрпризов. — Ты поговорил с Каффкой? Хисока едва удерживается, чтобы не заскрипеть зубами. — У меня не было времени, ок? Но я думал, — на него пялятся, проверяя, не очередная ли это ложь, но Бабимайна явно чувствует в интонациях ту легкую нотку усталости и раздражения, что подтверждает, что Хисока действительно об этом размышляет. — Но сначала я хочу вернуть Гона. — Вы что ли в пятнашки играете? Шутка хорошая, но совершенно не смешная. В палатке у Бабимайны максимально скучно, но Хисока приехал в это место не рассматривать местные красоты; он удобно устраивается на раскладушке, вытягивает ноги и снимает сапоги, разминаясь; Бабимайна же заваривает что-то в котелке. Чай? Нет, какие-то местные кактусы. Наверное, местные научились бодяжить подобие выпивки из местного пейотля, иначе Хисока никак не может объяснить, на кой ляд выбирать именно кактусы. Но он принимает чашку, отпивает. Горьковато, да и вкус своеобразный, но не мерзко. Если привыкнуть, то может даже понравиться. Чокаются. Шутка про неподходящий возраст остается за кадром, они (о горе) слишком стары для такого рода шуточек. — Ты как-то и правда усох, — наконец, признается Бабимайна, и Хисока закатывает глаза. — Последствия воскрешения из очень маленькой части тела. — Не башки? — Не. Башка осталась у Гона, — он задумывается. — Гон помер, а голову мою использовали, чтобы сшить химеру из его останков и еще чьих-то, да вот только безуспешно. Комедия, да? — Твое воскрешение — это тоже вещь крайне специфическая. — Почему это? — Хисока склоняет голову набок, и Бабимайна пожимает плечами. — Сам подумай. Воскресили из маленького кусочка плоти. Вернулся в юном облике, бессмертный. Будто кармы не существует, а ты не понесешь наказание за свои деяния. А я знаю о твоих промахах, Хилоян, — он решил его бесить тем, что называет старым именем? — Гон мне все рассказал. — Будешь называть меня Хисокой, и я подумаю… — Над чем? Согласишься ли ты дать нормальный ответ? — смешок. — Ладно, я понял. Удивлен, что ты еще используешь фальшивое имя. — Привык… Отпивают еще. Вторая порция начинает нравиться Хисоке немного больше. Да, вот она, сила кактусовой жидкости… Он наблюдает за тем, как Бабимайна мешает ложечкой свое варево, а потом тот вдруг произносит: — Не боишься сюда соваться? — С чего бы? — Загрязнение разума. Хисока не успевает дать свой крайне важный ответ, потому что снаружи слышится вопль, а потом — грохот, отчего стены палатки трясутся. Он высовывается наружу и видит, что вдали что-то рвануло, чьи-то ошметки валяются по всей округе, а местные солдаты отстреливаются; другие гоняют по лагерю нечто, напоминающее человека и жука одновременно. Это и есть те самые аборигены?.. Одет противник в яркие тряпки, бежит быстро (ноги у него странные, колени будто вывернуты), а когда его почти достигают, то сворачивается волчком и ускользает прочь. Но что-то в нем Хисоке не нравится… Он тянет руку назад, в палатку, и Бабимайна понимает его без слов. В руку ложится что-то тяжелое. Пистолет. На самом деле, Хисока не такой уж и отличный стрелок. Он знает, как пользоваться оружием, но ему нравилось полагаться лишь на нэн, но никогда не знаешь, когда тебе потребуется перезарядить пушку, потому он научился и этому (а еще этому обучал Каффка; плюс он помнит снайперскую винтовку Бабимайны). Стоит аборигену подобраться чуточку ближе (это на расстояние около десяти метров), Хисока вытягивает руку и стреляет — попадает прямо в темечко, отчего жучиное нечто заваливается на землю и кувыркается еще пару метров. Не желая слушать хвалебные речи, Хисока снова залезает в палатку и подозрительно смотрит на Бабимайну, а тот уже курит. Пистолет он забирает и кладет рядом с собой. Хорошая пушка. Понимал бы Хисока в них больше, может, похвалил бы отдачу и еще что-то, но так — просто хорошая. — Вижу, вы тут не скучаете. — Местные часто нападают, — лениво отзывается Бабимайна. Он, видимо, настолько привыкает, что уже не обращает на эти спонтанные налеты внимания. Неудивительно, когда плохо живешь долго, то постепенно перестаешь жаловаться. Человек всегда привыкает к плохому. — Хороший выстрел. Вижу, мои уроки не прошли даром. — Твои уроки, черт возьми, были почти двадцать лет назад!.. Идет третий раунд мескалиновой настойки. Хисока не чувствует, что его начинает развозить, но язык покалывает. Наверное, больше пить не стоит. Если местные только эту дрянь и пьют, то они уже должны были свихнуться. А может, чокнулись, просто Хисока такой же, вот и не видит. Он смотрит вниз, на жидкость, водит кружкой из стороны в сторону… Прекращает, когда слышит внезапное: — Мне надо было идти за тобой тогда. Вестимо, о чем речь. Про бой с Каффкой. Хисока широко распахивает глаза. — Не многовато ли времени прошло, чтобы об этом сожалеть? — Увидел тебя и вспомнил. Разве это плохо? — Да нет… Наверное, — он задумывается, сжимая кружку. — Раньше я бы, конечно, взбесился, что ты поднимаешь эту больную во всех смыслах тему, а еще меня жалеешь, но, как видишь, я теперь хороший мальчик, и я не стану просто так злиться. Спасибо Гону! Да где только этот Гон? Червей кормит. — То, как он свихнулся, напомнило мне тебя. Только в обратном направлении. Ты был сумасшедшим, но сумел вернуть благоразумие, а он, благоразумный, свихнулся… Ирония Темного Континента во всей красе. — Но я правда рад, что ты вернулся, и ты больше не нуждаешься во всех этих масках. Хисока чувствует, что не знает, что именно ему на это ответить, потому просто медленно покачивает головой, то ли смущенно, то ли испытывая еще эмоции, ранее ему неизвестные (скорее давно позабытые). Должен ли он за это отговорить Бабимайну? Но он ничего не отвечает, не в силах подобрать нужное слово, и это воспринимается как тот самый желанный ответ, ожидаемая им реакция. Хорошо вернуться. Это точно. Жить в принципе здорово. — Люди тут сходят с ума и мутируют… Было бы неприятно, пади на тебя такое проклятье. — Мне кажется, я слишком сломан внутри для этого, — весело отзывается Хисока, отставляя кружку в сторону. Тема, впрочем, ничуть не смешная. — Потому на мне такое дерьмо не сработает. А может, следствие зобаэ. Уже и не сказать. Да и какая разница? Местные, небось, тоже мутанты… Рядом с Бабимайной неплохо. В том смысле, что он из тех людей из прошлого, с кем Хисока был бы не против увидеться, потому все не оборачивается драмой или руганью, как, теоретически, произойдет с Каффкой. Но прошлое — это опасная трясина, один раз застряв в которой уже не выберешься назад. Хисока об этом слишком хорошо в курсе; он побыл рядом с Каффкой после своего побега от Редана, и это сломало ему клыки окончательно. Если бы рядом не было Гона, Хисока в конце концов сдался бы и стал жить так, как хочет старый учитель. Как калека, а не боец. Но Гон показал, что надо быть упрямым до конца, и за это Хисока ему благодарен. Нет, правда… Это милая встреча, но ему стоит уходить. Он смотрит на Бабимайну, пьющего кактусовую настойку — уже немолодого солдата где-то на фронтире человечества, потому что иначе их жить не научили, ни его, ни Хисоку… Он чувствует себя тут неуютно, словно они оба снова в Амдастере, волчьи дети, которые только и могут, что выть на луну, дожидаясь приказа. Сглатывает и поднимается на ноги. — Вообще-то, мы здесь за оборудованием. Бабимайна смотрит на него бесстрастно. — Я знаю. Командир уже ругается с вашей Биски из-за этого. Че. Следующая сцена (переключение — как в комедиях прошлой декады, резкое, не хватает лишь дерьмового закадрового смеха) уже в палатке командира, которым оказывается некий мужчина метр с кепкой в стильной фуражке, солнечных очках и с сигаретой в зубах, что его мелкому росту совершенно не идет. Но Хисока решает удержаться от комментариев (не потому что это низко, просто он вроде как пытается быть хорошим парнем, а еще отучиться так шутить ради Гона), потому просто смотрит на то, как Биски, тоже не особо высокая в своей молодой форме, сталкивается лбом с командиром, буквально, и они рычат, будто две собаки. Зрелище, конечно, обхохочешься. Хисока смотрит на них, потом — назад, где таинственным образом материализуется Куроро. — А ты когда успел? — Секрет фирмы, — отвечает он. Похоже на взятку. — Никакой дележки ресурсов! — визжит командир, голосок у него низкий. — Нам самим не хватает, а вас спонсирует ассоциация и Какин! Вот у них и просите! — Нам нужна помощь не этого плана, — Биски продолжает напирать, и, кажется, сейчас сорвется и воплотится в свою настоящую форму, но Хисока не против, ничуть, это будет очень приятно, пусть и слегка неожиданно… — Надо просто предоставить одну тачку, чтобы пересечь границу. Понимаешь? — Никаких тачек! Нам самим мало! — Ах ты маленький… Они ругаются дальше, и Хисока вздыхает, потирая висок. Ну, чем бы дитя не тешилось. Он снова косится на Куроро, на которого косо поглядывает радист, сидящий рядом, но то ли Куроро чем-то ему пригрозил, то ли радист не дурак, никакого шума и тыканья пальцем, мол, ай-яй-яй, смотрите, это же тот самый преступник, который когда-то там грабил наши любимые вагоны, давайте мы его под суд отдадим, а суда тут нет, так что давай к стеночке и вот тебе сигаретка в зубы… Вопроса никакого Хисока задать не успевает не только потому, что, собственно, этот вопрос в его голове еще не формируется. Командир крякает, когда Биски пытается ударить его лбом о лоб. — Мы только одному охотнику даем ресурсы! Потому что он всегда возвращает сполна! — Кому?! — сурово темнеет лицом Биски, но судьба сама дает ей ответ. Снаружи что-то воет. Похоже на животное. Когда они выходят на улицу, впереди — командир, которому только в радость сбежать от Биски подальше, то видят, что в лагерь медленно входит исполинских размеров ящерица с двумя рогами, будто самый настоящий дьявол. Она истошно размахивает хвостом и визжит так, будто это бензопила, а не существо, но не тварь интересует всех, а сидящий у нее на голове человек, который одним шлепком успокаивает скотинку и заставляет ее затормозить, а затем сам спрыгивает вниз. Хисока испытывает легкое чувство дежа вю, потому что узнает это лицо. Скучал ли он по нему?.. Вполне. Но не по этому конкретно. — Да ну быть того не может, — стонет Биски, тоже его узнавшая. Она складывает руки рупором и орет ему: — А ты что тут забыл, ленивый хрыч?! — А?! Ты не охренела ли часом? Во всей своей красе… Джин Фрикс.