ОВЕРДРАЙВ-44

□ □ □ □ □ □ □ □ □ □

Кажется, единственные, кого подобное пленение действительно волнует, это Биски и Леорио; они что-то между собой обсуждают, спорят, даже пытаются снова докричаться до солдат, которым был дан приказ игнорировать любые попытки взаимодействия, что они успешно и делают. В итоге спокойной остается лишь троица из Морены, Куроро и Хисоки, и если первая просто сама по себе странная, и вряд ли ей вообще есть какое-то дело до происходящего (скорее всего она поимеет с этого какую-то выгоду, отомстит кому нужно и так далее, так далее), то вот к Куроро у Хисоки есть кое-какие вопросы, потому что тот настолько равнодушно воспринимает эту новость — что их поймали, и вроде как даже не дадут уйти — что это выводит Хисоку из себя. Разве он не хотел встретиться со своими приятелями, нет? Чтобы найти там искупление, все это дерьмо, о котором он болтал в заброшенном городе? Или что-то поменялось? В итоге Хисоку возникшая проблема скорее заботит, потому что это может повлиять на его путь к Гону; дело не только в обещании какой-то Машине, скорее в том, что он и сам хочет его вернуть, а уж Гон-то наверняка найдет способ, как элегантно уйти из-под чужой воли (скорее всего он эту машину просто уничтожит; хотя это может повлечь за собой какие-то проблемы с нэн, разве нет?; впрочем, когда Гону было не наплевать на такое?) Когда он прямо предъявляет свою претензию Куроро, тот просто поднимает на него усталый взгляд, полный этого раздражающего сострадания и самоненависти, которого уже давненько не было видно, хотя, вероятно, Хисока просто не особо хорошо приглядывался. Возможно, Куроро тоже никогда не избавится от этого клейма, навсегда виня себя в гибели друзей, хотя Гон открывает перед ним столь прекрасную перспективу забить на горечь и просто вернуть всех… всех, кого возможно, потому что те, кто помер на «Ките», уже не вернутся точно (Хисоке совершенно не жаль, не дождетесь). Они смотрят друг на дружку некоторое время; наступает ночь, и на небе четко видно несколько лун, словно из его видения тогда, после близкой смерти от рук Каффки. В лунном свете лицо Куроро кажется бледным, даже скорее мертвым, и в Хисоке просыпается эта странная ранее незнакомая ему ненависть. Да, он ненавидит Куроро, но не таким образом. Будто именно это смирение и злит его больше всего. — А что я должен сделать? — Куроро долго и пристально смотрит на Хисоку; он позволяет ему сесть рядом, а потом вдвоем они смотрят на других солдат, медленно мутирующих, но не реагирующих ни на что, щедро удолбанных седативными. — Взгляни на них. Погруженные в собственное сознание, они забывают про внешний мир и постоянно думают лишь о себе. Превосходное состояние, в котором ты больше не беспокоишься ни о чем, только о собственном разуме… То самое состояние нирваны. Хотел бы и я так. — Хочешь стать мутантом, подверженным проклятью собственных эмоций? Как на тебя похоже, — Хисока презрительно кривит губы в улыбке. — А я думал, что ты немного одумался и перестал корить себя за вещи, которые вполне способен исправить. — Что даст это исправление без достойного искупления? О нет, опять это самобичевание… — А что даст твое нытье, если ты не вернешься к приятелям? Я тебе уже все говорил, данчо. Хисока толкает его ногой в бок, но Куроро даже не реагирует. В полутьме его лицо кажется еще худее, чем до этого, с выпирающими скулами и залегшими под глазами тенями. Не возраст сказывается на нем, но вина. Вина за вещи, которые пусть и были глупыми, но все же не были сотворены им. Если уж на кого все шишки и скидывать, то на Хисоку, но тот ни за что в жизни не согласится агонизировать по такому поводу. — Посмотри на себя. Мало того, что сбежал от них всех в какой-то заброшенный город, так еще и сейчас херней страдаешь, хотя даже я сказал тебе, что не надо подобным заниматься. Послушай, данчо, — он намеренно выделяет это слово. — Есть вещи, которые сидя на месте не решить. Твой отряд расплачется от радости, если ты к ним вернешься. Зачем медлить? Или тебе доставляет кайф сидеть тут и ныть? Их короткий обмен взглядами ни к чему не приводит; глупо, конечно, винить Куроро полностью, все же он пошел с Хисокой, значит, надеется на что-то, просто ему, упертому дураку, тоже тяжело это принять… Это все так понятно, но одновременно с этим очень сильно злит. В чем смысл? Зачем изображать из себя мученика, если есть повод не делать этого? Умерших можно вернуть. Гон доверил Куроро секрет, который ломает мироустройство, а тот все продолжает страдать… С другой стороны, не Хисоке его осуждать. Хисоке пришлось умереть, чтобы осознать, что можно не цепляться за прошлое и жить своей жизнью, не вспоминая образы, которые он уже давно перерос. Брат мертв, этого не отменить. Хилояну настала пора принять тот факт, что он уже большую часть жизни прожил без него. Все это просто забытое прошлое. Вот и Куроро ждет своего откровения. — Не умирай, данчо. Тот же просто смотрит в ответ. Пространство тут маленькое и огорожено хило, но сбежать не получится, потому что рядом стоят солдаты, хорошо вооруженные. Хисока изнывает; разумеется, он мог бы легко ускользнуть отсюда, ему даже не потребовалось бы как-то вспотеть, но это подвергнет риску остальных. а он пытается быть хорошим мальчиком, который не угрожает другим людям и их благополучию — все ради Гона, конечно же. Потому он просто слоняется туда-сюда, изредка перебрасываясь парой слов с Мореной, единственной не обеспокоенной ничем (ей явно смешно, что все это происходит, и Хисока уверен, что у нее есть какой-то план), и в момент, когда он достигает пика, готовясь сорваться и просто начать бить стальное ограждение палкой, играясь на нервах у всех, среди солдат появляется знакомое лицо. К счастью, это не Юриков. К сожалению, это Бабимайна. Они обмениваются короткими взглядами, Бабимайна не делает ничего, но весь вид его намекает — подойди сюда, и Хисока плетется, потому что ему нечего делать. Солдаты не обращают на них внимания. Они-то наверняка понимают, что с ними все в порядке, просто у господина командующего слегка поехала крыша. Но это нормально. Все солдаты такие — тронутые, особенно в колыбели безумия. — Как времяпрепровождение? Ох, у Бабимайны еще и яда хватает, чтобы иронизировать. Хисока вялым смехом передразнивает его, а потом принимает сигарету; вдвоем они закуривают от одной зажигалки, и он вяло размышляет, что рак легких ему теперь не страшен. — Просто невероятно. Обожаю быть рядом с душевнобольными, особенно когда они мутируют во что-то, что потенциально может меня убить. А ты как? Пришел навестить своего больного друга? — Я знаю, что с вами все в порядке. Даже подыграть не хочет. Бабимайна и Хисока смотрят друг на друга некоторое время, достаточное, чтобы сигарета начала пеплить, и Хисока брезгливо стряхивает ее остатки на пол, после чего прислоняется к ограде. Вдвоем они смотрят уже на остальных, запертых тут, но не охотников, а солдат, чья судьба весьма предсказуема. Пока что из жалости их накачивают успокоительным и не дают мутировать окончательно, но когда-нибудь седативные перестанут действовать, и старые друзья станут врагами. Глупо держать такую бомбу под рукой, но Хисока может понять. Он просто хмыкает, ничего не говоря, потому что Бабимайна наверняка сравнивает его с этими бедолагами. Ну не иронично ли? Когда старый знакомый опирается на изгородь, Хисока бросает на него быстрый взгляд. — Взгляни на них. Все пойдут под нож, если мы успешно захватим точку. Отправят в лаборатории, а там корпорации решат, что делать. Но никто не вернется, просто смерть будет разная. Милосердней пристрелить их сейчас. — Ты обычно не такой философ. Это Юриков тебя заразил? — Юрикову это тоже не нравится. Будь у нас нормальное снабжение, ничего бы этого не было. Все остались бы живы. Тяжело убивать тех, с кем ты служил. Хисока цокает языком. Ах, вот как. — Это не моя вина. — Я знаю. Бабимайна затягивается сильнее, а потом швыряет сигарету под ноги. Он достает пистолет и проверяет его, снимая с предохранителя. Хисока просто наблюдает за ним, рассматривает оружие — новенькая модель. Он в таком не спец, но различить пушки может. Обычно он учил это для того, чтобы понимать, к кому лучше не лезть в ближний бой, если тот вдруг выстрелит. Выдержит ли нэн. — Каждый раз нам самим приходится все решать, когда командир медлит, потому что только такие люди и могут выживать в этом аду. Сами все решаем. Придется взять ответственность на себя. Снова. Как было с тобой. Только это и остается. — Тебя кто-то попросил? — Нет. Это мое решение. Хисока ничего не говорит, когда Бабимайна перелезает через ограду. Остальные солдаты даже не смотрят в их сторону. Он хмурится, видя, как тот поднимает руку. — До того, как перейти на эту точку, мы воевали в другом месте. Аборигены там были опасней, но там были их поселения, вот они и бесились. Разумеется, мы захватывали их, и приходилось как-то взаимодействовать с местными… В основном они напоминают людей. Думаю, они потомки мутантов, потому физиология в целом такая же. И мы сделали им всем прививки от болезней… знаешь, уколы в руку. Всем детям. Это же дети… Не было смысла их убивать. Мы покинули ту точку потом… Целый день там провели… А когда уезжали, за нами погнался один из пленных солдат. Он что-то стрекотал, плакал будто, а потом мы поняли. Представляешь?.. Вернулись назад… А там лежала горка отрезанных детских ручек… Он снова смотрит Хисоке в глаза, но без сомнений. — Такие моменты помогают мне помнить, что я в аду, и чтобы выжить, мне нужно поддерживать один и тот же образ. Так безопасней. Ты это понимаешь, верно? Безопасный образ. Не Хилоян, но Хисока — опасный фокусник, трикстер, кудесник смерти. Который никого и ничего не боится, который бросается в самые страшные места — ведь он игнорирует смерть (он к ней стремится). Да. Хисока понимает. Но все же… Когда Бабимайна делает шаг с пистолетом — остальные же спят, включая Биски и Леорио, Куроро о чем-то размышляет вновь, игнорируя их, а Морене и вовсе все равно — Хисока вдруг дергается вперед. — Погоди. Он вырывает пистолет из рук Бабимайны и смотрит на него в упор. — Не пойми превратно, но мы с тобой ни черта не похожи, — он грозит пальцем. — Ты решился взять на себя эту маску, потому что для тебя это способ выжить и принять жестокую реальность. Моя маска — это и есть побег от реальности. У меня нет принципов столь же благородных, как твои, ты — альтруист, а я уже десяток лет занимаюсь профессиональным эгоизмом. Смотри. Он направляет пистолет на одного из потенциальных мутантов, и тот лишь вяло смотрит в ответ. Когда Хисока стреляет, грохот кажется слишком громким в ночной тишине; на него мгновенно смотрят солдаты и другие члены команды, но ему наплевать. Только в ушах немного звенит. Он идет к следующему человеку. — Видишь? Это легко. У меня нет принципов, и я убиваю этих твоих парней без особой жалости. Мне вообще насрать, друзья они или враги. Я делаю все то, что сам считаю верным. Еще несколько выстрелов, но никто к ним не подходит. Бабимайна просто смотрит на него, и Хисока прикладывает пистолет к виску еще одной будущей жертвы. Кровь попадает ему на лицо. — Именно поэтому меня нельзя сломать хуже, потому что ломать попросту нечего. Как тебе такое? Это и называют принятием ответственности. Я беру ее на себя — и мне наплевать. А что? — он ухмыляется, возвращая пистолет обратно Бабимайне. — Нужно убить твоего командира? Бабимайна смотри ему в глаза, не мигая. Его лицо мертвецки спокойное, даже когда он произносит: — Да.

□ □ □ □ □ □ □ □ □ □

Путч!.. Они и так планировали его скинуть, а тут подворачивается такая возможность! В итоге, Хисоке снова достается главная роль в нелепом театре одного актера; ему просто позволяют сбежать, чтобы он снова отвлек всех, пока другая часть группы попросту спокойно уходит из заточения, потому что все знают — охотники тут временно, они не на стороне корпораций, у них такая своя. Но отвлекать лучше всего тому, кто бессмертен; и потому Хисока стрелой вылетает в лагерь, когда за ним, играя не очень активно, бегут солдаты, крича что-то про побег. Проблема лишь в том, что про постановку знают лишь те, кто сторожил ту яму, потому вскоре начинается настоящая погоня, и вот тут-то с ней приходят и проблемы. Ну все! Это в его контракте не было! Он не намеревался работать уловкой для солдат, ему обещали приключения! Да, Хисока был против, но хоть свои обещания исполняйте, окей?! Он пожалуется Халкенбургу! Тут кто-то оборзел! Он ловко проскальзывает между ног у одного из солдат, а потом видит странную рогатую зверюгу Джина Фриска, на которой тот явно собирается покинуть лагерь, чтобы направиться на очередные Странные и Нелепые приключения где-то вдали, и Хисока только рад воспользоваться этой возможностью. Он кидается к тварюге и цепляется ей за бок, и Джин, не видя этого, хлестает ее, отчего та бросается вперед. Хисока с победным видом смотрит на солдатню, которая боится по нему стрелять, рискуя разозлить животинку с Темного Континента и Джина заодно, показывает им незамысловатую комбинацию из плотно сжатого кулака с оттопыренным средним пальцем. Так они скачут некоторое время, потом сверху доносится: — И долго ты там будешь висеть? Ой. В итоге, происходит остановка. Зверюге явно неинтересно, она отходит жевать соседние кусты, а вот Джин смотрит на Хисоку пристально, рассматривая с головы до пят, а потом ухмыляется. В своей одежке для странствий он вообще не похож на того легендарного охотника, от которого кипятком ссался Гон. — А я думал, ты чокнулся. — Пошел нахрен, ок? — Хисока и не намерен быть вежливым. Образ может подождать. — У меня тут огромные проблемы. — Ты обычно сам их себе и устраиваешь. — Обычно!.. — Хисока хочет огрызнуться, но это и правда так. Он закашливается в кулак и с прищуром глядит на Джина. — Да, обычно. Но сейчас это не так. И кратко рассказывает про лунную ведьму, чье имя он так и не запоминает, потому что это ниже его — помнить такие нелепые длинные имена. Даже его прозвище на Небесной Арене было создано не им, а зрителями, и Хисока успешно его забывал, всегда представляясь именем (да, пусть тоже не настоящим, но без этого налета рюшек и прочего красивого дерьмеца, которое так обожают некоторые). Он говорит это Джину без особой цели, просто как повод пожаловаться, но внезапно слышит вполне себе адекватный ответ: — Не слушай ее. Это и есть Машина. Хисока скребет подбородок пальцем. Что ж, его хотя бы не заклеймили сумасшедшим. — Ну я так и думал… — Чем больше ты ее слушаешь, тем больше проблем она тебе устроит. — А ты, стало быть, как-то избежал влияния всемогущей машины, которая контролирует нэн? — Она не контролирует весь нэн, — ухмылка у Джина наглая, впрочем, чего еще ожидать? — Потому она боится непредсказуемых людей. Но если ты спрашиваешь о том, есть ли у нее рычаги влияния на меня — то конечно. Все мы, когда рождаемся и впервые используем ауру, оказываемся в ее системе. Чтобы выйти из-под ее контроля, нужно проделать какой-нибудь немыслимый ритуал… У меня даже нет идей, если честно. Да и мне наплевать. У нас легкая холодная война. Ой, надо бы подумать об этом на досуге, потому что делить мысли с какой-то механической женщиной-воплощением-нэн-что-то-еще-боже ему совершенно не улыбается. Хисока решает немного драматично пострадать, хватается за лицо и ходит вокруг, постанывая (длится это представление минуту), но заканчивает все, когда снова слышит смешок Джина. — Понимаю, почему Гону ты понравился. — Ой, решил вспомнить сыночка? Какой благородный! — Я делаю то, что я хочу, — замечает Джин, и пока что это самая нормальная вещь, которую он когда-либо заявлял. — И Гон в мои желания не входил вообще. Я уже сказал тебе, что мне наплевать, а он не был ребенком, когда помер. Но ладно. Очень уж ты забавный малый. Я доставлю тебя наверх Небесного коридора. А там — ловит сигнал… Можно пожаловаться Халкенбургу, пошантажировать его… Ой, какая замечательная идея! Но все это воняет чем-то подозрительным. Хисока угрожающе щурит глаза, когда смотрит на Джина, а тот в своем бродячем великолепии ковыряет пальцем в ухе. — Так зачем ты хочешь мне помочь? — В самом деле? Я же только что тебе это сказал, — Джин смотрит на него в упор. — Потому что это весело. Яблочко от яблоньки, да?

□ □ □ □ □ □ □ □ □ □

И вот, начинается новый раунд пробежки по башне в попытке достичь вершины. К сожалению, обходится без огромной зверюги, хотя с ней это нелепое приключение явно вышло бы веселее; Гону приходится следовать за Джином, будто за тенью, пытаясь ухватить за хвост неуловимое, и он едва поспевает, потому что теперь их двоих преследуют не только аборигены, но и солдаты бригады, которая все еще пытается добраться до Хисоки, как до убийцы их товарищей. Интересно, как много теперь из них знают о спектакле, устроенном Бабимайной? И кто был заводилой, он? Вряд ли. Юриков? Возможно. Все они такие, какинские солдаты. Наверняка все это план Бенджамина, потому что эти двое — вечные его цепные псы, и лишь Первый принц контролирует этот нелепый маскарад, а не кто-то еще… Все может быть. Но с Джином все иначе. Они легко огибают все поля аннигиляции, словно их там и нет; легко избегают всех ловушек и засад. Джин несется, подобно выпущенной стреле, и Хисока думает — он наверняка был на вершине, он наверняка просто следует старому опыту, и это пугает, ведь, значит, он просто играется с этими несчастными солдатами, хотя уже давно мог завершить столь бессмысленный конфликт. Но выбора у Хисоки нет. Если, пусть даже с трудом, он отдаст вершину и удобную точку доступа Бабимайне и его людям, то этот бессмысленный фронт наконец-то сгинет. Все будут счастливы. Да, Хисока сказал ему — я эгоистичен. Но он пытается жить новыми правилами, и все — ради Гона. Если уж и выбирать фальшивых богов, на кого молиться, то между Машиной и Гоном выбор будет очевиден. Он выныривает из темноты коридоров наверх… на вершину башни, туда, где-то под облака, и понимает, что вид отсюда открывается великолепный — огромные пространства вокруг, песок, а вдали зелень, где-то видно море. Небо так близко, кажется, можно коснуться облаков. Но больше всего Хисоку поражает даже не это, а огромное истлевшее тело, словно неизвестный гигант умер здесь, и сейчас его кости украшали это место. Он запинается на мгновение, за что едва не получает стрелу в глаз (опять!), но Джин хватает его за шиворот и тащит за собой. Цель — радиовышка. Радиовышка, созданная умершими поколениями. Потерянная технология. Смотря на аппарат, одновременно столь схожий с теми, что Хисока видел, и одновременно — нет, на чужом языке, он беспомощно смотрит на Джина, который явно намеревается дать деру вниз с башни. — И как я должен это взломать?! — Думай и действуй, — смеется тот, а потом сигает вниз. Прямо с вершины!.. Псих ненормальный. Крики становятся ближе. Хисока сглатывает, а потом смотрит на свисающий вниз рядом шнур. Провод будто и не провод вовсе, а какая-то лиана, и тонкие окончания снизу — словно маленькие щупальца. Внезапно, его осеняет. Он не уверен, что это сработает, и что это вообще так, как нужно использовать это устройство, но он дергает проводок на себя, а потом прикладывает к затылку, и, видимо, не ошибается — тонкие щупальца впиваются ему прямо в кожу, а потом по позвоночнику будто проходит электрический ток — но один из мониторов меняет цвет, оповещая, что загрузка его данных в систему начата. Но линия процентов ползет так медленно, так медленно… Черт!.. Так он думает, когда озирается назад, а там — солдаты бригады, бросающиеся на него, словно на дикого зверя. Ради бога, никогда в жизни он больше не полезет в подобное приключение, ни ради Гона, ни ради кого-то еще! У него другие хобби, он человек из города, не дикарь! Но кто станет слушать Хисоку? Самое ужасное, что рядом нет Юрикова или Бабимайны, которые явно могли бы провернуть все так, что Хисока бы убежал спокойно, но несмотря на то, что эта безумная пробежка и дала солдатам бригады добраться до столь желанной вершины, вместе с этим она дала им больше поводов подозревать его в том, что он настоящий псих! Впервые он рад, что бессмертен. Это убило весь флер битв, потому что он просто физически неспособен умереть, но вот так хотя бы он не сдохнет из-за тупейшего в мире повода. — Пристрели его. — Он же бессмертен! — Погодите! — рявкает Хисока, но ему затыкают рот. Он возмущен так, что словами не передать. — Оттащите его вниз, и скрутите так, чтобы больше не вырвался… Попробуйте отрезать руки и ноги. О нет, а вот это ему не нравится. Один раунд с отрезанной ногой он уже попробовал, не зашло. — И куда смотрели парни… — Хорошо, — раздается насмешливый механический голос в голове у Хисоки, и тот впервые понимает, что тот слегка заедает, словно подтверждая, что это и есть Машина. — Я помогу тебе еще раз. Ну уж нет!.. Рука ложится ему на затылок, намереваясь выдернуть провод, но прежде, чем кто-либо успевает что-то сделать, загрузка на экране мгновенно завершается, а потом на всех мониторах, складываясь в одну картинку, словно мозаика, появляется изображение… Не то изображение, которое Хисока или кто-либо тут вообще ожидал увидеть. Потому что там — будто запись с камеры… Нет, не с обычной камеры, это монитор, на котором та внезапно врубилась! Стоящий на столе, в кабинете? И там, перед собой, явно не зная о случайных свидетелях, Хисока видит лицо, которое уже встречал в Гойсане. Светлые волосы, темные очки, наглая ухмылка. Перчатки… Эти перчатки (эти пальцы) сейчас крепко сжимают глотку человека, обращенного к ним спиной, но Хисока без труда узнает Четвертого принца. Мелон — это и правда Мелон — с упоением душит лежащего на этом самом столе, Халкенбурга, а позади него стоит Фугецу, наблюдающая за этим с равнодушным видом. Опа. Все тоже слегка смущены этой неожиданностью, и про Хисоку мгновенно забывают. Кому нужен этот Хисока, если на твоих глазах душат царскую особу, да не абы кто, а сестрица усопшего и главный оружейник Темного Континента. — Я настрою между вами телемост, — насмешливо добавляет Ведьма. И у Мелона звонит телефон. Он отвлекается от удушения, хотя душить там уже явно некого, поднимает его, а глава охоты — это тоже один из парней Бенджамина, Хисока смутно помнит его с «Кита», очень коротко бритый с опасным хацу, что убило Сале-Сале — весьма деликатно и крайне вежливо интересуется: — Что ты творишь, гойсанская шавка? Мелон смотрит на трубку слегка озадаченно. — Пардон? — Ручку-то вторую тоже от глотки отпусти. До Мелона начинает что-то доходить. Он чрезмерно театрально прикладывает руку к сердцу, забывая про труп и делая пару шагов назад. Лишь Фугецу ничуть не меняется в лице в этой сцене; равнодушная красавица, принцесса. С возрастом она стала краше, а потеряв человечность, стала прекрасней в миллионы раз. — Ох, как неловко-то вышло!.. — Неловко?! Хисока чувствует, что его кто-то тащит за ногу прочь от толпы, что начинает с Мелоном активно спорить, а тот охает и ахает, сверкая белозубой улыбкой, явно не чувствуя ни единого угрызения совести. Когда кляп из его рта наконец вынимают, он видит Джина; когда только успел вернуться? — Я не вниз спрыгнул, я ж не дурак. Сомнительное заявление. Хисока это озвучивает, а потом получает пинок по коленочке, очень больно! — Возвращайся. Не знаю, что за хрень ты тут активировал… Не ты, а твоя механическая подружка, но никому уже не будет дела ни до тебя, ни до остальных. Берите оборудование и линяйте. Так Хисока и поступает. Они воруют тачку и все, что Биски посчитала достаточной компенсацией за неудобства, а потом рванули прочь; Хисока кратко рассказал про то, что случилось на башне. Пока он говорит это, Морена заливается самым искренним что ни на есть смехом, будто ожидала; хотя с учетом, что они работали вместе, он бы не удивился, будь Морена частью этого невероятного плана. Леорио просто выглядит так, словно ему дали пинка между ног, а Биски замечает: — Скорее всего Фуу-тян это планировала. Так что наша цель не меняется. Она наняла нас… ей же мы источник энергии и отдадим. Хисока тем временем размышляет, ощущал ли себя подобным образом Гон, оказавшись втянутым в различные политические события.