ОВЕРДРАЙВ-44

□ □ □ □ □ □ □ □ □ □

Аборигены Темного Континента известны тем, что почитают фальшивых богов; культ, чья вера слепо следует единству божества, не может позволить подобному существовать и дальше, и потому, чем дольше они продвигаются вперед, тем больше маленьких мертвых поселений они оставляют позади, опустошенных, в которых царит лишь смрад крови и огня. Сначала это кажется неправильным, но потом просто начинает утомлять, как нечто рутинное. Киллуа смотрит на деяния культа сквозь пальцы; как и Юйди, он — лишь нанятый со стороны наемник, которому нет никакого дела до бесчинств нанимателей. Отец всегда учил — исполнитель всегда исполнит волю того, кто ему платит, иначе честь наемника так такового будет утрачена… Сначала это казалось ему диким, но теперь, глядя на то, как очередное поселение уничтожено, он размышляет — так даже проще. Говорят, секрет счастливой жизни — в блаженном неведении. Не жалеют никого. Ни детей, ни стариков, ни больных. Каждого умерщвляют, каждого разделывают на кусочки. Неважно, похожи ли эти аборигены на людей или нет. Для людей, которым обычно проще уничтожить того, кто далек от него, этот культ поступает неожиданно равно — не делит на людей, близких к ним и иных, уничтожает на своем пути все. Сжигает все, до чего дотянутся руки. Иногда он вспоминает Курапику, морально разбитого гибелью своего клана. Вспоминает, как тот рассказывал, как своими руками выкапывал могилы для каждого, как закрывал уже опустевшие глазницы, пытаясь подарить своей семье покой. Породят ли они нового Курапику вот так? Но какая ему разница? Что-то внутри клокочет, требует вступиться за местных, они ведь ничего дурного не сделали — просто поклонялись другому богу, такому же фальшивому, но гордость наемника не позволяет ему совершить этого. Будь строг к себе, вещает в голове голос отца, не забывайся, добавляет брат. Ты — Золдик, ты исполняешь все в точности, как от тебя требует заказчик. Неважно, сколько крови прольется, тебе не должно был до этого никакого дела. Киллуа кажется, что, пока происходит подобная бойня, за ним украдкой наблюдает Юйди. Этот человек… такой же фальшивый бог… просто человек, сумевший подчинить себе столько, сколько никто до этого никак не мог обуздать. Почему же культ не убивает его? Или все дело в поклонении? Никто не видит в Юйди божество. Для них он — такой же человек. Долгожитель, опытный вольный охотник. Были ли правы слухи? Правда ли он выступал против использования нэн-бастера? Божество, полюбившее человечество и его эволюцию… Милосердный тиран. Но Киллуа не смотрит в ответ; ничего не говорит, и в глазах Юйди пляшут смешинки. Ему доставляет несравненное удовольствие наблюдать за тем, как он мучается, как терзает его мораль, но он не говорит ничего, потому что, как и любое божество, он привык безразлично наблюдать, апатичный к тому, что дальше предпримет человечество. Стоило бы поучиться данной премудрости. Но как он может?.. Какие-то остатки морали, внесенные в его душу Гоном, все еще цветут ненавистью, когда он смотрит на то, что делают люди культа. Старая ишвальдская технология, использовавшаяся оружейниками теперь уже павшего царства — переделка мертвого тела в оружие. Как некогда он собственными глазами видел меч, уничтожающий нэн, порожденный ненавистью умирающего человека, так и сейчас он наблюдает за тем, как страх, ужас и ярость точно так же вплетают в сталь вместе с плотью. Тот оружейник, Мелон, был бы в восторге от такого кошмарного творения, рожденного из эмоций. Но такое оружие — самое сильное, ведь оно само по себе источает нэн. Словно ты борешься не с одним человеком, а с двумя сразу. А вынудить плоть без разума использовать силы… проще простого, ведь теперь нет ограничений, чем заплатить за эту силу — ничего не осталось. Плата — само подобное адское существование, без разума и воли, без любого чувства, кроме агонии. Это и есть преодоление барьера, границы человеческого. Киллуа смотрит на ряд созданных новых клинков… смотрит, и думает — мне все равно. Но мысли об этом терзают его, хоть и не должны. Гон ведь внес в его душу сумятицу. Сам свихнулся, но заставил стать лучше. Он размышляет об этом дням и ночами, иногда не в силах сомкнуть ночью глаз, а потом думает — нет, это другое. Тут важна лишь честь наемника. Да и как он может слушать Гона, который сам свихнулся и стал ничуть не лучше людей, что его окружают? (как ты можешь судить его, когда сам убил?) Эта мысль часто посещает его голосом Иллуми, но он не может ее разобрать, и считает — просто мигрень. Он просто устал. Наверное, то самое загрязнение разума, из-за которой некоторые мутируют. Но от этого придумали лекарство, таблетки. Проглатываешь одну такую — и шум в голове становится тише. Но Киллуа кажется, что не ему одному все это не нравится. Найн, верный последователь всех догмат культа, сначала исполняет свою роль идеально — улыбка, пока весь он в крови, участие во всех зачистках, но чем дольше это продолжается, тем ниже опускаются уголки рта, тем менее радостным он покидает поле брани. Но он ничего не говорит. Его лицо мрачно, и в такие моменты он напоминает Гона в те редкие дни, когда его настигали тяжелые размышления, появляются знакомые черты… Киллуа хочется взглянуть ему в лицо, услышать родной голос, а потом (схватить его за глотку и) извиниться за все, что было между ними. Но Найн — не Гон. Никогда им не будет. Просто фальшивка, дерьмовая копия. Но даже у копий есть эмоции. Даже копии могут меняться. Киллуа так думает. Он никогда не общался с двойниками Гона настолько долго. Все они промелькнули мимо, как ветер. Быстро, смешавшись в одно пятно, потому что все они — лишь кривые копии его убитого (им же) друга. — Киллуа Золдик, ты думаешь, мы поступаем правильно? Найн смотрит ему прямо в глаза, не мигая, и Киллуа впервые не находится, что ответить. Он должен быть честным и сказать, что это неправильно. Он должен быть хорошим наемником и просто пожать плечами, потому что это не его ума дело. Две сущности борются внутри Киллуа, пока он смотрит в золотистые глаза Найна, в глаза, которые когда-то давно точно так же смотрели на него с восторгом, предлагая очередное безумное приключение, на которое Киллуа соглашался без проблем. Он чувствует, как дрожат у него губы, когда он вспоминает лицо Гона с улыбкой, моргает, и видит перед собой Найна. Девятый клон… Они убили второго. Еще нескольких. Выжило так мало… Так мало… Всех своими руками уничтожил. (как и Гона?) Помоги хотя бы ему! Если ты утратил возможность повлиять на своего друга, то хотя бы с клоном его сделай все, что можешь, направь его на истинный путь! Он ведь спрашивает у тебя добровольно, он готов слушать! Киллуа смотрит на Найна, тот, в ответ, не мигая, а потом раскрывает рот… Скажи ему! Скажи, где лежит праведность! Если оплошал Гона, то хотя бы с его тенью сделай все так, как нужно! — Что вы тут такое обсуждаете? На плечо Киллуа ложится тяжелая рука в броне. Он поднимает голову и видит неровно окрашенные светлые волосы, чуть вьющиеся, жесткую красивую улыбку. Тот помощник Юйди, Ши. Несмотря на сладкий тон, в нем легко ощутить угрозу, и Ши ее даже не скрывает, впрочем, продолжая улыбаться. Он ничего не отвечает; просто трясет головой, а Ши наклоняется ниже, и его голос, сладкий, нежный, щекочет ухо, отчего по коже непроизвольно бегут мурашки: — Будь осторожнее, Киллуа Золдик. Не ломай нашу новую игрушку своей бесполезной моралью, хорошо? Один раз ты доломал этим Гона Фрикса. Рука Ши сжимает плечо Киллуа крепче, но потом он выпрямляется и отворачивается прочь, и Киллуа смотрит ему вслед — этой угрожающей тени Юйди, которая отчего-то кажется ему смутно знакомой.