ОВЕРДРАЙВ-44

□ □ □ □ □ □ □ □ □ □

О не-е-ет, это именно то, чего Хисока и боялся! Теперь их заставят делать что-то для всех этих вояк! Он никогда не работает просто так, если это скучно, а быть мальчиком на побегушках — это и есть самая скучная в мире работа! Какой ужас! Конечно же Хисока высказывает свое фи Бабимайне, но его, разумеется, совершенно не слушают, потому что кого волнует мнение Хисоки? В самом деле, только Гон и уважал его, а остальные, включая даже Фугецу, так, используют его для своих нужд, а по факту не дают даже слова вставить. Это принеси, это подай, вот там поработай… К сожалению, он даже не может пожаловаться Биски, потому что та только за подобное соглашение, Морена и Леорио просто повертят пальцем у виска, мол, ты что, поехавший, а единственный, кто может его понять — Куроро — является злейшим врагом Хисоки, и не дай бог ему проявить хоть капельку слабости перед этим уродом, тот запомнит на всю жизнь и будет использовать против Хисоки при первой же удобной возможности. В общем, не спрашивая (потому что он лучше Всей Их Группы, а еще бессмертен), его пинком направляют в сторону того самого Небесного Коридора. Проблема оказывается только в том, что он направляется туда один из их чудесного отряда охотников, потому что?.. — Ты не умрешь, — отвечает Биски с таким видом, будто ей все равно, что с ним станется, но это неважно, потому что Хисока сейчас бессмертен. Куроро позади нее издает крайне кряхтящее ехидное кхе. — А я был о тебе хорошего мнения, — вслух разочаровывается Хисока, и Биски с ангельским видом хлопает ресничками, мол, понятия не имею, о чем ты, и мне совершенно наплевать. Ну конечно. Конечно же ей все равно. — Знаешь, я довольно мстительный, можешь спросить у одного придурка позади себя… — Я знаю, Хисока. Но выбора у нас нет. А вот это уже звучит не как шутка, но как подведение итогов, в котором у Хисоки не остается банального выбора, ведь они должны идти дальше, прославлять Какин и это все — и потому он должен отправиться в Небесный коридор, чтобы ассистировать, ведь… выбора нет. Черт. У Хисоки есть лишь одна причина, по которой он еще не свалил, невзирая на какое-то уважение к Фугецу и обещание не быть козлом — то, что все это осторожные шаги в сторону возвращения Гона. Только ради Гона… Он может и потерпеть. Плюс, как ни крути, но Биски права. Он бессмертен, а потому, пусть это может и быть больно, из этой заварушки он в любом случае выберется победителем. В этом и есть главный ужас

□ □ □ □ □ □ □ □ □ □

Небесный Коридор представляет из себя огромную башню, больше напоминающую по структуре осиный улей — в ней полно окон в виде шестиугольных сот, а сама башня огромным шпилем упирается в небеса. Очередное достижение павшей цивилизации, оставившей после себя больше вопросов, чем ответов; возможно, даже не ишвальдовское наследие, а старше. Кажется, наверху есть некая площадка, и, видимо, там и обосновался враг; а корпоративной армии это место нужно, потому то там можно возвести вышку, чей сигнал будет распространяться на сотни километров вокруг — очередная уверенная победа человечества над природой. Хисоке не особо интересны цели солдатни, но что его интересует, так это грядущие опасности, и потому он даже перестает пытаться отвлечь Бабимайну от доклада и вслушивается сам, хотя то и дело тянет позевать. Поля аннигиляции. Командир — этот мелкий прыщ, названный многоуважаемый и достопочтеннейший командующий Фьялар, аж язык сломаешь — стоит на своей табуретке и бодро тычет по условной карте башни указкой, где обводит местонахождения этих полей. Море Дирака, так их называют. Пространство, на которое не влияет свет и окружение, существующее в своей реальности, и между ней и этим миром переступившего границу человека расщепляющее. Тут даже бессмертие может не сработать, если зайти целиком. Но если вот сунуть руку… А для начала — лучше пальчик! Хисока так крепко задумывается над этим экспериментом, что едва не прослушивает остальную полезную информацию, и лишь толчок от Бабимайны останавливает его от погружения в грезы. И вот так он оказывается в гуще событий. Внутри пыльно и грязно, воняет плесенью и затхлостью заброшенного места, но тут отсутствует ощущение, что это место забыто всеми богами — тут есть живность, и эта живность — люди и аборигены, сражающиеся тут, словно дикие звери. Они набрасываются друг на друга, дерут глотки, забывают про оружие, и в этом хаосе любое разумное существо превращается в простого хищника, открывшего душу насилию и крови, и нет духа более знакомого Хисоке, чем этот. Но он приходит сюда не для того, чтобы поучаствовать пусть и в грандиозной, но крайне скучной бойне; он не только бессмертен, но еще и быстр, ловок, словно бриз, и потому цель у него одна — как можно скорее добраться до вершины, чтобы там водрузить если не флаг, то передатчик, гарантирующий победу корпоративной армии, и, вместе с ней, человечества. Ни за что в жизни он не станет равняться на обычного солдата, Хисока выше этого — его стиль боя элегантен, и он не принадлежит никому (разве что Гону). Командир это знает. Он вручает ему передатчик и позволяет стремительно броситься вперед, что Хисока и делает, оставляя позади кровь и пот, оставляя позади грандиозную грызню. Его цель — на вершине, где еще не ступала нога человека. А аборигены… пусть видят его олицетворением какого-нибудь своего божества, раз уж так вышло, что Генерал Запада решил воспользоваться его лицом. Впрочем, нельзя отрицать, что он мог просто выбрать Одно Из Множества Мертвых Лиц, а вся эта странная встреча снова связан с Гоном, потому что вокруг Гона, даже мертвого, события продолжают закручиваться, словно гигантский водоворот. Как ни крути, но Хисока должен быть мертв. Чудеса и загадки Темного Континента интересуют его не так сильно, признаться, слишком уж болит от них голова. Разве болит? Эта мысль произносится не его голосом, когда Хисока стрелой проносится по узким винтовым коридорам. Он перепрыгивает через укрепления аборигенов, и те смотрят на него, яркую белую стрелу, мчащуюся навстречу вершине. Женский голос в голове не отвлекает Хисоку ни на мгновение; он просто отмахивается от собственного воображения, вдруг решившего сыграть против него. — Но я не воображение. Ах, значит, иллюзия, насланная кем-то. Какая в самом деле разница? — И не иллюзия. Вот теперь это начинает раздражать. Но Хисока все еще не тормозит; он не собирается отвлекаться на такую чушь после того, как одна иллюзия уже прополоскала ему мозг крайне сомнительного рода самоанализом. Он отталкивается от пола и в прыжке бьет коленом одному из аборигенов в лицо, отчего тот падает навзничь, и позади него начинается возмущенный треск — так злятся жуко-люди. Хисока не удостаивает их даже быстрым взглядом. — Вообще-то, я хотела поговорить с тобой. — О нет, — он не сдерживается. — Только не опять. — Что значит опять? Он разгоняется и затем совершает длинный прыжок над пропастью, ведущей далеко вниз, чтобы приземлиться на конец сломанной лестницы и продолжить свой путь. В это мгновение на него направляется несколько ярких прожекторов; аборигены пытаются обстрелять его из ядовитых луков, но Хисока складывает два пальца и отбивает каждую атаку, словно ножом. Детские шалости. Позади него же тень приобретает совершенно незнакомые очертания, и когда он оборачивается, приземляясь рядом с разбитым стеклом, то в месте, где тень накладывается на него, он видит чужое отражение — женские бледное лицо с яркими алыми волосами и желтыми глазами. Так похоже, но вместе с тем — совершенно кукольное выражение, не свойственное нормальным людям. — Меня зовут Ведьмой Обратной Стороны Луны. — Длинновато и слишком помпезно, совершенно не запоминается, — честно признается Хисока, продолжая свой невероятный марафон вперед. Чужая тень преследует его. — Ты, конечно, извини, но я ни к какой конфессии не принадлежу, и вообще религия — это не про меня, иначе я точно попаду в ад, или куда у вас там отправляют убийц вроде меня. Давай на этом закончим наш диалог. — Такой же невыносимый, как и Гон Фрикс. Новый поворот — опять аборигены. Хисока устраивает небольшую драку на кулаках, но куда ему, опытному бойцу, какие-то жуки? Он даже не успевает вспотеть, прежде чем снова кидается путешествовать до самого верха. — Хорошая попытка поймать меня, но мне все равно! Чао! Как тебя отключить? — Я не радио, Хилоян, — Хисока морщится, и женский голос издает такой вздох, будто это не он тут страдает от каких-то дурацких голосов в голове. — Хисока Морроу, хорошо. Меня нельзя просто так взять и отключить. — Почему боги — такие скоты? — Что это еще за вопрос? О Ведьме Хисока никогда в жизни не слыхивал, но предполагает, что это одна из местных обитательниц, которые очень давно прокачались до уровня… кого-то там, и вот теперь наводят шуму и беспокойств по Темному Континенту, потому что, видят боги (метафорические, не вот эти местные фальшивки), нельзя просто так взять и повести себя нормально, если у тебя сил настолько много. Может, это же случилось с Гоном? Заигрался, вот и помер. Но Хисока тут же отметает эту мысль. Не может этого быть. Гон — не такой человек, уж он-то знает. Гон всегда поступает не слишком рассудительно… но справедливо, и пусть его правосудие может быть продиктовано эгоизмом или жестокостью, он не поступит настолько глупо, чтобы вознестись в ранг всех этих самовлюбленных дуралеев, что кличут себя божествами. Отвратительно. С бомбой наверняка что-то не так… С той историей… Это один из ключей для его воскрешения, одна из ступеней, что Хисока обязан пройти. — Да, Хил… Хисока. Я связалась с тобой именно из-за Гона. — Знаешь, со мной в последнее время слишком часто кто-то связывается, и я уже не уверен, что хочу продолжать эту чудесную традицию. Давай как-нибудь в другой раз, пожалуйста? — когда на него кидаются скрывавшиеся в засаде аборигены, Хисока грациозно бьет каждого по лицу, слыша треск хитина. Кровь бурлит. Ох, он возбужден. Неужели такая нелепая пробежка снова пробудила в нем воспоминания о былых сражениях? — Честное слово, у меня крайне великая миссия, и я не потерплю, чтобы кто-то стоял у меня на пути. Это всегда заканчивается одинаково: их страданиями. Можешь спросить у Куроро, чем закончились его попытки мне помешать. — Твоей смертью? — А что потом? — Хисока выглядывает из-за угла и видит, что там пусто. Он громко хрустит шеей, зная, что там наверняка засада, и что ему придется бежать быстрее обычного. Ну и ну… — Вот то-то же. Я вернулся, и теперь это я тут вечно молодой и красивый, а еще бессмертный, а Куроро трусливо сбегает от своих друзей, а потом так же глупо хватается за протянутую мной руку. Знаешь, почему? Потому что все эти идиоты считают себя выше других. Мне так считать не нужно. Я просто знаю, где я лучше, потому попусту не выпендриваюсь. Ну, это слегка бахвальство, но ничего страшного. Это не он называет себя «богом»… Ладно, он тоже откусил кусок пирога больше, чем мог съесть, но он готов признавать свои ошибки! И вообще эго у него чуток пониже. — И зачем тебе Гон? Хотя нет, вопрос неверен. Гон нужен всем, и причина не важна. Насколько опасно ее желание получить себе Гона? Хисока встал в очередь первым, пусть отойдет. Ну, может, вторым после Киллуа, но какая разница, если Киллуа не ищет способа вернуть своего приятеля. Все, там нечему уже цвести, а остальные пришли уже после Хисоки! Пусть отвалят! — Мне нужен консорт. Ого… Че? Какой еще консорт? Что вообще произошло за все те годы с Гоном, пока Хисока был мертв? Он так крепко задумывается о том (в последнее время таких размышлений становится многовато), какого черта происходит, и почему он опять оказывается в это вмешан, что, вырулив из-за угла, снова в кого-то врезается, кого ранее не замечает; почти атакует, но потом осознает, что лицо вовсе не жучиное, а очень даже человеческое, и вполне знакомое. Хисока смотрит на Бабимайну, Бабимайна смотрит на Хисоку, происходит короткое молчание… Они что, в комедийном шоу? Почему это происходит? Нет, ладно, к черту все нелепые повторения, Хисока и до этого не сказать что вляпался в совершенно разные приключения (одинаковые желания с неумением учиться на ошибках ведут к одинаковым последствиям, поразительно, не правда ли?). Он хмурит тонкие брови. — Зачем вы меня гоняли, если так далеко забрались? — Приманка. Ах, значит, он теперь приманка?! — У нас был секретный короткий путь, но нам было нужно отвлечь большую часть аборигенов. Ты подошел на эту роль идеально, — Бабимайна разворачивается на каблуке и следует дальше. Видимо, к углу он подошел именно для того, чтобы схватить Хисоку и не дать ему повторить бойню. Позади ждет отряд. — Они слетелись к тебе, и теперь путь наверх чище. Спасибо. Последнее звучит слегка сухо, но искренне. Прямо в его духе. Словно ничего не меняется с тех пор, когда они были знакомы в юности… Так странно думать, что они двое уже давно не молоды, но Хисока навсегда останется юным отражением себя из прошлого, а вот Бабимайна когда-нибудь состарится и умрет (или погибнет раньше; тут, на Темном Континенте, все возможно, а жить не как солдат он вряд ли умеет). Хисока просто смотрит ему в спину, размышляя, что до этой нелепой встречи они виделись лишь в детстве десятки лет назад, потом поднимает голову к потолку… Но каменные небеса отвечают молчанием. Дальше путь лежит медленней, но осторожней. Начинается территория полей аннигиляции, и даже аборигены над ними не властны. Они выглядят как будто кто-то просто вырезал в пространстве огромный кусок и заполнил его дрожащим изображением телевизора, включенного на мертвый канал. Ни звука, ничего. Просто монохром. Хисоке любопытно, но он решает приберечь пальцы на более интересный случай. Но ничто в его жизни не заканчивается хорошо. В какой-то момент аборигены понимают обманку и начинают облаву. И Хисока вспоминает еще одну причину, по которой ему никогда не нравились военные — это их общность. Они сражаются, словно единый организм, словно одно целое, и это включает себя даже смерть. Глупо и нелепо. Потому Хисока всегда был сам по себе. Когда он совершил ошибку, то умер лишь он один. Просчет же Куроро повлек за собой гибель остальных «Пауков». Потому в одиночку быть проще. Но Гон показал ему и другой взгляд на эту ситуацию. Ему приходится временно стать единым с этой Общностью, влиться в этот единый организм, чтобы не дать им умереть, ведь от этого зависит будущее уже самого Хисоки. Это злит его, потому что идет против его привычной природы, но это один из уроков Гона — протяну руку другим, и они позже помогут тебе. Если он не будет капризничать сейчас, то Биски получит оборудование, и они смогут продолжить путь дальше, чтобы Фугецу была ему должна, и чтобы потом у Хисоки появилось больше возможностей вернуть Гона в этот мир. Да, так и есть! С этой мыслью он разбивает голову одному из аборигенов, а потом понимает, что совершает ошибку. Камикадзе. Его тело разрывает спрятанной у сердца бомбой, а пол под ними всеми рушится, утягивая вниз. Хисоку обдает волной жара (может, даже обжигает его кожу, но он бессмертный; но у него звенит в ушах, а в глазах — Небесная Арена, и стоящий над ним Куроро; первая смерть всегда запоминается лучше всего, ведь она страшнее всех). Когда Хисока резко распахивает глаза, сначала в его голове словно противный писк; с трудом он поднимает взгляд выше, и видит, что этот ропот принадлежит солдатам, стоящим у края монохромной кромки, а все потому, что другая часть оказывается по другую ее стороны — прямо в море Дирака. Это вынуждает его очнуться окончательно; несмотря на то, что он был рядом со взрывом и ему тоже досталось, несмотря на воспоминания, которые заставляют даже его покрыться холодным потом, он добирается до моря Дирака, видя, что среди бедолаг, которым не повезло упасть именно сюда, находится и Бабимайна. Лишь его голос, самого старшего из живых в отряде, вынуждает всех замолчать. — Спокойствие. Может, это лишь слух. — Это не слух!.. Они не могут двинуться, иначе уже давно бы выбрались за пределы моря. Хисока видит, что позади шевелится один из аборигенов. Он что-то стрекочет, а потом вокруг него появляется кольцо света — через мгновение резко стискивающее его. Его схлопывает так резко, что даже крови не остается — просто стирает из этого мира с тихим хлопком, и Хисока вздрагивает. Он — обитатель стекла и бетона… Не такого дикого дерьма. Он видит, как такие же кольца появляются вокруг солдат их отряда. Бабимайна смотрит ему прямо в глаза. Совершенно спокойно. — Идите вперед. Забудьте про нас, исполните цель. Приказ есть приказ. — Но вас же убьет! — хнычет кто-то рядом, и Бабимайна просто пожимает плечами. — А что тут сделаешь? Бог — это просто Машина, ей все равно… Так сказал Джин. Удаление из реальности, словно кто-то просто нажал на кнопку клавиатуры… Одно кольцо схлопывается — новая жертва, плач рядом становится громче, но Хисока продолжает смотреть в глаза Бабимайне, отчего-то тоже неспособный сдвинуться с места, хотя его не удерживает неведомая сила Потерянных Технологий, которая сейчас убьет одного из последних людей, что помнят его еще тем, Хилояном, что хранит память о его брате. Брат… Брат тоже умер как часть Общности. Брат хотел как лучше, а в итоге стал жертвой людей, у которых в рука была сила… Нико со слезами на глазах, когда Хисока сломал ему руку… Брат, брат… Брат тоже умер… И БиБи умрет, а ты ничего не сделаешь, снова, потому что ты ничуть не изменился, потому что ты все еще тот же слабак… Бабимайна смотрит на него, но он видит лицо брата, свое лицо, нечто утраченное и драгоценное из прошлого, чего он лишился и уже никогда не обретет снова… Равнодушные божества… Машина… Не смотри по ночам наверх — там, на луне, божество. Ведьма Обратной Стороны Луны… — Хорошо, — говорит он так тихо, что не услышит никто. Просто шевелит губами. Это произносит не Хисока, а Хилоян. Не закаленный боец и убийца многих, а мальчик из Амдастера, который окунается в собственный кошмар в очередной раз. — Черт с тобой, плутовка. Я доведу тебя до Гона, а ты спаси БиБи. Ты слышишь?! Ему кажется, что отвечающий ему голос звучит слишком сладко. Будто эта Ведьма — эта Машина, ее аватар, проекция — только этого и ждала. — Клятва принята. И затем кольцо вокруг Бабимайны трескается, словно не состоит из света. Хисоке кажется, что он видит тень на стене позади своей, которая спускается вниз, к нему, а потом будто погружается в его тело, словно в воду; в голове словно начинает шуметь вода, так громко, что это становится невыносимо больно, и он хватает себя за виски, чувствуя, как мир вокруг идет цветными кляксами, но ему все равно — это эгоистичное желание, Хисока — не часть Общности; ею был Хилоян, и это он хочет, чтобы БиБи выжил, потому что это одна из последних ниточек, что связывают его с прошлым, столь ненавистным, но в котором сокрыто столько всего дорогого сердцу… По губам течет нечто соленое, а потом в глазах разливается кислотная палитра, смешивающаяся в водоворот пестрых красок. Затем он моргает, и вокруг расстилается тьма. Еще раз, и затем наверху появляются цвета. Снова лагерь посреди пустынного ничего; вдали высится башня. Хисока смотрит на нее — далекий силуэт упирающегося в небо шпиля — не совсем понимая, как он очутился тут, но потом снова поднимает глаза на потолок. Он под тентом; на лбу лежит влажная тряпка, видимо, когда-то холодная; сейчас же она уже успела нагреться. Когда он пытается шевелиться, то над ним появляется размытый силуэт, в котором Хисока с трудом распознает Леорио. Какой у него симпатичный обеспокоенный взгляд. Это его так веселит, что он не сдерживает короткого смеха. — … угробил! Почти весь отряд!.. Крик поодаль вынуждает Хисоку опустить взгляд, но голову поднять не дают. Леорио кладет на лоб ладонь и затем кривит губы, к которым прижимает палец. — Не торопись. Это командир возмущается. — … подослала мне змею! — Не ты ли просил помощь?! — видимо, с командиром спорит Биски, потому что голос у нее такой, будто сейчас из одного маленького командира сделают отбивную. — Никто не предполагал, что там будет самоубийца со взрывчаткой! — А кто их загнал в поле аннигиляции?! Только один выжил! Что? Погодите, он же просил сломать поле, чтобы спасти весь этот сраный отряд, нет? Договорился с этой лунной дурой (Машиной?), что поможет ей добраться до Гона с ее странными консортскими планами, а в обмен никто не сдохнет. Разве не так все было?! — Не так, — шепчет голос в голове, когда Хисока, игнорируя руку Леорио, садится на постели. — Ты просил спасти лишь одного конкретного человека. И просьба исполнена в точности, как ты и хотел. О, черт. Только не игра с формулировками… Это уже грязно. Даже он так не поступал, хотя мог бы на Острове Жадности немного поиграться. — Разве? Голосу явно весело. Хисока не может ответить ей прямо, потому что Леорио наверняка подумает, что он свихнулся, а этого ему сейчас явно не хватало. Только сейчас он понимает, где они. Какая-то грязная низина в песках, вокруг которой выстроена изгородь и охрана. Но они тут не одни; поодаль Хисока видит других солдат, которые ведут себя апатично. У парочки он замечает странные детали, вроде лишних пальцев или искривленных рук. Мутация… Они становятся эгоистами. Чудищами, искаженными собственными эмоциями. Это и есть загрязнение разума? — Вы все!.. Просто чокнулись!.. Из-за загрязнения разума!.. Особенно ты, когда подослала ко мне этого ублюдка!.. Голоса Машины и командира начинают сливаться воедино. — За то, что ты исполняешь мою мечту, я помогу тебе. — … пока не вылечитесь — будете сидеть тут, с остальными зараженными!