ОВЕРДРАЙВ-44

□ □ □ □ □ □ □ □ □ □

Но, разумеется, разве мерзкая противная солдатня даст им так просто уйти, даже несмотря на то, что они сбежали? Какие-то люди все еще преследуют их; несутся позади, словно шакалы, которым только дай вцепиться в глотку, и Хисока начинает чувствовать не просто легкое раздражение, которое скребется на задворках сознания, но вполне себе конкретную злость, что мало того, что его втягивают в эти нелепые приключения, так еще и не дают спокойно их покинуть, хотя, казалось бы, вот он — катарсис этого небольшого промежутка истории, нужно и честь знать. Должна произойти какая-то невероятная погоня с перестрелками, прямо в духе стареньких боевичков, которые крутили по телевизору в пору его молодости (да, даже Хисока был молодым…), но он решает, что предсказуемость некоторых событий слишком сильно его злит, потому смотрит Биски в глаза — та за рулем, лихачит, сразу видно старую школу — и произносит то, отчего у него мгновенно зубы скрипят, глаза закатываются, в общем все синдромы раздражения очевидными бессмысленными жертвами, потому что, видят боги, судьбе просто невероятно нравится над ним издеваться и поступать не Весело, но Разумно: — Попробуй уехать. Я их отвлеку. — А не помрешь? Хисока смотрит на нее снисходительно. — Я-то? Если умру, то будет целым достижением. Вообще наплевать. — Удачи, обезьянка с гранатой! Это у них такой вежливый обмен любезностями, в общем, все по стандартам все тех же боевиков с телевизора, видят же боги, если твоя жизнь их напоминает, надо хоть какие-то традиции соблюдать, вроде нелепой шутки в середине (они, как известно, нужны для трейлеров). Потому Хисока отталкивается ногой от машины, делает невероятно красивый пируэт в воздухе, который в любом нормальном костюмированном шоу снимали бы снизу, потому что дань традиций и так далее… Точка его приземления — другая машина, на которую он пикирует, словно ястреб, а потом, глядя в стекло, откуда на него глазеют солдаты, Хисока коварно улыбается… Ничего страшного он не делает, к сожалению, Бабимайна — его приятель, и любое убийство повлечет к проблемам, потому он просто ломает движок одним элегантным пинком, просто выдирает начинку. Машину начинает крутить, этот тошнотворный аттракцион начинает бешено вертеться на месте, а потом, под драматичное «ой, срань» откуда-то из кабины они все срываются с обрыва и падают куда-то вниз, в воду, и Хисока смотрит на приближающуюся угрозу с видом слегка философским, потому что нет в его жизни ничего более идиотского, чем само воскрешение и разговоры с… чем бы ни была та лунная дамочка, и он просто принимает судьбу, когда ныряет в холодную воду с головой. Казалось бы, нормальный человек должен был умереть, но и тут судьба жестока, ведь он стал бессмертным, и, значит, будет продолжать этот нелепый поход в бесконечность до тех пор, пока человечество либо не излечит зобаэ, не сломавшее ничего в его и не без этого сломанном разуме, и он не вернется к обычной скучной жизни, где даже банановая кожура может его убить. Когда он распахивает глаза, то находится уже не в воде, а на берегу. Слышно шум прибоя, а прямо над ним — крона неизвестного дерева, в темноте светящегося лиловым. Красиво. Одежды на нем нет, но он не удивляется — очевидно, сохнет. Некоторое время он просто смотрит наверх, на звездное небо, на котором видны созвездия ранее ему неизвестные, далекие луны, которые нельзя было разглядеть из старого мира. Красиво, но столь незнакомо. Раньше он почти никогда не смотрел на звезды, лишь в ту ночь, прямо перед боем с Куроро. То было такое далекое время. Он лежал в своей комнате на Небесной Арене, на диване, был выключен свет, а над городом расцветали созвездия. Чарующее зрелище, особенно за день до смерти. Потом ему не было времени до звезд, а следом, после воскрешения, он просто не знал, что с собой делать — и совсем про это позабыл. Иногда красота так и ускользает от глаз — за банальностями. Но ему становится скучно, и Хисока поднимает голову с песка. Недалеко от себя он видит людей, в которых быстро распознает не таких же путешественников из старого мира, но тех, кто пришел из Такетнана — вольные охотники, так они себя называют. Такие же больные, как и люди Ассоциации, только если бы Нетеро всегда был их лидером. Они замечают его движение — смотрят в ответ, но без опаски, а Хисока тем временем стряхивает с себя песчинки, даже не желая думать, сколько же сейчас у него песка в волосах. Конечно, гулять в чем мать родила при незнакомцах не очень красиво, но у Хисоки не то, что есть особо большой выбор. Тут даже фиговых листочков не растет, невольная эротика, прикройте глазки, если не нравится, сам он не намеревается ничего предпринимать или скрывать. Он просто поднимается, потом неторопливо подходит к вольным охотникам, но те продолжают жевать что-то вроде вяленого мяса и смотрят на него с легким интересом. Лишь парочка косит вниз, оценивая размеры инструменты и его форму (а что еще?). Хисока кладет руку на бедро и очаровательно улыбается. — Полагаю, спасибо за спасение, господа коллеги, — надо быть вежливым, окей? Гон бы оценил. Это все ради Гона! — Позвольте поинтересоваться, штаны мне вернут, или это плата за то, что меня откачали? Один из охотников проглатывает мясо и кивает. — Как высохнут. — Ой, а то я уже думал, это какое-то странное вежливое приглашение или просьба расплаты. Охотники шутку понимают, потому дружелюбно зубоскалят, и все они посмеиваются. Чтобы совсем не сверкать голым задом, Хисоке выдают какую-то тряпку, и он с сожалением повязывает ее на пояс. Ну вот, а он-то надеялся, что тут одобряют нудизм. Вечно эти скучнейшие нормы социального поведения все портят, а он уже надеялся, что потомки людей с Темного Континента окажутся веселее и позволят его ягодицам загадочно посверкивать под лунным светом, ну, знаете, пик эротики. Был бы у него фотоаппарат, он бы уже наделал кучу провокационных фото и отправил бы Мачи, чтобы услышать от нее столь любимые и ставшие классикой угрозы собственной жизни. С ним разделяют даже порцию, и Хисока садится к кругу охотников. Первое, что он выясняет — они не вольные, точнее, дезертиры, покинувшие организацию. Осуждать за это он явно не собирается, просто отмахивается, мол, ой, так знакомо… Говорят о разном, и он понимает, что до сих пор не слышал голоса Ведьма, что его, несомненно, крайне радует — вот уж кого тут не хватало для полной головной боли, так это ее. Но, может, она просто не регулярно к нему подключается, или, что тоже вероятно, она вынудила этих ребят его спасти. Разговор идет дальше, и кто-то упоминает: — Когда-то мы работали с Дюллахан, но стоило ей умереть, как организация покатилась к чертовой матери. Верно говорили, что она держала весь Такетнан под сапогом, — один из дезертиров трясет шампуром с мясом неизвестного происхождения. — А теперь там хозяйничают чужаки! — взгляды устремляются на Хисоку, и он вскидывает бровь. — Без обид, озерный братишка. — Не волнуйся, я сам не питаю тягу к этим любителям строить города. — Хотя не все новые люди плохи, — подает голос другой вольный охотник. — Есть среди них и те, кто близок к нам по духу! — Например, тот мальчик, что был с Дюллахан. Память о Гоне будет жить вечно. Хисока лукаво улыбается, но ничего не говорит. Хотя бы тут его не ругают за какую-то взорванную бомбу. Нелепость. Очевидно же, что его подставили. Он запрокидывает голову назад, к звездам, а потом долго пристально смотрит на луну, пока кто-то не дергает его за волосы и не заставляет опустить взгляд на костер. — Не смотри наверх по ночам. Это может дурно закончиться. Голосок принадлежит женщине, но без характерного для Такетнана акцента; она, значит, тоже из озерных? Хисока пристально смотрит на нее — молодая, выглядит чуть старше его, с яркими красными глазами и веснушками. Единственное, что в ней кажется уродливым — странный крысиный хвост. Он склоняет голову набок, пока девушка берет с огня еще немного мяса и протягивает одну шпажку ему. — У тебя очень запоминающееся лицо, — говорит она, а потом представляется: — Меня зовут Кайто. Кайто?.. Это имя кажется Хисоке смутно знакомым, но он никак не может понять, кто это именно; видя затруднение на его лице, Кайто коротко смеется, а потом быстро объясняет, мол, она (точнее, он) — бывший учитель Гона, с чьей лицензией он пришел на экзамен когда-то, и кто был убит во время охоты на муравьев. И тогда-то Хисока вспоминает — этот Кайто, тот, ради которого Гон когда-то давно продал свой нэн в обмен на короткую мощь, чтобы расправиться с королевским стражем. Гон неохотно рассказывал о той ночи, но многое болтал о своем старом учителе, и, видимо, это он и есть. Про перерождение Гон тоже обмолвился, так что удивления это у Хисоки не вызывает — скорее нелепую радость, что не он один тут случайно воскрес после смерти. … это у Гона фишка какая-то, да? Так все завершать? — То есть, меня ты уже знаешь? — Ленивого бога смерти с Небесной Арены, что вмазал моему ученику хуком по лицу? — Кайто весело смеется, будто в этом нет ничего плохого. Неудивительно, что он путешествует с вольными охотниками, сразу чувствуется этот дикий душок нарушения правил и устоев. — Конечно. Плюс Гон много о тебе говорил, особенно про то, что хотел вернуть тебя к жизни. Всюду таскал коробку с твоей головой. Но, полагаю, живым Гона ты уже не застал. — Даже не он меня воскресил, — признается Хисока. — Вот такая нелепость. Они решают отойти подальше от костра, Хисоку так и норовит стянуть с себя тряпки, но он решает побыть приличным. Кайто перед ним сейчас вообще непонятно какого пола, вроде бы мужчина, а переродился девчонкой, и черт его знает, кем он считает себя сейчас. Кайто будто видит его дискомфорт и загадочно улыбается, а потом сдирает зубами кусок мяса с палочки. — Думаю, он все равно был бы доволен. — Что-то он зачастил с воскрешением своих приятелей, ты так не думаешь? — Ты будто против, — они оба разводят руки. И в самом деле. — Гон — он такой… Вечно ломает правила, даже если это устои мира. Только разумно, что мы, люди, которые ему дороги, живы вопреки ко всему. И если он даровал нам вторую жизнь, с нашей стороны было бы неплохо повторить его подвиг. Но вот в чем вопрос, — прежде чем Хисока успевает спросить хоть что-то, Кайто стучит пальцем по носу, лукаво улыбаясь. — Спрашивал ли нас Гон, когда пытался вернуть? Может быть, кто-то помимо нас, кто не хотел бы вернуться, будет вновь встречен жестокой реальностью, а все потому, что Гон — эгоист. Где лежит эта граница между желанием помочь и жестокостью? Хисока немного молчит. Затем срывает зубами мясо со шпажки. — Это ты про самого Гона? — И про него тоже. — Ни за что не поверю, что он просто так бы умер, не желая вернуться. Все эти слухи дурно воняют, — он грозит деревянной палочкой, а потом вышвыривает ее в ближайшие кусты. — Уверен, что это все хитрый план Гона. Может, он потому и сказал Куроро о месте, где можно вернуться к жизни, знал, что я вернусь и полезу его спасать. У нас немного круговорот помощи друг дружке. Кайто ничего не произносит, лишь загадочно молчит, а потом они оба отворачиваются к костру, вокруг которого шумят вольные охотники. Гон тоже так веселился. Хисока лишь смутно знает о его приключениях в этих диких землях, но он знает, что тот повелся с вольной охотницей, что связался с аборигенами, и эти аборигены по итогу оказались куда ближе к нему. Может, правду говорят, что книгу про Темный Континент написал человек с фамилией Гона. Что-то тут неспроста… Он снова быстро косится на луну, а потом срывает травинку с земли и с важным видом начинает ее грызть. — Что знаешь про лунную ведьму? — Ведьму Обратной Стороны? — Да, да… Эту мадам с идиотским именем. — Потому нельзя смотреть на луну. Разве это не локальное божество? Заинтересовался религией? — Если бы, — Хисока закатывает глаза и уже не может сказать, какой раз за сегодня. Он сжимает зубы так крепко, что травинка в его зубах ломается. На язык выливается чуть горьковатый сок. Кто бы подумал, что раньше его единственной проблемой было нахождение интересных противников. — Эта дамочка пытается мною манипулировать. Говорит, ей нужен Гон. Не знаю, что он натворил здесь, но он уже не первый, кто встретился мне на пути и, кажется, им заинтересовался. Был еще один человек… Ненавижу плясать под чужую дудку. — А Гонову? Они смотрят друг на друга. Кайто едва заметно улыбается, когда лицо Хисоки темнеет. — Это совершенно разные вещи. — Одинаковые. — Нет, разные. — Одно и то же. Просто Гон тебе нравится. — Заткнись. — Насколько ты его любишь? — от вопроса Хисока внезапно давится воздухом, и Кайто делает шаг к нему, заглядывая прямо в глаза. И не мигает, засранец. Ну да. Он же не человек. Больше не человек, чем Хисока и его дурацкое зобаэ. — Ты можешь не стесняться. Но я — учитель Гона, и потому должен знать, что за вшивые личности вокруг него обитают. — Насколько… — Хисока медлит, стопорясь, но потом тут же мрачнеет. — Настолько, чтобы подчиняться всем на свете в бессмысленной попытке его вернуть! Внезапно, Кайто прекращает нависать над ним и отходит назад. Улыбка в этот раз у него уже не настолько угрожающая. — Замечательно, — что в этом замечательного, хочется спросить Хисоке. — Понимаешь, Морро, перерождение было дано нам со смыслом. На Темном Континенте люди встречают не только трудности этого дикого места, но и трудности своей души. Об этом по секрету говорил Нетеро — именно поэтому он сюда не возвращался. Ему такое не нравилось. Боль на сердце не уничтожишь тысячей ударов. Но Гон, например… Он стал жертвой собственного гнева, а ты, бегущий ото всех и не желающий никому подчиняться, вынужден склонить голову перед людьми и фальшивыми богами, хотя эти боги — такие же люди, даже порой не сильнее тебя. Потому что это и есть испытание для сердца… Как будто это место специально сотворили подобие дикости, но по факту — идеальной машиной, механизмом, который опасен на ином уровне. Но только местные могут понять эту истину в полном ее понимании. Они используют для этого шаманские техники и благовония. Хочешь попробовать? Шаманские техники? Благовония? Погодите-ка… Хисока тычет пальчиком Кайто в плечо: — Дружище, я не ширяюсь, это не мое. Я пару раз с Мачи на пару нюхал кислоту, и, скажу тебе, так себе было. Мне больше нравится, когда мне разум затмевает адреналин, а не какие-то странные травушки. Кайто пожимает плечами с таким видом, будто Хисока отказывается от самого лучшего в мире предложения, мол, сам дурак; он отходит к вольным охотникам, говорит им что-то, и они смеются, а потом начинают передавать по кругу трубку мира, видимо, прибегая к тем самым древним техникам шаманок или кого-то еще, в ком Хисока крайне не заинтересован. Он наблюдает за их маленьким кружком любителей ширяться с видом уже успевшего этим пресытиться человеком, а потом ищет взглядом собственные штаны. Сверкать голой задницей под луной, конечно, романтично хоть куда, но у него хотя бы есть понятия чести и совести, в отличие от судьбы. Да, даже у Хисоки Морро… Когда он одевается и проверяет, что у него ничего не сперли, он присаживается в кружок любителей покурить, но от трубки отказывается, просто наблюдая, как у костра некоторые начинают танцевать — будто те самые одержимые шаманки, которых корежит так и эдак, но выглядит это невероятно красиво, даже впечатляюще. Он смотрит на то, как они все гарцуют босиком на песке, как сплетаются их руки, подобные змеям, как они изгибаются и извиваются, а сам думает — в чем смысл? В чем смысл этих плясок, почему местные молятся фальшивым богам, а потом вот так, раскуривая травы, пытаются выйти с ними на связь? Он чувствует, будто застрял в какой-то глупой комедии про робинзонов. Вокруг пляж, нелепые деревья, больше напоминающие светящиеся в темноте пальмы, песок и вода… И луна. Одна из фигур у костра вдруг начинает плясать особенно броско, и Хисока невольно засматривается на нее — на молодую женщину с пышной гривой алых волос, которая поддается одержимости больше всех остальных. Внезапно он понимает — он не видел ее до этого, пока сидел в кругу в первый раз. Кожа у нее бледная, почти мраморно-белая, а когда она откидывает голову назад, то он видит ее лицо — словно кукольное. И лишь глаза горят ярким светом на этом бледном полотне, и лишь метка цвета киновари на лбу словно говорит — да, это личность, не просто фарфор с обликом человека. Девушка прекращает танцевать, а потом идет обратно к раскуривающим трубку, и, когда она слоняется перед ним, уперев руки в колени, Хисока начинает о чем-то смутно догадываться. — Ведьма, — произносит он, не оскорбляя ее, хотя тая в душе такое желание. Та просто кивает. — Запомнил меня? — Нет. Интуиция. Она у меня хорошо развита, — он криво улыбается, позволяя ей сесть рядом с собой и вытянуть вперед ноги. Она выглядит красиво, но слишком фальшиво, это искусственная красота. Именно так Машина пытается походить на человека и берет от него лучшее — но в этом лоске теряется индивидуальность, то, что делает человека человеком. Но Хисоке наплевать. Он ждал этой встречи. Ему хочется курить, но трубку с непонятными травами в рот он брать не собирается, вот и сидит… Страдает. — Спросил бы, зачем ты тут, да предполагаю. Начнем разговор неожиданно. Зачем тебе Гон? Вся эта чушь про консорта — это же чушь, да? — Это самый простой термин, который ты бы понял. Неужели, по ее мнению, умственные способности Хисоки настолько плохи? Ах, он уже готов обижаться. Он прикладывает руку к сердцу и уже готов начать капать на мозги этой дамочке, потому что… а почему нет, она сама решила его достать, но неожиданно ее ответ удивляет его до такой степени, что он даже теряется и снова выходит из образа очаровательного херувима и вспоминает что ему там кажется под сорок и, боже, он должен быть стар, и разумом он не изменится. Тяжело под такое подстроиться, хоть он и пытается всеми силами… Некий диссонанс между образом и настоящим возрастом все же присутствует. Хотя он все равно разумом моложе своих ровесников, потому что провалялся трупом весьма приличное время… — Мне нужен кто-то, кто меня заменит. — Че, — нет, Хисоке не интересно, он поднимается, решив, что ну его в задницу все это дерьмо Темного Континента, у него столько дел, и вообще, он в этом не разбирается… — Пока. Мне все равно. Твою мать. — Поэтому ты мне нужен. Ты — мой последний шанс. — Я тебе не нужен! — они начинают водить хоровод. Хисока пытается сделать вид, что если крутиться вокруг пальмы, то каким-то образом спустя пару поворотов Ведьма исчезнет. — Мне все равно. Замена? Как ты себе это представляешь? Ты же огромный ящик с кучей проводков! Это не сработает. Прости, но Гон — тупица. Он никогда не сможет не то, что заменить тебя, но и даже на богов местных походить. Ему нравится человечество, и ему нравится быть человеком. Когда его хватают за запястье и тащат к костру, он сдается, понимая, что круги вокруг пальмы не помогли. Но Ведьма чего-то хочет… Она вытаскивает его к остальным и втягивает в этот странный гипнотический транс, где они оба танцуют на песке, пока на них сверху смотрит луна — слепое око самой Ведьмы. Но танцы — это всегда весело, даже если это танцы одержимости. Хисока всегда был гибок, и в новом теле у него нет сломанных костей, что помешали бы ему извиваться в полную меру своих возможностей. Они танцуют. Порой Ведьма выглядит как человек, а порой — как фарфоровая кукла, по лицу которой бегут трещины. Сюрреалистично. — Ты и правда Машина? — Так и есть. Они огибают друг друга. На ощупь кожа у нее теплая. Странно. — Тогда почему ты не ведешь себя как Машина? — Во мне завелась критическая ошибка. Я не могу ее устранить. — А как же перезагрузка? — хмыкает Хисока, и Ведьма бросает на него Взгляд. Может, распознавание дерьмового юмора — это тоже ошибка. — Моя ошибка — это человечность. Она хватает его за руку и тянет на себя. Это уже больше походит на танго, чем на танец одержимости, но Хисоке все равно. Он склоняется над ней, и Машина смотрит ему в глаза, не мигая. Человечность не сделает ее настоящим хомо сапиенсом с плотью и кровью. Это всегда будет иллюзия, а все свойственные человеку черты — багами системы. — Машина должна оставаться машиной. Это закон. Но теперь я не могу быть просто Машиной, пока есть эта критическая ошибка — весь мир будет идти под откос. Потому мне нужен человек, что меня заменит, и тогда мы сможем исправить ошибку мироздания. Опасности Темного Континента, звезда, лишающая детей зрения, извержение великого вулкана Вийзуве… Нэн, яд бомб… Боги-администраторы. Все это — критические ошибки. Все же, я не настоящий бог. Богов не существует, есть лишь люди с доступом к моим системам. Если сравнивать нас, то я больше похожу на стихию. Но если рядом будет человек, он сможет усмирить меня, исправить дефект. — Гон на это не согласится. — Он станет идеальным консортом, — заявляет Машина, и они снова пляшут, словно ими овладели духи. Голос ее звучит бесстрастно, что создает еще больший сюрреализм из-за ее танца. — Как и остальные, кто был до него. Предыдущие. — Предыдущие консорты? — Так называемые Звери Конца. Конец цивилизации — это моя перезагрузка. Внезапно ему вспоминаются слова Джина о Джайро. О фанатике, что рванул небоскреб в Йоркшине, что желал уничтожения нэн. Он стремился устранить старую систему, он — один из якобы четырех всадников, потенциальный консорт. Вот уж кто стремился к глобальным переменам, но Гон… Нет. Гон на такое не согласится. Ему слишком нравится их мир. — И ты пришла только сказать мне это? Мы вроде бы уже договорились путем запугиваний и спасения только одного моего друга из всей его сраной группы. — Ты считаешь меня врагом, Хилоян, потому что я не следую твоим четким приказам, но ты сам сказал — спаси Биби, про других не было речи. Я — Машина, я следую приказам, — они чувствуют, как музыка становится тише, и их танец тоже затихает. Хисока вдруг понимает, что у него болят ноги. Черт. Он так давно не танцевал. Настоящее безумие. А вот Ведьма уставшей не выглядит. — Я не хочу, чтобы возникло непонимание. Ты — такая же ошибка в системе, потому что бы должен быть мертв. Но я закрою глаза на твое существование, ведь ты не опасен для мира как единого целого. Но ты не подойдешь. Ты мыслишь локально, а Гон — глобально. — Да вот только Гон не стал бы сотрудничать с таким безликим существом. Он, как ты и сказала, любит глобальное. И человечное тоже. Ведьма склоняет голову набок. Она так спокойна. Ну конечно. Это не у нее бешено бьется в груди сердце. Хисока сейчас помрет на месте. Да, он молодой, красивый и просто весь из себя замечательный, но такие пляски даже для него — это уже как-то слишком-слишком. Он стирает со лба пот кулаком, когда Ведьма монотонно интересуется: — О чем ты? — Имя, — Хисока щелкает пальцами. — Имени у тебя нет. Только статусы и клички. Гон — солнце для меня и целой своры людей, но у него есть свои принципы. Так что, кумушка, будь добра подстроиться под них, если желаешь с ним поработать. Иначе так уж выйдет, что он даст тебе отворот-поворот, и из консортов у тебя останутся бомжатского вида бродята, хитрожопый политикан, поехавший монарх или же кошка с ядерной бомбой под боком.