ОВЕРДРАЙВ-44

□ □ □ □ □ □ □ □ □ □

Зверь Конца — это странное понятие… Изначально, когда Киллуа только находит упоминание об этом в одном из множеств храмов, где они путешествуют с Замзой и Гоном, он полагает, что это некая сила природы — нечто вроде попытки природы очиститься от предыдущей цивилизации; сила, которую невозможно остановить, и которая не может контролироваться никем, кроме некоего теоретического божества, которое бдительно смотрит за всеми ними. Однако, как Гон говорит, богов не существует, даже верховных (особенно их); все это люди, и, следовательно, боги в целом равны, потому что они выходят из одного лона — человечества. Значит, «Зверь Конца» — неверный термин, потому что ничего поистине звериного там нет, кроме, может быть, теоретического поведения одного из претендентов. Но, как выясняется, даже эти так называемые Звери — это просто группа избранных людей, изображаемая подобно монстрам на старых фресках, потому что их сила настолько необъятна для понимания обычным человеком. Уничтожение цивилизации каждым — это не шутка, но не всегда именно буквально мгновенное уничтожение; иногда на это требовались годы, порой — множество кризисов. Цивилизации умирают по-разному. Царица-Мать Востока уничтожила предыдущего правителя и стала Зверем Конца для его цивилизации, но божеством для Ишвальды, диктатор был Зверем Конца для государства, что было до его королевства… Кризисы, предательства, уничтожение. Но, как ни крути, даже неся погибель предыдущим поколениям, Звери Конца остаются богами для людей — могущественные, далекие от человечества, больше похожие на легенды… Неудивительно, что у них столько последователей даже спустя века после их ухода; как еще можно увидеть этих людей, кроме как божествами? Но по мнению культа существует лишь один единый бог, и, потому, по мере продвижения к сердцу Темного Континента они убивают не только все больше и больше аборигенов, используя их тела как оружие, но и разрушают статуи и храмы предыдущих Зверей Конца. Жаль. Многие из них выглядят весьма красиво — как достояние истории, которое следует сохранить. Так сказал бы Кайто; так сказал бы Джин и Сатоц, что изучали историю. Для них утрата таких чудес равносильна страшнейшему преступлению, хуже, чем смерть человека, потому что человечество никогда не умрет и может возродиться, а историю можно стереть, и, если не останется ничего, то никто и не вспомнит, что когда-то давно было — ею легко манипулировать, как делали это во все времена; их предки, их современники, так будут делать и в будущем. Даже они сами сейчас слегка ее редактируют, подтирая неугодные факты. Но есть ли до этого дело Киллуа? Он — наемник, убийца. Его задача — это убийство, устранение ненужных людей, редактирование этой самой истории, чтобы она пошла так, как угодно определенным господам. Такова его роль — как редактор, что выдирает нужные страницы уже после, так он делает это прямо сейчас, творя историю с покровителями наяву. Звери Конца — такие же люди, что просто убивают не потому, что этого требуют идеалы, а потому что это человеческий инстинкт — война. Впрочем, Киллуа наплевать. Он смотрит на то, как у костра веселятся остальные члены этой небольшой экспедиции, как пьет с ними Юйди. Сам он сидит на ступенях полуразрушенного храма — их деяние, потому что эти люди не потерпят иного божества, кроме того, в какое верят они. Забавно, что их бог — такая же фальшивка, как и остальные, но Киллуа этого не говорит. Ему еще дорога жизнь. Он чувствует себя так, словно ему снова вогнали в голову иглу Иллуми, пытаясь уберечь от опасностей, но… Но… Он озирается, когда слышит шум позади, будто дуновение ветра — но Киллуа явственно ощущает на спине взгляд. Он поднимается на ноги, а потом идет туда, вглубь этой разрушенной усыпальницы уже возможно погибшего бога, пока не достигает алтаря, над которым, сложив руки, стоит статуя неизвестного воина в красивых доспехах. Головы у него нет — ее ранее срывают местные умельцы, видящие в этом угрозу своему богу. Глупость, думается Киллуа, таким богам все равно на почитателей. Они — люди, что меняют историю, архитекторы своей реальности. Он смотрит на статую, гадая, что за лицо было у этого бога, а потом опускает голову вниз, где перед статуей, согнувшись, стоит знакомый ему силуэт. Найн. Он складывает руки у лица и бормочет себе что-то под нос, но не разобрать что — впрочем, Киллуа достаточно наслушался этих нелепых молитв, которые все тут знают назубок. Он смотрит в спину юноше, видя в нем снова Гона, только Гон никогда бы не молился богам — он сам себе был богом, сам писал как свою историю, так и всех, кто его окружал. Киллуа тоже попал под это влияние… На спине у Найна расцветают алые полосы. Он опять себя бил плеткой. Такая у них забава, у местных последователей Царицы-Матери — мол, самонаказание помогает достичь истины. Киллуа считает это невероятной глупостью. Но он ничего не говорит, не пытается уличить Найна в идиотизме его действий, просто подходит ближе, садится рядом с ним на пол, а потом смотрит наверх, где на них взирает безголовое божество. Когда же Найн замечает его присутствие, наконец выйдя из молитвенного транса, он смотрит на Киллуа пристально — сейчас у него гоновский взгляд, серьезный, но с какой-то искринкой где-то в глубине этого темного золота. Киллуа не отрывает взгляда от статуи, впрочем. Ему хватает мимолетного образа, чтобы знать, что Найн сейчас делает. Боковое зрение — это вам не шутки, берегите глаза. — Молишься этой статуе? Я думал, ты веришь только в одну богиню. Неожиданно, Найн криво ухмыляется. Улыбки у него тоже гоновские, но не всегда. Когда он начинает затирать свою чушь про богов… Вот тогда ничего от Гона и не остается. — Теперь это Ее храм, потому я могу молиться прямо тут. Захват и разгром. Такими принципами живет «Око Молота». — Почему не празднуешь с остальными? — Мне не интересно. Веселье, такое… Это грех. Они снова смотрят на обезглавленную статую перед ними. Киллуа гадает, куда же дели голову. Разбили и растащили по кускам? А ведь кто-то возводил это, с любовью отливал облик почитаемого бога в камне… Все тщетно, когда приходят новые фанатики. Найн снова берет плеть из конского хвоста с земли, и Киллуа смотрит на то, как он ударяет себя по спине. Удар, еще один, следующий… Он вспоминает его во время нападения на местное поселение; такой же зверь, что и остальные, только несущийся впереди, и все — ради прославления своей справедливости, своего божества… Справедливость… От этого слова по спине у Киллуа отчего-то бегут мурашки, и он вспоминает его исключительно голосом Гона, но никак не может взять в толк почему. Начинает думать слишком усердно, как сразу откликается болью висок. Потому он решает оставить подобные размышления на потом. Снова смотрит на статую. Даже боги могут пасть. — Думаешь, твоя богиня тебя услышит? — А как же иначе? — уверенно переспрашивает он. — Она всегда слышит молитвы своих самых праведных последователей. Потому я и не пью с остальными. Нужно сообщить Ей, что мы очистили еще одно место от ереси, что теперь Ее влияние стало шире… Проблема Найна в том, что он искренне верит в ту чушь, которую ему наобещали, которой ему засрали мозги, когда он появился на свет. Никто в том культе — из тех, у кого была в руках сила — не был по-настоящему верен идее. Никто из лидеров, никто их высшего эшелона последователей, все они знают, что культ — просто красивая маска для какого-то подпольного дельца, и, скорее всего, оно курируется Церредрихом через Сян. Не зря она сначала мелькнула в Метеоре, разрушив группу Морены изнутри и изгнав ее прочь, а потом сбежала и оттуда, когда запахло опасностью. Если Морена — реально чокнутая последовательница своей веры в хаос и баланс, то Сян и остальные тут — просто хорошие актеры, которые прикрываются идеалами. Впрочем, они во что-то все же верят, иначе бы не охотились на мнимых еретиков так охотно. Это для Киллуа невероятно просто понять. Те, кто не верят, будут вести себя как Юйди — наблюдать за этим с ухмылкой, но не слишком сильно ввязываться, позволяя детишкам играть. Они с Киллуа вдвоем — гарантия, что эта шайка доберется до своей цели, до того оружия, что потом получит Мелон. Ну, получит не он, а другие… Но Мелон с этого явно что-то поимеет. Киллуа вспоминает его, платинового блондина с лисьей ухмылкой и в темных очках, подле которого стоит младший брат. Две лисицы, готовые перегрызть тебе глотку. Неудивительно, что они спелись. — А ты во что-то веришь, Киллуа Золдик? Он отвлекается от своих мыслей и удивленно моргает. — Мы вроде об этом говорили. Я верю только в наличные. — Но должно же быть что-то, что тебя ведет, — упрямо возражает Найн. Они вдвоем смотрят на разрушенную статую. — Какая-то путеводная звезда. Звезда… Была одна звезда, которую он так и не сумел ухватить за хвост. Эта мысль вызывает у Киллуа горькую улыбку. — Сказал бы… Да ты посчитаешь, что меня за такое следует убить как минимум. — Следовать за человеком не грешно, — Найн отворачивается к статуе и снова складывает руки вместе. — Люди — вестники Ее воли, и если ты последовал за кем-то, то, значит, тебя вела Она. Как все просто в его мире. На все есть чья-то воля. Киллуа решает не возражать. Он улыбается, вяло, и Найн, видя это, вестимо полагает, что помог — на его лице тоже расцветает улыбка, самодовольная, и он снова складывает руки в молитве и начинает бубнить под нос себе сутры или еще что-то, что самому Киллуа уже давно не интересно. Он даже не вслушивается, смотря в этот образ обезглавленной статуи. Плащ, доспехи… Отсутствие головы… В его ушах звучит грохот выстрела, в пальцах словно что-то лежит, тяжелое (винтовка), он распахивает глаза, предчувствуя, что… Моргает, и наваждение исчезает. — Значит, по твоему мнению твоя богиня способна разделять свою силу? Награждать ею других? — Конечно. Именно так получил свою силу Ши. Благословение… — они вдвоем снова задумчиво смотрят на статую, но потом Найн неожиданно хмурится. Это странная эмоция для него, обычно равнодушного к проблемам, обычно игнорирующего все, что не связано с его целью, его верой. Истинный фанатик. — Но есть кое-что, что меня беспокоит. Киллуа ожидает чего-то простого, что обычно и становится камнем преткновения, но ответ его удивляет. Не потому, что он глуп. Скорее потому, что о таком подобные Найну слепые верующие обычно редко задумываются. Голос юноши дрожит от ярости и других неизвестных чувств, когда он сцепляет руки в молитвенном жесте крепче и громко шепчет: — Юйди. — Что не так с ним?.. Или это из-за его взглядов? — Нет. Его взгляды еретичны, но он следует Ее воле, потому они меня сейчас не волнуют, — Найн немного медлит, продолжая сверлить безголовую статую взглядом. Следом его голос снижается до едва слышного шепота, больше напоминающего дуновение ветра, бриз в ночи. — Он старше Ее… Так не должно быть. Такой монстр, как он, должен был быть рожден исключительно по Ее воле, но, получается, он родился на этот свет задолго до того, как Она пришла сюда… Выходит, он первичнее Ее? Богини-матери? Как же так получается? Разве это не идет вразрез нашим догматам, нашей вере? Или он просто одно из порождений хаоса, что были рождены в этот мир для того, чтобы укрепить нашу веру? Но его сила за гранью человеческого, а он подобен человеку… В конце концов… богов не существует. Есть только люди, в чьих руках находится сила. Киллуа смотрит на статую, а потом — выше, на звездное небо, неразличимое в свете Гойсана или старого мира. Зачем они были рождены в этот мир? Куда они шли? Столько вопросов, и ответов на них он все никак не мог получить. Столько лет он шатался по миру сначала тенью Гона, а потом — самостоятельно, но даже родная колыбель семьи Золдиков не могла дать ему столь нужного покоя на душе. Может, ему и правда следовало оставить все глупые мысли, вернуться и продолжить род. С ним пришла Годива, словно что-то сподвигло ее на это… Воля Темного Континента… Возможная близость смерти. Говорят, существуют провидцы. Но правда ли это, или это просто люди с хорошей интуицией? Юйди из таких. Он видит далеко и знает много, но это не потому, что он знает будущее. Просто он очень много прожил и уже видел все это не в первый раз. Человечество эволюционирует, но по факту ходит кругами. Как мода, все в этом мире циклично, включая цивилизации и Зверей Конца. Когда Найн рядом с ним поднимается на ноги, Киллуа не шевелится. Просто хмурит брови, когда тот вдруг стискивает кулаки и шипит: — Мерзкие твари, не отпевают души убитых перед Царицей-Матерью, я убью их! Оскверняют ее доброту своим равнодушием!.. — Не трать на них время, — Найн оборачивается к нему, разъяренный, и Киллуа стучит пальцем по виску. — Разве твоя богиня не накажет их за то, что они отошли от ваших догматов? Они умрут, просто позже. Карма, все такое. И тебе не надо будет марать руки кровью товарищей. Это, по-моему, тоже слегка грешно. Ему ничего не отвечают; некоторое время юноша просто смотрит ему в глаза, и в этом взгляде невозможно прочесть хоть что-то, словно остаются лишь инстинкты и жажда, но никак не благоразумие, но он молча уходит. Звуков бойни не слышно, и Киллуа облегченно выдыхает, радуясь, что хотя бы один человек в его окружении не поддался кровожадности и остался человеком. Хотя бы одного ему не пришлось убивать… Голова отдается сильной болью, и он потирает висок, но потом резко отдергивает руку — на ней что-то болтается, словно насекомое вцепилось. Он смотрит на нее, а потом видит странный нарост на пальце — будто растение, тонкую длинную ветвь в сантиметр длиной, растущую из кожи. Черт, наверное, какую-то дрянь подцепил. Надо быть осторожнее. Киллуа выдергивает нарост прочь, а потом поднимается на ноги, решив, что хватит с него обезглавленных божеств. Слишком уж сильно все это разит чем-то знакомым, отчего по спине бегут мурашки.