ОВЕРДРАЙВ-44

□ □ □ □ □ □ □ □ □ □

Некоторое время Мелон смотрит на Хисоку, не моргая, и в его взгляде сложно прочесть хоть что-то, даже банальный интерес; словно статуя, он застывает, и от этого становится неуютно, но так уж выходит, что Хисока и сам из тех людей, что заставляют других чувствовать себя не слишком хорошо просто стоя рядом (особое умение, правда), потому напряженная обстановка не бьет по нему, как, наверное, предполагалось. Хотя не стоит отрицать, что нечто звенящее в воздухе чувствуется; словно натянутая струна, которая звенит, грозясь оборваться. Но это игра на терпение. Хисока не моргает, не моргает, наверное, и Мелон, только вот его глаз не видно за очками, не рассмотреть, сейчас в них отражается лишь закатившееся солнце. Впрочем, он знает, когда напряжение становится уже не страшным, а утомительным, и выпрямляется. На троне его фигура выглядит нелепо, слишком не к месту, а все потому, что люди, подобные ему, для такого не созданы. Он — делец, не правитель. От него так и разит духом человека, что прежде всего думает о выгоде, а только потом — о других людях, как и положено царям. Которому ближе не правление, а кровь. На мгновение его образ идет словно волной, как глитч, и целую секунду — она тянется бесконечно долго в этом застывшем мире — Хисока видит перед собой того самого человека в доспехах, которого встречал ранее, но это зрелище мимолетно. Наконец, Мелон склоняет голову набок и медленно произносит: — Да. Это я с тобой говорил. Это был он!.. Это… охрененно важная информация, с которой Хисока без понятия, что делать, потому что ему наплевать!.. Он даже немного разочаровывается в себе. Ну и зачем было все это гениальное расследование, если по итогу оно ни к чему не приведет? Просто ради интереса? Но это так банально. Он буквально только что тычет человеку в лицо, что явно творит некие крайне мутные делишки, мол, я тебя раскрыл, но по итогу Хисоке совершенно бесполезна эта информация. Кажется, Мелон тоже не видит в этом особого смысла, потому он уже голосом мягче, с вкрадчивыми нотками угрозы, интересуется: — Что ты собираешься делать с этим? — Ничего. Мне просто было любопытно. Лицо Мелона теряет последние намеки на угрозу и становится комично разочарованным, и Хисока вдруг вспоминает сцену, произошедшую много лет назад… уже много лет назад, хотя для него, пробывшего мертвым довольно долго, это было относительно недавно. Тогда он проник в игру, созданную отцом Гона; стоял в озере, купаясь в теплой воде, а потом позади него внезапно появился Гон со своей свитой. И на вопрос — зачем же он тут? — он честно ответил, что просто так пришел, чтобы задать вопрос. Тогда Хисока был ошеломлен этой искренностью и отсутствием хоть какого-то мотива, но сейчас… Пожалуй, он начинает понимать, почему Гон задал тот глупый вопрос. Любопытство — не порок. Может, Мелон это понимает, потому что вдруг начинает смеяться. Это долгий и слегка истеричный смех, который Хисока молча выслушивает, не прерывая. Он ждал чего-то большего? Черт, Хисока не создан для сценариев подобного рода… Он актер ролей поменьше, более локальных. Убийца, опасный фокусник, все такое, понимаете? Это все не грандиозные выходки, а просто выход потанцевать, не то, что творят безумцы, бежавшие на Темный Континент из старых стран. А эти интриги между корпорациями и бывшими монархами на Темном Континенте слегка выходят за грани его стези, и оттого он чувствует себя не в своей тарелке. И теряет свой образ! Раз за разом! Ах, беда! Пусть с лунной девицей там вдвоем эти два умника интригуют, а Хисоку оставят, у него нет времени разбираться с этим дерьмом! Потом Хисока задумывается… Стучит пальцем по ножнам. — Нэнорезка, ты за этим меня посылал? Чтобы я тебе ее передал? — Да. Но не сейчас. Это что еще за отложенная посылка, Хисока курьером не нанимался! Да, у него локальные цели, но не настолько же локальные! — Только мы с тобой знаем, насколько ценно и опасно это оружие, — Хисоке прямо любопытно, откуда это знает Мелон, но у него все же есть догадки, и он решает их временно придержать. — Потому я попрошу тебя сохранить его чуточку подольше. И не потеряй, пожалуйста. Без него у всех нас возникнут трудности. — Че? Слушай, — Хисока кладет руку себе на бедро. — Я все понимаю, невероятно сложные планы, интриги, все такое, ля-ля-ля, но давай начистоту, без игр и масок. Откуда у тебя нэнорезка? Почему она не у Каффки, а черти где? — Я очень много путешествовал. Это что еще за крайне туманный дерьмовый ответ?! — Я знаю, что ты мне не доверяешь, — его губ касается уже знакомая лисья ухмылка, так и пышущая фальшивым энтузиазмом, и он вскидывает руку и поднимает палец вверх, отчего вся эта речь начинает выглядеть как крайне глупая поучительная история. — Но не беспокойся! То есть, беспокойся, когда настанет время для этого, а пока просто иди по своим делам и не теряй этот драгоценный меч! Это же настоящее сокровище, взять и сотворить оружие, которое обнуляет нэн, а все потому, что ты был очень зол! Я считаю, это невероятно!.. И болтает, еще и еще. Ясно, думает Хисока, я теряю нить происходящего. Он смотрит в окно, откуда доносятся страшные звуки. Скорее всего многие люди в старом мире недовольны тем, что Фугецу на пару с этим умником решили перехватить престол… Но зачем? Нет, понятно, зачем это Фугецу, хотя Хисока этого не одобряет, но он может понять — у принцев Какина, кажется, это в роду пырнуть заточкой в спину своего ближайшего родственничка, просто одним утром они просыпаются и решают — настало время насилия! Но Мелон… Если ситуация достигает высот абсурда, то, пожалуй, можно и посодействовать, и потому Хисока прямо об этом спрашивает, мол, зачем вам, молодой человек, все это, не только личное убийство монаршей особы, что, вообще-то, весьма страшное преступление в их краях, но и полное содействие Фугецу? Какин сейчас не в том экономическом положении, чтобы особо сильно вкладывать деньги в компанию Мелона. Тот выглядит так, словно такой вопрос его обижает. — Очевидно, что мне нужна война, а не вложения. — Это какой-то хитрый бизнес-план, только я его не понимаю. — Все гораздо проще, если ты не будешь думать о чистой выгоде, без потерь, — Мелон снова откидывается на троне назад и стягивает очки, но глаза его прикрыты. Это лицо… Хисока решает пока что промолчать. — Видишь ли, чтобы кому-то было нужно оружие, нужно место, где оно будет использоваться. Гражданские войны — самый простой способ открыть новый рынок, не заморачиваясь с налогами. Никому нет до них дела, пока каждый пытается убить своего ближнего. Фугецу обратилась ко мне, потому что ей был нужен повод убрать психически нестабильного брата подальше от власти. Ей не нужна была война, но она знала, что та начнется… А чтобы победить, ей нужно лучшее оружие. Тут наши интересы сходятся. Я открываю для себя новый рынок, а Фугецу получает поддержку. Если же ты интересуешься, почему именно я придушил Халкенгбурга, то ответ гораздо проще, чем ты скорее всего думаешь — Фугецу все еще хороший человек, и родного брата, пусть и медленно катящегося к безумию, ей убить было бы сложно. Халкенбург ей ничего плохого не сделал. А мне же наплевать. — То есть, ты просто ищешь выгоду. — Разве не в этом смысл войны? — ухмылка у Мелона становится уродливей, кривой. Он снова надевает очки. — Суть не в кровопролитии. Суть в том, чтобы отхватить место под солнцем и показать остальным, что не стоит им грозить. Ничто не случается без повода. Если война началась — значит, это стало кому-то выгодно. В данном случае Фугецу. Конечно, мы с тобой знаем, что она — очаровашка, и точно хочет для своей страны лучшего, но кто из других крупнейших стран старого мира об этом в курсе? Для них она просто внезапный узурпатор. Но если она даст им отпор и покажет, что у нее в руках не только нэн-армия, но и поддержка Гойсана, которого эти старперы боятся, как огня, то снова воцарится мир. Потом им станет выгодней сотрудничать с ней, а не воевать, и все закончится тем, что жертва Халкенбурга будет забыта в истории, а Фугецу станет законным правителем… Ну, это мое предположение. Я все же не политолог. У меня другие хобби. Хисока ничего ему не отвечает. Он просто смотрит на него… Потому что монолог Мелона еще не закончен. Ох, он решает немного пофилософствовать. Не стоит закатывать глаза, для некоторых людей это невероятно важно. Уж кому, как не Хисоке известны тонкости болтовни во время напряженных ситуаций, боя или нет? — Если ты думаешь, что я поехавший маньяк, и организую все это ради развлечения, то ты ошибаешься. У меня тоже есть границы допустимого, и не всякая война туда входит. Несомненно, мне нравится убивать, но не настолько гротескно. Удержать смешок не удается. — Ой, правда что ли? — Ловушка образа, — Мелон одаривает его выразительным взглядом. — Многие вещи, которые я делаю, на самом деле мне не по душе, но я не могу перестать их делать, потому что они необходимы для продолжения… Черт, зачем я тебе это рассказываю, по роже твоей наглой вижу, что тебе наплевать. Это очень личная исповедь, ты в курсе? Прояви уважение. — Рожа-то у меня отличная, — замечает Хисока ровным тоном, — но я действительно не вижу смысла тебе этим со мной делиться. Мелон пожимает плечами. — Может, мне очень одиноко? В конце концов, эти жертвы нужны для сохранения образа, так называемой репутации. Так люди видят богов, разве нет? Жестокие, кровожадные… Прекрасные и страшные одновременно. Не парадокс о всесилии, но что-то близкое. — Твой парадокс — причина, по которой ты выбрал именно меня? Достаточно пустых разговоров и переливания пустого в порожнее. Если уж Хисока встретил этого человека, что зачем-то устраивал ловушки по пути, что зачем-то делал много вещей, которые были не обязательны, но которые по какой-то причине были словно небольшая заноза — мешали, раздражали, привлекали внимание — значит, у них была причина встретиться. Разумеется, соглашаться на еще один невероятный квест, как было это с лунной ведьмой, Хисока не собирался, ему было достаточно одного такого задания, которое не вязалось с его образом мышления — он не был приключенцем, ему нравилось драться и убивать, а такие вещи больше подходили Гону. Но все же он был человеком, и, следовательно, рабом любопытства. Мелон наверняка это понимал, потому что вместо отказа, которого можно было бы ожидать от такого хитрого ублюдка, как он, он отвечает улыбкой. — Что ты подразумеваешь? — Вцепился в меня, намеренно нашел нэнорезку, зная, какое значение она имеет для меня… И твое лицо, — Хисока стучит себе по носу. — Мы ведь не просто так похожи. — О, это не совсем так. То, что я к тебе привязался. А наша схожесть… Когда он упирается руками в трон и подался вперед, Хисока чувствует, что мышцы его невольно напрягаются, как у профессионального бегуна-марафонца, что чувствует скорый выстрел в воздух. Но Мелон явно играется с ним, и это раздражает, потому что это было чертой Хисоки вот так заигрывать с противником, и сейчас его самое успешное оружие используют против него… Это очень сильно злит. — Почему ты уверен, что это я похож на тебя, а не наоборот? — Довольно этих игр! — рявкает Хисока. В тишине тронного зала его крик кажется звенящим, эхом разносясь по мертвому дворцу. Он смотрит Мелону в глаза, и, кажется, за стеклами очков наконец различает глаза. — Ты — брат, да? Последняя фраза звучит не так, как он хочет; скорее жалко, будто мольба. Брат, брат, как было бы замечательно встретиться вновь. Но Хисока, как бы сильно ему не хотелось в это верить, все еще не может себе представить, что перед ним сейчас сидит родной ему человек, которого когда-то давно убили. Это мечта Хилояна, обманутого ребенка, погибшего много лет назад и уступившего место другому амплуа, ему… А он уже… давно не такой. К сожалению, дети имеют тенденцию вырастать и терять свои мечты, и он один из таких. Уголки рта Мелона медленно опускаются. Следующая его фраза звучит странно, низко, совершенно не сочетаясь с его образом. — Ты прекрасно знаешь, кто я. И, не давая Хисоке что-либо сказать, он поднимается на ноги окончательно и отряхивает пиджак; затем излишне театрально прислушивается к чему-то вдали и уже тоном куда более радостным продолжает, словно и не было предыдущего диалога, словно он все еще тот странный делец, что торгует оружием в Гойсане, и который плевать хотел на жизни, прочее, прочее… В общем-то, тот самый человек, что рванул бомбу под Такетнаном. Тот самый бессмертный генерал. — Но, кажется, к нам уже идут гости, которые крайне сильно жаждут наколоть мою голову на пику, так что придется завершить наше невероятно очаровательное знакомство. Было очень мило с тобой поболтать, — он спрыгивает вниз и разминает кулаки, после чего одаривает Хисоку широченной улыбкой. — Я открою проход вашей группе дальше, так что до нашей новой встречи постарайся выжить и не потерять меч! Помни про меч!.. Но если умрешь, то не доставишь его, то давай сначала думай о себе! А лучше — в связочке! — Где мы встретимся? — не понимает Хисока, и Мелон звонко смеется его же голосом. — У Медной Кузницы. Там будет жутко интересно. На последнем он делает особое ударение… Когда Хисока кидается к нему, чувствуя, что узнает слишком мало из этого бесполезного диалога, Мелон щелкает пальцами — один звонкий щелчок, эхом зазвонивший в мертвом тронном зале — и в следующее мгновение Хисока моргает и понимает, что раскрывает глаза не в Какине, а в воде, которая затекает ему в рот и глаза, и он бултыхается, пытаясь не утонуть, ведь вода везде — сверху и снизу — пока что-то сильное не хватает его за шиворот и не тащит прочь, сначала к блаженному кислороду, а затем — на берег, где прогретый солнцем песок. Сначала он отплевывается, не особо понимая, что только что произошло, но потом зрение возвращается к нему, и он наконец распахивает глаза. К сожалению, видок его не очень радует, потому что вместо Морены или хотя бы Леорио, на которого он бы с удовольствием согласился (его весело доводить до ручки), над ним зависает Куроро. Но хорош, чертяка, идет ему с мокрыми волосами, и Хисока лишний раз сетует на то, что настолько ценит прекрасное и любопытное, что готов это признать. Но он все равно решает побыть задницей и отпихивает Куроро в сторону, после чего ощупывает себя, а следом — меч на поясе. Нэнорезка еще с ним… Сраный говнюк, думает он про Мелона, стискивая кулаки, думает, нашел себе мальчика на побегушках?! Но… Та его фраза. Ты уже знаешь, кто я. Хм… Могло ли это быть, что… — Сдрисни с меня, — шикает он на Куроро, и тот кривит рот в ухмылке. — Я слышал, что вы с Мореной решили погулять. Решил утопиться? — Ага, от больших несчастий… Что ты на меня так смотришь, не нагляделся за наш год вместе? — шутить об этом легко, но Хисока все равно сдерживается, чтобы пальцы не дрогнули. Не всякое воспоминание ощущается как дуновение ветра, тот год пыток был поистине ужасным, и если бы не Гон, то… — Нет, я серьезно, что ты на меня смотришь? У меня что-то на лице? Вместо ответа Куроро просто прикрывает глаза и смотрит в сторону, и Хисока следует за его взглядом; и он понимает, отчего тот удивлен… Должен был понять на моменте, когда внезапно начал тонуть, потому что рядом не было воды. Он просто охает, смотря вдаль. А там — океан. Настоящее море вместо той дряни, которая уничтожала любого, кто зайдет на ее территорию. Слышен звук волн; летают чайки, или что-то на них похожее (в животных Темного Континента Хисока совсем не силен). Значит, вот так Мелон отключил эту защиту? Это было его рук дело? Или он просто вмешался?.. Все это напоминает странную игру между ним и ведьмой, хотя по факту оба не взаимодействуют. Но жрица искала Мелона, потому что тот… что-то там про систему… Он не был зарегистрирован? Нэн — это дитя машины, значит, он как-то обходит эту чушь с ведьмами и прочими фальшивыми божествами? Черт… Черт! Это становится слишком сложным. Некоторое время Хисока просто смотрит на море, где вдали видит силуэт города, неясные очертания на горизонте. Взгляд его цепляется за Морену; та стоит у края воды, по колено в воде, руки расставлены в стороны, словно она встречает восходящее солнце. Вид у нее блаженный, но не как обычно, когда она болтает о своей нелепой чуши про хаос и равновесие, а по-настоящему довольный, и Хисока некоторое время просто смотрит на нее, не зная, почему это зрелище так его увлекает. Что-то про сорванные маски. Кстати о них… Взгляд его возвращается к Куроро, который продолжает смотреть на него с видом человека, что слишком сильно устает от всего. Как он сказал Мелону? Настало время поговорить по душам, без всякого красивого вранья. Он встряхивает головой, пытаясь очистить волосы от песка (безнадежно, он знает это, придется лезть в воду с головой опять), после чего довольно грубо интересуется: — Зачем спас меня? Куроро щурит глаза. — Только добрыми деяниями можно искупить свои грехи. — Не надо мне этой пафосной херни! — начинает злиться Хисока, но спохватывается и просто хмурится. Следом цокает языком. Он не собирается еще больше поддаваться и выходить из образа, ему надо сохранить хотя бы крупицы репутации, окей? — Я такой же грешник. — Это неважно. В смысле неважно, хочется сказать Хисоке и потрясти Куроро за плечи, мол, что за чушь ты говоришь, братец, с ума совсем сошел, но в эту секунду ему кажется — всего на мгновение, такое короткое, что он не уверен, что это не наваждение из-за ослепительного солнца и бликов воды — что образ человека перед ним становится прозрачней, как призрак, но, когда он хватает Куроро за ворот и тянет к себе, наваждения уже нет. Ну и ну, у него теперь и галлюцинации начались? Он не подписывался на такое, когда Фугецу засылала его в эту глушь! Надо что-то сказать… Что-то… Но слова не находятся, потому Хисока просто чертыхается и поднимается на ноги. Черт с ним, с Куроро. Пусть и дальше изображает из себя страдальца, выходит у него это мастерски. А у Хисоки столько дел впереди, столько дел! Слишком много, пожалуй. Но надо начинать с малого. Потому он подходит к Морене, игнорируя воду, лижущую колени, а та, все еще стоя так, словно ее распростертые объятия могли достать до солнца, сонно мурчит себе под нос: — Не утонул, смотрю? — Обломишься. Что ты делаешь? — Отдаю богам благодарность за открытый проход… Видишь, там, вдали? — они вдвоем смотрят на едва различимый силуэт на горизонте, город или же нет, но что-то там точно скрывается. — Это наша награда за то, что мы делаем все во благо… Их дар тебе за то, что ты так нагло вошел в поле аннигиляции ради других. Как тебе такое вознаграждение за свою возможную жертву? Морена одаривает его лукавой улыбкой. Но Хисока думает — не боги это были, а один человек. Наглый засранец, решивший поиграться с миром. Гон говорил верно — богов в этом мире не существовало, были лишь люди, в чьих руках заключалась сила. Он оборачивается назад, на Куроро, что смотрит ему вслед с видом, будто сердце его не на месте, а потом снова косится на горизонт. Но эту истину он не собирается озвучивать Морене. Сдавалось ему, что она все и так прекрасно знает. Но боги… Нет, кто угодно, но не они. И Мелон — не божество, а обычный скучный человек. Человек, которого Хисока наконец узнал под этой красивой фальшивой маской.