ОВЕРДРАЙВ-44

□ □ □ □ □ □ □ □ □ □

Некоторое время Леорио смотрит на Хисоку, и это пристальный взгляд, в котором не читается недоверия, но все же легкая нотка шока и нежелания признавать услышанное — того, что очевидно приведет к согласию о неприятном факте — имеется; спустя минуту он поднимает глаза обратно на фреску с изображением четверки, и Хисока решает не торопить его. Очевидно, такие вещи нужно обдумать. Ему самому не очень хотелось верить, потому что это звучало уже невероятно бредово, но факт есть факт — схожесть между ним и Мелоном очевидна, а заодно это отвечает на такие вопросы, мол, откуда у него нэнорезка, почему он так много знает, и ради чего ему вообще нужен Хисока — потому что, очевидно, это Гон, или какая-то часть Гона, которая все еще ищет способ что-то сделать, вот и тянется к знакомым, что не пустились во все тяжкие (Киллуа, по слухам) и что могут добраться до конца приключения без особых потерь. Прелести и минусы бессмертия, дарованного Темный Континентом. Он следом за Леорио поднимает глаза на мозаику, а затем стучит пальцами по стене, на которую облокачивается. Ну и ну… Он озвучил эту теорию. На самом деле он давно об этом думал, примерно после всей чуши с кошмарами и видением Гона — то есть, взрывом Лунцзю. Каффка бы запросто отдел Гону нэнорезку. Но вопрос — что он делает? Почему поступает не так, как делал бы тот Гон, которого помнит Хисока? Или этого перерыва в несколько лет действительно было достаточно, чтобы он изменился настолько? Все же, дети быстро растут. Когда Хисока видел Гона в последний раз, он был подростком, уже почти юношей, но все еще слишком молодым. Теперь же разумом они были примерно в одной возрастной категории с погрешностью в пару лет. — То есть ты думаешь, что Гон это намеренно устроил, тот взрыв? — Леорио медлит, переспрашивая очевидное, а потом хмурится. — Не пойми превратно, но это вообще не звучит как Гон. — Нет, я понимаю. Я знаю, что он не стал бы вот так просто уничтожать кучу жизней просто по своей прихоти. Как ни крути, но в душе он тот еще милашка, пусть и с проблемами контроля гнева, — Хисока звонко смеется. — Однако нет сомнений, что генерал, которого я встретил, и Мелон, тот торговец оружиями — один человек, а еще это тело Гона с моей головой, то есть, химера, которую ты, многоуважаемый господин Леорио, собрал на пару со своей подружкой. — Этого не может быть. Когда Леорио бледнеет, делает он это так эффектно, что даже Хисока начинает беспокоиться. Очередной приступ? — Почему нет? — Эксперимент… провалился. Помнишь? То видение… Его убили. — И ты обследовал труп? Лицо Леорио становится белее мела. — Нет. Трупа не было. Только кровь. Некоторое время они смотрят друг на друга, а потом Леорио не своим голосом бормочет, будто страшную догадку, о которой думал, но которую не хотел произносить, потому что с ней теория, что генерал, Мелон и, может, кто-то еще — это химера из трупа его друга, работает слишком хорошо. — Они были… с Камиллой. В отношениях. Что-что-что, простите? — Гон? В отношениях? — Хисока не скрывает скепсис в голосе, но для Леорио это явно не повод для шуток. — Она испытывала к нему симпатию. — Мне начать ревновать? — Гон никогда не признавал ее… Неважно. Важно то, что когда мы собрали то тело… оно не было технически мертво, скорее в коме. А у Камиллы есть хацу… С его помощью она пережила множество покушений. Если она поделилась с ним, и если выстрел в голову его активировал… Могла ли смерть Гона — смерть той химеры, что вышла из Гона — быть спланирована им самим? У него наверняка были недоброжелатели. Несмотря на выдвинутую теорию о намеренном подрыве в Лунцзю Хисоке все равно не хочется верить в то, что Гон сделал это специально, с каким-то злым умыслом. Но Гон — отнюдь не глупый мальчик, хотя некоторая наивность ему была присуща всегда. Его прямолинейность была страшнейшим оружием, но Хисока знает, что Гон хитрил даже во время экзамена, а ему тогда было одиннадцать, кажется? Плюс он — сын Джина. Яблочко от яблоньки, это все… Могло ли быть, что Гон намеренно выстраивал вокруг себя репутацию психа и совершенно ненормального охотника до адреналина, чтобы его противники взыграли на этой слабости и глупо просчитались, дав ему тем самым возможность действовать свободней? Не факт, что воскрешение было спланировано… Нет, не так. Не факт, что Гон думал, что будет использовала голова Хисоки и какие-то еще части. Но если он действительно договорился с Камиллой, получил ее хацу, умер для дальнейшего отложенного воскрешения (потому что оно наверняка должно было случиться; Леорио сделал же это по указке Бенджамина, нет? если он не говорил об этом, это в любом случае весьма очевидно; а Камилла и Бенджамин сейчас работают заодно), то против кого Гон мог вести такую сложную игру, в ходе которой обманул всех своих друзей? Разумеется, не стоило отказываться от теории, что он и правда просто свихнулся. Но трупа Леорио не нашел. Хисоку же преследует химера с собственной головой и телом Гона. Как он сказал? Мне не очень нравятся такие игры. Вот это уже больше похоже на настоящего Гона. Кто же тот таинственный враг? Вероятно, в этом главная загадка. — Однако встает еще один вопрос, — Хисока поднимает палец и качает им из стороны в сторону. — Несомненно, если вы собрали химеру с моей головой и телом Гона, то кто-то, кто послал своих людей уничтожить ваше создание, наверняка попытался бы сделать то же самое. Я говорю, разумеется, о вероятном существовании некоего франкенштейна с головой самого Гона. Подозреваю, что это может быть тот же самый враг, против которого Гон решил выступить в столь сложной игре. Проиграл он или нет — это мы узнаем в будущем. А пока что… Есть догадки? Кто мог бы попытаться его подставить? Джин говорил, что претендентов на четырех вестников конца света четыре. Джин, Паристон, Джайро и… Леорио шумно сглатывает. — Я думаю, это…

□ □ □ □ □ □ □ □ □ □

— Господин Церредрих. — Продолжай, — лениво зевает названный. Слушать доклады о проделанных делах — невероятно полезное занятие, но вместе с тем крайне утомительное, потому что никто из подчиненных так и не может научиться сокращать гору бесполезного текста в два-три главных предложения, хотя, возможно, это связано еще с тем, что ему докладывают очень о многом, и эти два-три предложения разрастаются, словно лужи после дождя. Он без особого интереса наблюдает за докладчиком, Хитклиффом (кличка Панда подходит ему куда больше, признаться, потому что он выглядит как самая настоящая панда), который рассказывает о последнем случившемся. Сидят они — он не один слушает эту невероятно скучную лекцию — в его офисе на верхнем этаже небоскреба. Видок отсюда открывается отличный, но спустя столько лет даже он начинает утомлять. Гойсан растет, но горизонт не меняется — индустриальный адок как он есть, во всей красе. Надо бы вынести все производства подальше, а тут оставить невероятно красивый городок для туристов, грести деньги лопатой еще и с них. Оружейный и транспортный бизнес — невероятная вещь, но не только же этим заниматься? Почти каждая собака в этом городе мечтает торговать оружием, достаточно мелких и крупных конкурентов. А вот о туризме почему-то думают мало, с мощностями корпорации «НЕФРИТ» можно вытеснить мелкие компании из бизнеса и стать монополистом. Но без задранных до потолка цен, конечно же, иначе так нехорошо, так нехорошо… Церредрих снова возвращается взглядом к Панде, когда тот переворачивает страницу доклада. Голос у него скучный, лицо мрачное, с его макияжем под черно-белого мишку это выглядит слегка комично, но что поделать? Почему-то многие люди, что познали нэн, решают одеваться слишком вычурно. Предположить бы, что это эпидемия… Может, что-то заразное… Это дурновкусие… Но Церредрих просто рад, что этот кошмарный вкус не добирается до него. Да, порой начинаешь ценить даже настолько простые вещи. Господи, подумайте только, чтобы он и так красился? — Наши информаторы сообщили, что искомый нами человек наконец-то вышел на связь с общей мировой сетью нэн. — Ох, ну наконец, — кряхтит он, устраиваясь в кресле поудобней. — А я уже думал, что скоро усну. Нэн работает по принципу грибницы, интернет, называйте как хотите, но Церредриху больше нравится первое сравнение, потому что грибы в своей природе настолько же не изучены, как и нэн. Непонятное творение Всевышнего, что решил сломать мозг всем этим непонятным творением. Что это такое, как работает, почему каждый человек может овладеть им? Но неважно; этот так называемый мицелий распространяется по всему миру на каком-то воздушном неизвестном уровне, и если ты присоединился к этой системе с одной стороны, то обязательно сможешь отыскать другой выход, главное, чтобы искомое (человек, обыкновенно) был к этой же системе сейчас присоединен. Зэцу в этом случае работает как кнопка «выкл», а простое неиспользование нэн при умении контролировать ауру делает поиски сложнее, но не обрубает все пути. Но если искомый человек вышел на связь, значит, он наконец-то задействовал нэн. Он с победным выражением смотрит на сидящую рядом с ним гостью — аккуратную девушку с короткой стрижкой и черно-белыми волосами. Разумеется, это Сян. Она просто улыбается, будто пропускает эту невероятную новость мимо ушей, просто тут для красоты, с нее бы сталось, однако она слушает, и Церредрих это знает. С этой сучкой опасно вести дела, но она пока что играет по его правилам, и оттого живет. Иначе бы он ее близко не подпустил. Она еще опасней, чем Морена. Может, потому что Морена предсказуема в том смысле, что они одной крови, и сумасшествие у них одно на двоих. Но Сян рядом — как заведенная бомба. Когда сорвется? Но Церредриху так нравится рисковать… — Если бы не наша связь с «Оком Молота», то вряд ли бы мы тратили время на такую ерунду, — замечает она, и Церредрих разводит руки в стороны, картинно вздыхая. — Зря ты так. Просьба у культа сложная, но интересная. Разве тебе не любопытно взглянуть на человека, что стал затворником, а потом «вознесся» до статуса божества? Напомню, именно это у нас не сработало с одним проблемным юнцом, хотя ради этого я даже рискнул своей жизнью и пошел на место взрыва нэн-бастера. А ведь это очень даже могло меня убить. — Этот человек такая же проблема. Даже хуже. Ах, Куроро Люцифер… Глава опасной группировки, убийца йоркшинской мафии, палач и величайший грешник в истории старого мира. Как же, как же. Неудивительно, что Гон Фрикс с ним когда-то давно пересекся, у них есть эта аура разрушителей нормального хода событий… Интересно, что у Куроро Люцифера вышло «вознестись» и преодолеть барьер нэн, а у Гона — нет. Может, дело в образе мышления? Гон мыслит величинами простыми, а Куроро — человек высокий одухотворенный… Тот, кого может понять сам Церредрих. Возможно, это одно из условий, один из маленьких ключиков, которые потребуются, чтобы достичь статуса выше. Он вздыхает и тянется к коробу с сигарами. Утомительные вопросы, он что, охотник за ковчегом? — «Око Молота» давно его ищет. Еще до начала лихорадки экспедиций он довольно сильно подгадил им в кашу, — Сян опирается на стол и подпирает голову руками. Ей явно становится скучно, тема не особо ей любима. — Не знаю, что именно он сделал, эти ребята слишком любят скрывать собственные оплошности, но он явно был там не просто членом культа, а кем-то из высшего эшелона, а когда предал, то получил свою метку, — она стучит пальцем по лбу. — Крест еретика. — Собираешь сплетни? — Все может пригодится, — Сян одаривает Церредриха лисьей улыбкой. Он отвечает аналогично, дразнится. — Разве не за этим я торчу в этом дурацком сборище идиотов, которые не видят дальше своего носа? Ну, так можно сказать про многих. Церредрих относится к культу философски. Они, конечно, несомненно те еще простофили, но не стоило отрицать, что за свою веру они стоят горой. Сегодня такая преданность многого стоит! И вера. О, да, теперь верят разве что в деньги. — Если он вознесся, — его взгляд возвращается к Панде, — значит, он чем-то пожертвовал. Нельзя так просто получить настолько много без соответствующей цены. Но наверняка есть способ обмануть систему. Мне совсем не улыбается приносить идиотские клятвы, чтобы потом всю мою жизнь ощущать себя неполноценным. Если уж становиться на ступень выше, то во всей красе. — Думаю, тут работают психологические трюки. Знать бы еще, какая именно психология тут сработает… Но, чтобы понять принцип работы системы, ему нужен один такой человек — так сказать посмотреть на «вознесшегося», увидеть собственными глазами. Вряд ли тот утратил человечность, но что-то в нем наверняка меняется, и эту крохотную разницу Церредрих так жаждет отыскать и увидеть. Он мучительно закусывает губу, воображая себе, как получает наконец желаемое… Черт, до него еще идти и идти. — Что с другим экспериментом? — отвлекается он от мыслей и снова смотрит на Панду. Лицо у него такое, словно его силком тут держат. Неблагодарная свинья, но работу делает хорошо, не избавиться даже! — Клон номер девять функционирует нормально. Речь, конечно же, о двойниках Гона Фрикса. Одна из немногих адекватных идей, предложенных этим психопатом Джайро, и Церредрих решил устранить главный источник всего брака — клоны клонов, как известно, всегда проблемны, а основано все было на карте Острова Жадности. Потому к девятому клону, самому успешному, пришили голову оригинала… И сделали его симпатичнее обезьяны. Если наблюдать за маленьким творением, пусть бегает без шрамов и с рожей немного покрасивше, а то на Гона Фрикса порой без слез и не взглянешь. Столько ран! Совсем не эстетичных. — И как его путешествие? — Господин Юйди не сообщал о неполадках, полагаю, все в рамках нормы. Путь до Медной Кузницы идет спокойно. — Замечательно! — Церредрих хлопает по столу. — Ну хоть какая-то радость. Заказать что ли девочек, чтобы отпраздновать? Сян резко поднимается на ноги и одариваете его самой солнечной из всех улыбок. — Я пошла. — Я шучу, не сбегай раньше времени! — воркует он, а потом, подумав и пожевав губу, вновь опускает взгляд на Панду, который уже готовится драпануть из офиса. — Он не высказывал опасений? — Юйди? Нет. Он следит за ним. Если что-то пойдет не так, то мы точно об этом узнаем. Плюс там Четверка, а у того, — у Панды на лице вырастает ухмылка, и Церредрих знает ее причину, потому что в этом мнении он с тем самым Четвертым солидарен, — от одного упоминания Гона глаз дергается, не зря чуть поменял себе лицо, так что он будет следить за младшим двойником, как за зеницей ока. Чтобы точно не допустить промашек. Что ж, это, несомненно, радует. Может, им удастся вырастить своего маленького Гона Фрикса в пробирке, только того, что будет им подчиняться, и что вознесется именно так, как требуется самому Церредриху…

□ □ □ □ □ □ □ □ □ □

Шум праздника достигает его ушей, когда Найн решает побыть в одиночестве вдали от лагеря. Он бродит по барханам между тонкими деревьями, наблюдает за огнями в уничтоженной деревеньке с холма, пока сам размышляет о словах, которые говорит ему Киллуа Золдик. Это приносит в его душу беспокойство; ему не нравится это чувство неуверенности, ранее незнакомое, но Найн — всего лишь человек, и, следовательно, такой же раб своих эмоций, как и любой другой, пусть даже его вера сильна, и эта вера должна помочь ему преодолеть все трудности. Но он не бросается в крайности; решает попридержать гнев, хотя хочется выплеснуть его на кого-то, намеренно уединяется, чтобы отделить зерна от плевел; причины от следствий. Истинный гнев от фальшиво привитых эмоций. Дело не в вере. Дело в людях, которые ей следуют. Они — еретики, лжецы, они не достойны молиться Царице-Матери, но даже если Найн убьет каждого из них, даже если каким-то образом он сумеет избавить мир от Юйди, человека, что вносит в его душу самое главное беспокойство, вряд ли это уничтожит саму проблему в его сердце. Неуверенность. Царица-Мать, очевидно, и есть бог, которому он молится, но… если следовать всему, что было… выходит, она бывший человек? Как Юйди. Значит, фальшива не Царица-Мать, а возведенный из нее культ. Но как он может предать ее? Она ведь самоотверженно рисковала жизнью, все эти легенды — правда! Они подтвердились на Темном Континенте!.. Некоторое время Найн размышляет об этом парадоксе, а потом решает вернуться. Он игнорирует попойку и пляски у костра, не удостаивая так называемый товарищей даже взглядом. заходит в храм — единственное место, где еще тихо, где можно остаться вдали от этого сборища варваров. Его шаги эхом разносятся по пустому мертвому зданию; сейчас Найн — единственный, кто предпочитает молитву какой-то глупой пьянке, и это злит его еще больше. Но он не выплескивает свой гнев. Идет к статуе обезглавленного бога, чтобы успокоить душу, но вместо этого останавливается на пороге комнаты с алтарем, потому что у подножия статуи видит… Киллуа Золдик. Словно труп. Лежит на земле. На секунду Найн мешкает, не понимая, что именно должен сделать в такой ситуации; но потом бросается к нему, плюнув на все. Он падает на колени перед старшим товарищем, переворачивает его на спину, хватает за руку — кипяток. Глаза у Киллуа Золдика закрыты, на коже видна испарина. Он бредит? Его лихорадит… Найн хмурится, а потом опускает глаза вниз, туда, где видит его руку, дрожащую — и видит наросты на ней, мутирующие в нечто, напоминающие крылья насекомых. Глаза его распахиваются. Найну прекрасно известно про загрязнение разума. Молитвы помогали оставаться ему чистым, но Киллуа Золдик не верит в Царицу-Мать так, как делает это Найн. Потому на него падает проклятье! Он хочет обернуться и позвать кого-то но в эту секунду Киллуа Золдик на его руках распахивает глаза. Холодный светлый лед замутнен дымкой. Когда Найн опускает на него взгляд, Киллуа Золдик булькает что-то, а потом бормочет — так смазано, что Найн едва способен расслышать в этом бормотании хоть какие-то слова. Голос звучит жалко, плаксиво, это не тот старшой, которого он видел до этого, будто другой человек… Это его настоящие чувства. И эта искренность вынуждает Найна затихнуть и затаить дыхание, жадно впитывая все, словно губка. — Гон… Это ты… — его рука тянется к лицу Найна, и тот замирает, не шевелясь, боясь даже моргнуть. — Я так… виноват… перед тобой. Простишь ли ты… меня? — внезапно крохотная точка на лбу Киллуа начинает кровоточить, и Найн распахивает глаза, видя, как кровь стекает все ниже, по белому красивому лицу. — Это я тебя убил. Я так… виноват. Все эти годы… я только и думал… о том, что был не прав. Сможешь ли ты… простить меня?.. Гон, о, Гон… На этом его силы кончаются; тело Киллуа Золдика в руках Найна обмякает и становится тяжелым грузом. Несколько мгновений Найн смотрит на него, не понимая, что только что услышал. Гон? Почему Килллуа Золдик извиняется за убийство? Разве это не его хлеб? Или даже убийцу гнетут кошмары о забранных жизнях? Но это так на него непохоже!.. Или же это галлюцинации, навеянные мутацией? Разум грязнеет без веры… Разве Киллуа Золдик убивал какого-то Гона? И в этот момент голову Найна словно огревает тяжелым молотком. Боль такая резкая, что он зажмуривается, а когда распахивает глаза, то видит мимолетное явление — словно мираж, в котором он стоит на крыше небоскреба, в котором перед ним Юйди, в котором слышит свист пули, а потом — боль в глотке. Он резко вскакивает на ноги и отшатывается от Киллуа Золдика, хватаясь за шею, а потом начинает тяжело глотать воздух. Вздох, выдох. Вздох. Выдох. Такого с ним не было! Что это… за видение… Он снова смотрит на Киллуа Золдика, не убирая ладонь от шеи, а потом оборачивается назад, где слышит легкие шаги в коридоре. Он видит человека, которого знает, но в этот раз без маски, что скрыла бы его высокомерный надменный взгляд. Когда Найн поднимает глаза, он встречается взглядом с Ши. Нет, шепчет подсознание, не это его имя. Четыре, так его зовут.