ОВЕРДРАЙВ-44

□ □ □ □ □ □ □ □ □ □

Леорио думает, что это Церредрих. Вероятно, у него есть основания полагать таким образом, потому что во всей внутренней кухне Какина Хисока не разбирается настолько, что плакать хочется, но лезть в эту дыру он не собирается, потому что, ну ради бога, если он просто прикоснется к такому чудесному кластеру проблем, которая несет за собой Семейка Хой Гоу Джоу, то можно смело подписывать себе смертный приговор. Это он говорит, работая на одну особу оттуда, да-да… Но ладно, это на самом деле не столь важно, потому что это лишний раз подтверждает, что всякий, связавший себя с этой фамилией, обречен на невероятные страдания и дебильные приключения, как уже было с ним на «Ките», и как происходит сейчас. Словно чума. Неудивительно, что Гон так закончил, это все потому, что он подержался за ручку с Фугецу, а потом решил сделать это с Бенджамином, с Камиллой, с… Да уж, список можно перечислять бесконечно. Они смотрят друг другу в глаза, когда Леорио открывает рот, словно желая добавить что-то еще, но потом резко оборачиваются назад, когда двери в храм с громким скрипом открываются. Скорее всего кто-то из местных. Лучше им не знать, что они тут обсуждают, не то, что поймут, но это вопрос довольно деликатный, и для начала Хисоке хотелось бы обмозговать его если не в одиночестве, то хотя бы с тем, кто не создаст из этого проблем. Леорио пусть и слегка истеричка в душе (Хисока говорит это с любовью), но глупости делать не станет. Когда шаги становятся ближе к алтарю, Хисока прикрывает глаза и потирает переносицу, пытаясь сосредоточиться на том, что они уже выяснили. Итак, генерал и Мелон — это Гон. Или не Гон, но точно та самая химера, которая состоит из частей Гона и его собственной головы. Боже, как звучит-то! Голова Хисоки, да вот только старая. Совсем сумасшествие. Есть основания полагать, что эта химера на самом деле не является Гоном, а кластером личностей, который вырождается в нечто новое из всех частей, из которых его сшили, потому что взрыв бомбы — это то, что Гон ни за что бы не сделал. Но Мелон говорит ему, что ему и самому не особо нравится все, что он творит, и это весьма в духе Гона — сначала натворить херни, а потом понять, что, ну, это было не так уж и обязательно. Как та охота на муравьев. Простой человеческий эгоизм, как тут не понять? Особенно Хисоке. Но почему тогда Гон не вышел на связь с товарищами? Почему всучил Хисоке нэнорезку и приказал ждать? Еще и та пирамидка… Он что-то планировал, пытался играть крупно, либо же так и делал, просто Хисока никак не мог разглядеть всего масштаба его грандиозного плана. Но почему же он выбрал именно Хисоку, а не своего приятеля Золдика? Они с ним были куда ближе. Да, разногласия, все такое… Или Гон пытается заставить сделать это именно его, потому что у Хисоки незамутненный взгляд? Он так крепко задумывается, что едва не упускает момент невероятного преображения лица Леорио из спокойного в бешеное, следующее сразу за тем, как он от нормального цвета кожи мутирует в белый, а потом в красный, словно семафор. Вот это да… Но не это поражает Хисоку до глубины души, а то, как Леорио буквально гавкает: — Твою рожу я помню! Сукин сын! И затем он оборачивается. Вероятно, тут должен последовать невероятное осознание, мол, погодите, но я знаю этого человека, и знаю по старому миру, хотя он не является частью экспедиции, ни черта это не местный, но его не происходит, потому что Леорио с диким криком бросается в атаку, и Хисоке приходится использовать «Жвачку», чтобы на алтарь случайно не принесли незапланированную жертву. Он смотрит вперед, на мужчину, что стоит перед ними и глядит в ответ с лукавым любопытством, отчего очень сильно напоминает лисицу: на нем традиционные одежды местных, но вот лицо Хисока узнает, потому что видел его в тот судьбоносный день, когда он попытался сыграть в приличного гражданина (охотника) и заявился на выборы местного председателя. Один из претендентов из бюллетеней, ну конечно. Хисока думает считанные секунды, которые Леорио пытается вырваться из захвата «Жвачки», вспоминая, а потом цокает языком и произносит: — Паристон Хилл. Ну да. Не на лисицу он похож, а на крысу, только не как свои коллеги, что меняли себе внешность ради соответствия прототипу зодиакального животного, а потому что глаза у него хитрые, просто кошмар. Паристон продолжает с забавной улыбкой смотреть на Леорио и его попытки вырваться, а потом поднимает глаза на Хисоку и притворно удивляется: — Ой-я? Ой-я, ой-я? Неужели меня настолько хорошо запомнили, что даже ребенок знает мое имя? Сначала Хисока хочет гавкнуть, мол, какой я тебе ребенок, я вряд ли настолько тебя младше, но потом вспоминает, что он выглядит лет на семнадцать, и для незнакомца будет походить на подростка; да и не то, что Паристон должен был его знать. Они не встречались лично. Когда Паристон делает шаг вперед, заводя руки за спину, он наклоняется и продолжает с любопытством смотреть на внезапных гостей из родного мира. — А что Леорио-кун тут делает? Неужели за мной гнался? — Отпусти меня! — названный оборачивается на Хисоку, злобно вращая глазами. — Я убью этого говнюка! — А ты, значит, его друг? — змеиный взгляд Паристона впивается в Хисоку, но тот выдерживает эту атаку и даже бровью не ведет. — Интересно, что он потащил в столь далекий путь подростка. Хисока решает использовать аргумент, который никогда в жизни не планировал вот так проговорить, но, эй, все бывает в первый раз, верно? — Вообще-то, я профессиональный охотник. И я старше Леорио. Именно поэтому я тебя не отпускаю, — обозначает он, когда Леорио пытается дернуться еще. — Не верю, что именно ты заставляешь меня это говорить! Но вообще-то, — а это уже сказано Паристону, — мы здесь не за тобой. У нас миссия, официальная… От Какина. Глаза Паристона мгновенно теряют блеск, становясь похожими на две черные бездонные дыры. Вместе с этим он явно теряет интерес. — Ах, Какин. Ясно… Но что-то тут не так. Точнее, не с тем, что тут Паристон. Тот факт, что он якшается с вольными охотниками где-то на Темном Континенте скорее очевиден, потому что он не планирует вещи в Гойсане, и, следовательно, приключается где-то, как его заклятый друг Джин Фрикс. Даже встреча не столь удивительна, потому что Паристон явно из тех людей, что рискуют, но делают это в рамках своего рационального безумия, и потому то, что он держится рядом с основными путями вольных охотников — только логично. Так что это вопросов у Хисоки не вызывает, но вот что-то в его лице, что-то… Они оба явно чувствуют, что узнают друг друга; в воздухе повисает какое-то напряжение, потому что Паристон пристально вглядывается ему в лицо, явно где-то на грани сознания помня про существование такого человека, как Хисока Морро, оставившего пусть незаметный, но все же существенный след в истории Ассоциации (речь, разумеется, про резню на выборах). А вот Хисока вглядывается в его крысиную морду, потому что помимо политика с бюллетеней чувствует, что видел это лицо где-то еще, точно не в той обстановке, в какой привык бы видеть людей, подобных ему — то есть, в кожаном кресле и дорогом костюме. Что-то в улыбке и сочетании с глазами, что-то в этой черноте, что-то… Он уже видел его, но не так давно, уже после воскрешения, когда Паристон уже давно отошел от политических игр с Чидль… На каком-то старом фото… Что не говори, но у Хисоки хорошая память на всякую чушь. На лица в том числе. Он из тех, кто легко вычислит человека на его старой фотографии, даже если в детстве какие-то детали сильно отличались — наверное, привык по фильмам обращать внимание на такие детали, как глаза, изгиб губ, ямочки на щеках… И он точно видел Паристона на одной такой старой фотографии — его осеняет, где именно, потому что на той же фотографии он видит и девочку, чья смерть ломает Куроро. Там была Сараса, на памятной старой фотографии, что когда-то показывала ему Пакунода. А второй незнакомкой, не бывшей частью Редана, но являвшейся членом оригинальной труппы, занимавшейся переводом кассеты с детским шоу была… Тогда он обратил на нее внимание именно поэтому. Потому что не помнил в Редане, и подумал — странно. Почему Куроро не позвал подругу Сарады в свой крестовый поход ради мести? — Шейла, — невольно срывается с его губ. Лицо Паристона мгновенно меняется, со скуки на нечто иное, словно животный страх, но секундный; лицо вытягивается, зрачок сужается, исчезает улыбка и всякая доброжелательность. Хисока понимает — попал. Но там была девочка, а это — мужчина. Он хочет спросить, но слышит рядом тихий голос Леорио: — Болван, что ли? Это же Паристон, один из «Зодиаков». — Послушай… Но Паристон его не слушает, потому что мгновенно срывается с места и с мертвым выражением лица уходит прочь. Так быстро, что даже Леорио впадает в ступор, потому что для Паристона — того Паристона, что позволил провернуть весь гамбит на выборах и со спокойным лицом принял поражение, когда его план с попыткой избрать Леорио не удался — это поведение нетипично. Он трусливо сбегает! Хисоке хватает лишь одного выразительного взгляда в сторону Леорио, чтобы они без лишних слов сговорились и бросились в погоню, несутся по запутанным улицам некогда красивого, но теперь почти мертвого города. Но Паристон быстр — и пусть его путь легко отследить, он скрывается в место, которое, пусть и очевидное, сейчас выглядит как неприступная крепость, ведь это — резиденция местного градоправителя. Неудивительно, что Паристон с ним якшается, он все же харизматичный сукин сын, но неужели он думает, что Хисока не найдет способ туда пробраться, чтобы задать пару ласковых? Он многозначительно переглядывается с Леорио. И вновь, они понимают друг друга без лишних слов.

□ □ □ □ □ □ □ □ □ □

Биски воспринимает информацию о нахождении тут Паристона без особого восторга (его вообще никто не любит, да?), но вот план Хисоки по способу до него докопаться ей нравится. Он, конечно, не рассказывает всех деталей, но говорит, что знает кое-что про его прошлое, и это очень не нравится главному источнику головной боли всей Ассоциации Охотников, что Биски слушает с видом, будто нет новости лучше. Она плотоядненько улыбается и показывает ему большой палец: — Организуем все, не бойся. И правда организовывает! Как позже понимает Хисока, скорее всего она идет к градоправителю и предлагает ему отпраздновать обещанный пир о приезде друзей Дюллахан в той самой резиденции, и тот только рад; вечером их приглашают внутрь, в просторный холл, и Хисока уже планирует, как слиняет отсюда, чтобы побродить по округе для поисков Паристона, под предлогом похода в уборную. Боги, благословите самые очевидные отмазки… Холл выглядит роскошно, но старомодно: огромное пространство, у стен расставлены столы, а в центре — пустое место, наверное, для выступлений. Впрочем, Хисоке сегодня везет, потому что он замечает Паристона среди людей градоправителя; сидит себе с улыбочкой, будто ничего не было. Хисока решает нацепить такую же. Он кивает Биски, но прежде, чем он успевает сделать хоть шажок, позади слышит наигранно невинный голосок Морены: — Рожа у тебя больно хитрая, случилось что-то хорошее? — Видишь того парня? — они оба смотрят на Паристона, что успешно игнорирует их существование. — Вот поверь, вы с ним одного поля ягодки. Она коротко смеется. — О чем ты? Но он оставляет Морену без ответа, как только видит, что одно из мест рядом с Паристоном освобождается. Когда он опускается на мягкую подушку рядом, Паристон наливает себе напитка из красиво украшенного старого чайника; он льет еще и в чистую чашку, которую затем предлагает Хисоке. Они чокаются — это взаимоуважение двух негодяев, и, когда оба выпивают (на вкус похоже на чай; об отравлении Хисоке не нужно беспокоиться, потому что он болен зобаэ, и, следовательно, самое страшное, что с ним станет — он выплюнет все это обратно вместе с обедом), то он слышит вежливо-любопытный вопрос: — Не отстанешь, значит? — Обломишься, — они оба одаривают друг друга доброжелательными оскалами. — После твоего позорного побега из храма? Надо было сохранять лицо лучше, я бы подумал, что обознался. — Великодушно прошу простить, я был слегка ошеломлен от неожиданности и не ожидал, что кто-то совершенно мне незнакомый заденет столь своеобразную тему. Пытается отшутиться? Неудивительно, впрочем, потому что речь ведется о Паристоне, который даже проигрыш вывернет в свою пользу. Ну, так Хисока понимает из того, что о нем слышит. Его не удивляет подобное поведение, наверное, в былое время он бы даже попытался на него наброситься, мол, давай подеремся, но так уж выходит, что теперь Хисока солидный человек!.. На людей не кидается, просто так не бросается! Тоска, одним словом! Он отпивает еще немного чая, а потом аккуратно ставит чашку на стол и, припоминая еще вещи, что слышал от Леорио о Паристоне — в основном о его замечательной дружбе с одним человеком — замечает: — Я встречал Джина Фрикса. — Невероятно, он еще не умер? Голос Паристона звучит слегка скучающе, открыто демонстрируя его незаинтересованность в разговоре на данную тему. Они разве не друзья? Или там что-то сложное? Он наклоняется ближе, игнорируя выступление танцовщиц в центре, снова берет чашку… Паристон плещет туда еще напитка, и они опять смотрят друг другу в глаза, улыбаясь, как две лисицы, готовые вцепиться друг дружке в глотку. — Вы же оба просто обожаете вытворять всякий хаос, почему ты сидишь оседло, а не путешествуешь с ним? Паристон делает грустные глазки, все очень фальшиво. — Я жду кое-чего, и для этого мне проще залечь на дно. — Кое-что? Это очень подозрительное «кое-что». Хисоке не нравится. Хисока хочет возмутиться. Он открывает рот, но Паристон, сначала утиравший себе рот салфеткой, внезапно тянет руку к нему и трет его лицо, отчего Хисока слегка шокируется, но, впрочем, это не просто чтобы заткнуть… Но и чтобы заткнуть тоже, потому что Паристон явно не будет делиться секретами просто так. — Такие вещи, молодой человек, принято рассказывать наедине, а мы с вами посреди пьянки, где много любопытных ушей. Обломишься, — он хмыкает, и Хисока повторяет его хищный оскал. — Почему же? — Это личное. Такое позволено слышать разве что Джину, потому что он найдет сто пятьдесят способов смешно меня подколоть. — А если я хочу сделать это не ради подкола? Если я хочу узнать о тебе побольше по другим причинам? Когда Хисока подается вперед, Паристон не шевелится и смотрит в ответ на него снисходительно, даже когда Хисока приближается к нему так, что легко ощутить дыхание на коже. Теплое, едва заметное. Он растягивает губы в улыбке шире, прикрывает глаза, зная, что в рукаве у него остался важный туз, тот, который наверняка заинтересует Паристона, тот, что… — Я убил большую часть «Пауков». Лицо Паристона — каменная безразличная маска, словно он не понимает, о чем речь. Ничего. Это не то козырь, о котором шла речь. — Но смерть теперь не помеха. Ты знал? Куроро убил меня, но я вернулся к жизни. Прямо как, — его выдох колышет светлые волосы Паристона, не отводящего от него взгляд, не моргающего, — можно вернуть твою подружку, Сарасу. Бровь дергается. Отлично. Он попался на крючок. Улыбка, впрочем, у него ничуть не меняется, и довольно жизнерадостным голосом Паристон заявляет: — Ты очень меня бесишь! Как тебя?.. — Хисока представляется, и несколько раз его собеседник катает имя на языке, словно вспоминая. — … Хисока… Не мог бы ты прекратить пользоваться моими слабостями из юности и незакрытыми гештальтами? Это слегка грязная тактика. Хисока рассмеялся ему в лицо, а потом передразнил: — Обломишься.

□ □ □ □ □ □ □ □ □ □

Впрочем, упоминание Сарасы — девочки, которая для своих… сколько бы ей ни было, но явно мало, лет оставила слишком сильный след в истории, ставшая причиной появления двух таких людей, как Куроро Люцифер и Паристон Хилл — явно работает на ура, потому что после окончания пира Хисока отправляется не пить с друганами дальше, хотя его зазывают, мол, опрокинуть пару бутылочек напоследок, раз уж есть повод (пить Хисока умеет, пьянеет не быстро, у него с усвоением алкоголя полный порядок), а прямо в покои Паристона. И, казалось бы, это отличный повод насторожиться, мол, а не нападут ли нам него там или не сделают что похуже, но Хисока бессмертен, так что ему в основном наплевать. Он идет следом за Паристоном, выясняя по пути интересные вопросы — он тут в основном как советник, благо его невероятный ум помог усмирить местного дикого зверя, с которым Паристон по факту просто договорился, потому что тварь глупой не была. Сама комната роскошна; много мехов, широкая постель, ширмы с золотой вышивкой. Пока Хисока с любопытством рассматривает окружение, пробуя ткани на ощупь — кажется, шелк? — Паристон прямо у него на глаза раздевается догола, отчего Хисока присвистывает, а потом начинает… Черт, Хисока так теряется от зрелища, что даже не находит нужного слова, но, пожалуй, «преображение» подойдет отлично, потому что на его глазах мужское хорошо сложенное тело с неприятным хлюпом и хрустом костей начинает преобразовываться в женское. На его глазах короткие светлые волосы начинают становиться длиннее, пока не достигают лопаток, а потом перед Хисокой встает женщина — высокая, изящная и тонкая, с лицом чуть тоньше, но с теми же незабываемыми глазами, черными, словно ночь. И улыбка, эта улыбка… Ничуть не меняется. Когда Хисока склоняет голову набок, его одаривают оскалом, а потом Паристон — стоило ли его так называть, если это было фальшивым именем, стоило ли обращаться к ней как к Шейле? — одаривает его тонкой улыбкой и замечает: — Нэн зависит от количества энергии инь и янь в теле. Соответственно, меняя пол, ты можешь резко приобрести в ауре. Боги, точнее те люди, которых тут принято называть богами, частенько застревают в форме посередине, чтобы в случае чего быстрее перекинуться в другую форму и получить дополнительный заряд нэн. Как тебе такой фокус? — Сиськи класс, — кокетливо признается Хисока, и Шейла самоотверженно кивает. — Класс, но приходится от них избавляться. — Это так ты циркулируешь запасы нэн в теле?.. В сиськах? Но это шутка, и ее понимают. Шейла одаривает Хисоку загадочной улыбкой вновь, потом направляется в сторону балкона, и он — за ней, а там видит большую бочку, которую та начинает напускать. Затем она забирается в воду и удобно устраивается, почти вальяжно, словно не стесняясь, что на ее обнаженное тело смотрит человек практически ей незнакомый. Следующий ее вопрос звучит строже: — Как ты узнал мое настоящее имя и про связь с Реданом? Хисока стучит пальцем под глазом. — Запоминаю лица интересных людей. Или бесящих, например, как весь твой сраный Редан. — У вас тесные отношения? — Я был номером четыре. Когда его приглашают присоединиться к водным процедурам, Хисока не возражает, потому что только дурак откажется, а он — не дурак. Одежды у него минимум. Сейчас он не так хорошо сложен, как раньше, но в юности он все равно выглядел просто восхитительно, юный херувим, и этим гордится; Шейла, впрочем, явно уже не заинтересована в мальчиках столь юных, ее область интересов лежит в сторону грязных мужланов из рода Фриксов. Хисока не может не согласиться с этой страстью! — Говоришь, ты убил кого-то? — Да. — И зачем ты говоришь об этом мне? — Потому что я хотел задеть тебя за живое? — босая пятка упирается ему в бедро, и Хисока ведет пальцами по тонкой ноге выше, до колена. — Это все уже не так важно, потому что часть из них воскрешена, а вторую планируют. — Интересно… Я не слышала, чтобы мертвецов можно было вернуть к жизни, но, полагаю, передо мной сидит живое опровержение этого суждения? Но он не отвечает ей целиком, ссылается на секретность и обещание уже другим людям, но рассказывает про источник всей жизни, способный повернуть время вспять, тело, но не разум. Взгляд Шейлы темнеет еще сильнее, и Хисока думает — она размышляет про Сарасу, она хочет вернуть эту девочку, что свела Куроро с ума. Но Пакунода не хочет возвращать ее, и Хисока понимает, почему. Как если бы он попытался вернуть брата. Желанно, но… Иногда уже… слишком поздно. Как бы сильно не хотелось. Логика побеждает над сердцем. — Неудивительно, что Куроро свихнулся. Оторвавшись от мыслей, Хисока молча смотрит ей в глаза, и Шейла добавляет устало: — Я давно за ним наблюдала. Помогала из-за кулис порой, прокладывала дорогу. Слышал, может? Про клан Курута. Я побывала там первой, нашла дорогу. — Я одного даже знаю. — О, ты друг и Курапики тоже? Как мило, — лицо у Шейлы хитрое, как у лисицы. — Клан Курута — это невероятный феномен в нашем мире. Сколько раз люди убивали друг друга ради глаз мертвых уже людей? Когда-то давно, — она тянется рукой назад и достает откуда-то сигареты и зажигалку. Ментол, пачка еще из Гойсана. Хисока требовательно тянет руку, и они закуривают от одной зажигалки. — Вот… Когда-то давно я прочитала, что они — потомки клана с Темного Континента, и их красные глаза — одна из мутаций нэн. Потому они сильнее обычных людей, когда злятся. Потому мальчик Курапика еще не умер, хотя пожертвовал столь многим. Но эта особенность, этот дефект в геноме, ставший преимуществом, присуща всем, кто рос рядом с так называемым «озером рождения». Дон Фрикс не уточнял конкретнее, но, полагаю, именно из этого болота ты и вылез. Так что мы можем предположить, что ты обладаешь той же аномалией в генах… теперь. — Курапике ты, полагаю, об этом не рассказала. — Не было смысла. Зачем? Мне больше нравится наблюдать. Люблю, — голос Шейлы звучит низко, урчаще, словно перед Хисокой сидит огромный тигр, столь же опасный, чьи клыки застыли прямо над его глоткой, — все странное и больное. Но именно эти глаза помогли мне в свое время выйти на черный рынок, точнее информация об этом поселении… А рынок вывел на людей, что были виновны в смерти моей дорогой Сарасы. Впрочем, ее смерть стала лишь поводом. Я просто слила информацию куда нужно и позволила Куроро сделать свою работу, заработать еще одну страшилку в свой репертуар… Открыть дорогу для мести. Мне все же некогда ей заниматься. Ее улыбка кажется жестокой и бессердечной, и нечитаемый взгляд делает ее лишь страшнее. — Мне нужно двигать этот мир.