ОВЕРДРАЙВ-44

□ □ □ □ □ □ □ □ □ □

Чтобы понять человека, нужно заткнуть свои уши и рот, слиться с ним воедино и понять, что ведет им, и Найн решает выбрать эту стратегию, пусть он и чувствует, что это может быть опасно — Куроро, в конце концов, известный в его кругах еретик, и «сливаться» с ним в мыслях… не отразится ли это на самом Найне? С другой стороны, только что он склонился перед Царицей-Матерью, и он не выглядит так, словно жаждет предать ее учения, значит… Ну, убеждения Найна сильны, и он будет уповать на это. Потому он закрывает глаза и мысленно растворяется в чужом сознании, постигая полностью чувства и мысли, само существо Куроро Люцифера. Когда ты слишком долго пребываешь на Темном Континенте, то тебя постепенно перестают удивлять красоты и ужасы этого места — они воспринимаются как данность, и потому даже встреча с той, кого в старом мире величали богиней, не кажется чем-то невероятным — скорее, как если бы так и должно было быть. Где еще обитать богине, если не в месте, где все логичное и разумное перевернулось с ног на голову? Куроро несколько раз сверлит взглядом пол, в который упирается лбом, а потом поднимает глаза на Царицу-Мать — на это одновременно ужасающее и прекрасное гротескное существо, которое когда-то было человеком. Люди мутируют, становясь «эгоистами»; кто-то превозмогает и возносится на новый уровень, покидая человечество и приобщаясь к чему-то большему, неземному… Он прочищает горло. Тишина в ответ выглядит как приглашение продолжать. — Есть один человек, что хотел бы поговорить с Великой Царицей-Матерью. Он не один из последователей, но… — Я давно… — словно игнорируя его слова, бормочет Царица-Мать, и ее голос отдается от стен, давит, словно хоровой гул, слишком сильный и громкий, слишком слабый и далекий одновременно. — Давно… не говорила с людьми. С теми… кто когда-то давно… следовал за мной. Скажи, юноша, — наконец-то ее взгляд фокусируется на нем, и это неприятное ощущение, будто на тебя смотрит само солнце, от такого хочется спрятаться. — Что ведет тобой? Когда Куроро стопорится, ощущая лишь бегущую по виску капельку пота, взгляд Царицы-Матери меняется, а голос становится снисходительней. — Ответь честно. Я не стану осуждать твоего выбора. Людские проблемы… стали чужды мне… уже очень давно. Куроро облизывает внезапно высохшие губы, а потом твердо произносит: — Изначально это была месть. Царица-Мать медленно кивает и прикрывает глаза, и громадина ее фигуры снова застывает, словно она не человек, а каменное изваяние, и оттого еще более странным выглядит этот разговор, но Куроро чувствует, что это не все — она жаждет сказать что-то еще. Словно медленно просыпается от долгого сна, и приходит в себя, и когда она полностью проснется, то произойдет чудо, не меньше. Ну или же что-то очень нехорошее. — Месть… Месть — это хороший повод делать вещи. Я могу его понять… к счастью или сожалению… — она тянет слова, словно не уверена, как именно нужно их произносить. — Когда-то меня… вело желание близкое к мести… но немного иное, в видении людей — более благородное… Эта метка, — ее палец поднимается с подлокотника и указывает на Куроро, и он мгновенно понимает, что речь ведется про татуировку на лбу, — символ отступника… Но я не чувствую, что ты из таких. Кто же тебя так клеймил… юноша?.. Голос Куроро, впрочем, звучит подобно стали. Перед богами страшно, но Гон Фрикс говорит верно — богов не существует, и перед ним сидит простой человек. Она не способна прочесть его мыслей, его настоящих умыслов, а на обмане людей он съел собаку. Конечно, сейчас он не то, чтобы врет — весьма откровенен, но нет смысла страшиться и дрожать, ведь не последует кары, потому что этот мир был от и до возведен людьми. Даже машина. Синтетическое счастье и синтетические боги. — Чтобы получить доступ к знаниям, мне пришлось предать людей. Это заслуженное клеймо. Стоит ему произнести это, Царица-Мать издает глубокий вздох. Это похоже на завывание ветра, на сильный сквозняк, проникающий в щели — громкое глубокое нечто, что не описать словами, словно кто-то дунул в горн. Медленно она поднимается с места, со своего трона, и, кажется, с нее будто падает пыль, летят камни, как если бы она приросла к своему месту. Но спустя мгновение вся эта массивная фигура начинает складываться, словно листок оригами, и стоит Куроро моргнуть, как перед ним вместо пугающего существа, от чьего вида у любого другого человека застыла бы кровь в жилах, он видит перед собой юную деву в черно-белых одеждах. Она молода; моложе Куроро, на вид ей нет и двадцати. Медленно она опускается на пол в своих лакированных черных туфлях, поправляет клобук. Ее волосы, светлые, длинные, ниспадают по ее плечам. Но не это интересует Куроро, не одеяние монахини, жрицы ушедших времен, что так похоже на одежды культа — а то, что на ее лбу он видит такую же метку. Теперь голос Царицы-Матери звучит спокойно, даже мелодично. Человечно. — Метка еретика не всегда ставится настоящему еретику, — произносит она, но, несмотря на человеческий облик, она все еще произносит слова странно, неправильно, будто напоминание, что человеческое она уже давно утратила. Но когда ее лицо озаряет улыбка, слегка лукавая, ощущение неправдоподобности слегка уходит. — Когда-то давно я точно также пошла против одного человека. Мною вело крайне эгоистичное желание поставить точку в череде жестоких десятилетий, и, может, я бы так и осталась настоящей эгоисткой… но я смогла перерасти себя и пожертвовать всем ради людей, и оттого они доверили мне свою веру и силу — и я стала выше, ближе к небесным чертогам хотя бы на одну ступень. Я вижу тебя… юноша… чувствую, что ведет тобой, — на мгновение ее лицо искажается, и он видит вместо нежного женского лица сплошные глаза разных цветов, но они моргают все разом, и снова возвращается ангельский лик. — Когда я смотрю на тебя, то мне кажется, что я вновь вижу себя… Неужели твой друг, тот, что исповедует варварские религии морских островов, настолько сильно жаждет встречи со мной? Куроро не находит подходящих слов, а оттого просто кивает, и лицо Царицы-Матери становится спокойней. — Я могу встретиться с ним. Позволь мне… самой связаться. Когда она поднимает руку, темноту вокруг словно озаряет свет — и маленькая дверь где-то в углу этой комнаты распахивается настежь. В ней появляется знакомый силуэт в черном доспехе и плаще, а затем внутрь проходит Гон Фрикс — с таким видом, будто нет ничего удивительного, что и его касается религиозный экстаз, в котором он тоже начинает бредить и видеть несуществующее, ведь, по сути, Куроро сейчас просто фантазирует, и в той иллюзии Царица-Мать ему и отвечает. В отличие от него, Гон не падет ниц. Он смотрит на прошлый облик Царицы-Матери с легким любопытством, что свойственно Гону всегда, когда он натыкается на нечто необычное, а потом он склоняет голову набок и, избегая приветствий и прочих почестей, отчего что-то внутри Куроро неприятно скребется, ведь это — неуважение, но вместе с тем ему смешно, ведь Гон не изменяет себе и плевать хотел на регалии, для него все равны, он прямо спрашивает: — Я бы хотел поговорить о машине на луне. Ну или не на луне, а где там ее сервер. Источнике нэн, если конкретно. Лицо Царицы-Матери спокойно и светло, полная противоположность Гону. — И о чем же ты хотел узнать, сын океанских богов? — Ты ее знаешь? — Конечно же… Как не знать то, что дарует тебе силу? У механизма много имен, но суть одна. Она дарует нам силы, и она же способна их забрать. — Да, да… — Гон закатывает глаза, будто ему наплевать. Хотя, зная его, такие расшаркивания его только больше злят. — Давай сразу к сути. Не люблю эту долгую болтовню без повода. Я хочу, — его голос звучит холодно, железная уверенность во всей красе, — уничтожить машину или хотя бы отвязаться от ее слежки. Ты думаешь, это возможно? Казалось бы, Куроро надо удивиться, потому что он понимает — уничтожишь машину, лишишься способностей, но… наверное, он достигает той точки в жизни, где понимает, что счастье совсем не в нэн. Да и любопытно все это слушать… Разговор двух людей, один из которых постепенно идет к потенциалу, а второй уже его достиг. Голос Царицы-Матери звучит апатично. — Любой механизм можно сломать. Но зачем так радикально? Гон пожимает плечами. — Зачем нам сила от какого-то поехавшего искусственного интеллекта? Мы что, в фильме? Типа, как он назывался… что-то там про одиссею. А если она запрет нас где-нибудь и не даст развиваться дальше? К черту такую машину! — он стискивает кулак и начинает звучать зло. — Плюс она шлет мне странные сигналы, меня это задолбало. Потому я бы ее… ну, может, стукнул для профилактики, сечешь? Как стучишь по телевизору, чтобы сигнал наладить. — Стукнуть… — эхом откликается Царица-Мать, но потом взгляд ее темнеет, но не в злости, а скорее будто она что-то понимает. — Стукнуть, конечно, можно. Но я против уничтожения нэн. Он… источник многих благ. Без нэн в мире станет гораздо хуже. — Хрень собачья! Аргументы у Гона порой… невероятны, конечно. Куроро даже не находится что сказать, а вот у Царицы-Матери явно есть ответ; она сводит брови на переносице, и, хотя она выглядит разъяренной, в этом жесте или взгляде нет презрения, скорее снисходительное осуждение нерадивого чада. Гон явно только и ждет перепалки, но хотя бы кто-то тут оказывается умнее, чтобы не вступать в крайне сомнительную демагогию. Потому, не дав ему и слова сказать, Царица-Мать поднимает руку и прикладывает палец к губам — Гон не дурак, и замолкает, ожидая, что она скажет, и ее ответ вводит в ступор не только его, но и даже Куроро, потому что он ждет чего угодно, но не этого. — Я понимаю смысл твоего желания, но оно разрушительно и опасно. Ты напоминаешь мне… одного человека… что терзал эту землю сотни лет назад… того, кого мне пришлось убить. Искандер… так его звали. Он тоже мечтал уничтожить все и возвести новый мир с пепла, — ее взгляд поднимается к потолку, блаженный, а потом она складывает руки у груди, словно молясь. Но кому? Если она сама себе богиня. — Как вы называете то чувство… словно ты все уже видел? — Дежа вю? — недоумевает Куроро, и Царица-Мать медленно кивает. — Да… Именно его я сейчас… и испытываю. Давно такого не было… Любопытно. — Не-не-не, никакого дежа вю! — Гон машет руками, снова привлекая к себе внимание. — Мне не нужно ничего уничтожать, только нэн или машину! Меня очень даже устраивает наш мир, какой бы помойкой он не был! Я не из таких деструктивных идиотов, то есть, конечно, я немного деструктивен, и, возможно, не особо умен, но я же не настолько дурак! — Понимаешь ли ты, дитя океанских богов, к чему это приведет? Многие окажутся беззащитны перед силой, что будет в руках у тех, у кого будет оружие. Оружие… что уже уничтожило Ишвальду. На последнем слове голос Царицы-Матери начинает звучать холодно, проявляя доселе невиданные яркие эмоции. У Гона же такое лицо — бесценно, таким раздраженным Куроро его еще не видит, и это даже забавно. Нет, смотрите, пререкается с сущностью, которой другие бы в ноги падали. Так похоже на обычного Гона. — Послушай, дамочка, давай без этого «дитя», во-первых, это глупо, во-вторых, это очень пафосно, и, типа, у нас тут искренний диалог, а не всякая эзотерическая херня. Я в ней все равно не шарю… Гм, ну так вот. Да! Я это понимаю. Но мне наплевать! ты не понимаешь… наверное? Что лучше никто не будет диктовать людям, что делать, потому что нет ничего хуже какого-то идиотского голоса за плечом, что шепчет тебе, мол, иди и пни вон того! А нэн или нет… Людям и сейчас ничего не мешает убивать друг друга оружием. Царица-Мать щурит глаза, но явно бросает причуды с «дитя эдакое»… Это что, Гон, выходит, сделал выговор богине? О, это на него похоже. — Действительно… история идет циклами. Я уже слышала… эти разговоры. И в прошлый раз они ни к чему не привели. У меня нет… ответа на твой вопрос о том, можно ли избавиться от контроля механизма… Но одно я могу сказать тебе точно: тебя я к нему не подпущу. Если ты попытаешься сунуться к Медной Кузнице… тебя ждет провал. Я не стану тебя убивать, потому что я вижу зерно смысла в твоих словах… и ты не выглядишь как один из тех людей, что обрекут этот мир… но к колыбели механизма ты не попадешь. — Ну, это мы еще посмотрим, — фыркает Гон, и его силуэт в иллюзии внезапно идет рябью, а потом он и вовсе исчезает. Вот и выкинули Гона прочь. Это так странно выглядит. Как звонок. Все же, не зря говорят, что нэн — это машинное чудо. В конечном итоге между интернетом и нэн нет существенной связи. Несколько секунд Куроро просто сверлит взглядом место, где только что стоял Гон, а потом поднимает глаза на Царицу-Мать; та же внезапно обращается обратно в свой чудовищный образ и возвращается на трон, уставшая от яркого блика современного мира. Впрочем, Гон действительно та еще головная боль. — Будь осторожнее, — медленно произносит она, но сейчас ее голос, пусть и глубокий, все еще не похож на хоровое давление, что Куроро слышит до этого, словно она пробуждается окончательно. — Все, кто поведется с людьми, подобными Гону Фриксу… закончат свою жизнь крайне печально, потому что он из тех, кто забирает чужое. К губам Куроро подступает невеселая улыбка. — Пожалуй, мне уже нечего терять. Я и так отрекся от всего. Когда в него впивается множество глаз, он едва не вздрагивает. Нет, все же, ощущение совершенно другое, чем от разговора с человеком. — Многие… так думают. Но всегда найдется что-то… что ты еще не утратил. Когда-то… я тоже думала, что у меня не осталось ничего. Но чтобы одолеть тирана, что кошмарил мое королевство… я нашла кое-что еще… что смогла отдать. Свою человечность. И Гон Фрикс… из таких же людей, как и тиран… Впрочем, я не буду действовать безрассудно… Гон Фрикс может поступать иначе. Люди… не всегда идут по одному и тому же пути. Потому нужно быть осторожнее. Что же выберешь ты, дитя мое?..

□ □ □ □ □ □ □ □ □ □

Когда Куроро выходит из транса, некоторое время он просто сидит на полу, пытаясь собрать мысли воедино. Итак… это было недоброе предзнаменование. И еще это был весьма бесполезный разговор, потому что никто ничего не добился. Он приоткрывает один глаз и смотрит вперед, где на полу рядом с ним сидит Гон; ему явно скучно, и он качается из стороны в сторону, попутно пытаясь пробить взглядом дыру в потолке. В отличие от Куроро, он не выглядит так, будто этот разговор на него хоть как-то повлиял, а вот у Куроро жутко раскалывается голова. Когда он опускает голову, хочется вздрогнуть. — Я понял, что за секрет вознесения. — Каким… образом? — теряется Куроро, и Гон хмыкает. — Нужно быть самодовольный говнюком с огромным эго, который говорит, словно претенциозный богемный хрен! Шучу, — вздыхает. — Просто взглянул на эту дамочку и все сразу стало ясно. Так сказать, интуиция… но терять мне нечего, так что я попробую. Он все тянет резину. Подозрительно. Когда Куроро поднимается на ноги и открывает все двери, чтобы проветрить, Гон следует за ним, как хвостик, а потом они выходят в предыдущую комнату, где Куроро наливает себе и ему выпить. Они чокаются. — Не секретничай. — Хм-м-м… — Гон царапает подбородок, а потом назидательно трясет пальцем. — Только так не делай, ок? Это лишь теория! И сто процентов крайне опасная, но, эй, это именно то, чем я живу, правда? Куроро сухо замечает: — Ты опять оттягиваешь момент? — Э-э-э… Ладно, короче я увидел, что у этой дамочки не было нэн. Это… поражает Куроро, и он удивленно вскидывает бровь, потому что не заметил этой весьма… важной детали. Но ведь и правда никакого давления не ощущалось, как если бы он был с кем-то, кто обладает просто невероятным количеством ауры, как, собственно, ожидалось. Но не как ощущение, когда человек в зэцу. Просто ничего не было! Гон же продолжает задумчиво бормотать: — Мы вот с ней спорили, и, понимаешь, когда ты стоишь с кем-то, то чувствуешь его ауру. Вот, например, ты мою сейчас не можешь почуять, потому что я в зэцу, верно? — Куроро рассеянно кивает, и Гон разводит руки в стороны. — Но с ней такого не вышло. Вижу, ты тоже это заметил, — и правда, абсолютно тот же вывод… только Гон осознал это моментально. Нет, он и правда весьма умный мальчик. — И вот это меня насторожило, потому что, очевидно, она как горничная Киллуа может менять форму, но вообще не было ощущения, что она пользователь нэн! Значит, она нашла какой-то способ уйти из-под влияния машины! Точнее, не так… Думаю, она все еще берет нэн у машины, но это какой-то другой путь. Типа, так машина дает нэн нам, верно? А твоя мадам подрубается к источнику нэн без этого проводника в виде машины. Аура, она… как бы… вот тут, — Гон стучит кулаком по груди. — Сердце, золотое ядро! Центр… использования нэн в твоем организме. Но я ничего такого не почуял. Значит, оно было неактивно. Получается, можно пользоваться нэн, но при этом ядро останется как бы в спящем режиме. Но знаешь, когда такое происходит? Голос Гона вдруг начинает звучать сладко и угрожающе. — Когда человек умирает. В самые первые минуты: организм уже мертв, подключения к машине нет, а нэн остается. Та частичка, которая может стать посмертным хацу. Ну мы видели это с Хисокой. — И что ты собираешься сделать с этим? Гон задумчиво чешет затылок, и его лицо теряет всякую угрозу. Он выглядит рассеянным. Типичнейшее гоново выражение. Куроро же хочет надавить, потому что если эта бестолочь решит попробовать убить себя, то… — Пока не знаю… Просто подумаю. Умирать-то мне не особо хочется! Я уже один раз почти так сделал, и мне не понравилось, и я не Хисока, чтобы повторять это несколько раз подряд! — он обреченно вздыхает, а потом машет Куроро рукой. — Ладно, спасибо! Я, наверное, пойду, а то у меня столько дел. Если найдешь что-то интересное, то свяжись со мной, я примчусь! Когда Гон выходит на порог, Куроро со вздохом спешит за ним. На лестнице, по которой Гон моментально скатывается вниз, он кричит: — Не убивай себя! Даже не думай! — Я же не дурак! — Дурак! — злится Куроро, и Гон демонстративно показывает ему комбинацию из плотно сжатого кулака и оттопыренного среднего пальца. — Не дурак! Иди в жопу! Но я что-нибудь попробую! Что-нибудь да сработает! Все, не ссы! Мы вообще-то враги, нет?.. Когда он скрывается на горизонте, покидая Кер-Ис, Куроро некоторое время смотрит ему вслед, а потом, выругавшись, решает закурить. Обычно он предпочитает избегать вредных привычек, потому что мирские влечения могут быть опасны, но сейчас его особенно тянет — все же, не каждый день встречаешь персону, которая должна быть божеством, но по факту — просто человек, на личности которого основан целый идиотский культ. Он задумчиво смотрит на пустые каменные дорожки города, ныне мертвые, а потом поднимает глаза к заходящему за горизонт солнцу. Лишь одно у него на уме — истинное лицо Царицы-Матери, человеческое, юное. Значит, в таком возрасте она получила метку еретика и «вознеслась».

□ □ □ □ □ □ □ □ □ □

Путешествуя назад в Гойсан он все еще размышляет об этом. В конце концов, источник всему, включая божественность — эгоизм. Все начинают с мелких эгоистичных желаний. Царица-Мать желала спасти свой народ, но ее вело желание мести. Гоном тоже движет эгоизм… Он хочет лучшего, но сначала для себя. Это нормально. Думается Куроро, Гон — из тех людей, что легко «вознесутся». Все же он не совсем обычный человек. Его харизма, уверенность, улыбка… Не зря Хисока забыл обо всем, согласился на нелепое детское условие, потому что нашел в Гоне отдушину. Но Куроро… не может принять Гона, как своего идола. Не потому, что обижен до сих пор, или потому что Гон глуп. Просто сердце его навсегда застряло в прошлом, в моментах, когда друзья умирали. Все началось с Сарасы… Куроро тоже эгоистичен, но ему не встать на уровень Царицы или Гона, потому что его желания мелочны. Своими руками он обрек друзей на судьбу преступников и убийц; своими руками он превратил общее хобби — озвучивание кассет — в нечто, что сделало из них страшнейших преступников подполья. Все это лишь вина жажды мести Куроро. Он мог бы сделать все самостоятельно, мог бы отказаться от помощи остальных, позволить им жить мирно, но он был эгоистичен — его опьянило желание быть лидером, и он схватился за возможность и дальше возглавлять группу. Да, все ради Сарасы. Так они говорили. Но Сарасе было бы больно видеть, что ее друзья стали такими чудовищами. После таких мыслей он всегда вспоминает Хисоку. Увиденные воспоминания во время годовой пытки; мальчик Хилоян, который содрал с себя кожу и сотворил из себя монстра. Был ли Куроро прав, когда мстил? По факту, Хисока — такой же потерянный ребенок, такой же нездоровый ментально человек, которому нужна была помощь, а не больше насилия. Гон это понял, он протянул руку Хисоке, и Хисока вцепился в нее, словно в спасательный трос. Если он вернется… руками Гона, сомнительно, что Хисоку нужно будет опасаться. Он нашел себе нового идола. Он нашел свое успокоение. Зверь был усмирен. Путешествие требует месяцы, даже с учетом построенной железной дороги. Одиночество — полезная вещь для самоанализа, но ни оно, ни даже возвращение в Гойсан не приносит ему успокоения. Куроро наблюдает за жизнью города, оставляет весточку своим, встречает Киллуа Золдика… Тот начинает охоту, Киллуа ищет успокоения… Ему недостаточно Гона, как идола, нужно больше… Гон взрывает бомбу. Это ли его план? Киллуа рассказывает ему про секрет воскрешения, но Куроро не знает, счастлив ли это услышать. Все это кажется неправильным. Вернуть человека после того, как его забрала земля? Невероятно. Вот настоящее еретическое учение, а не то, за что обвинили Куроро в свое время. Но будет ли человек тем же? Парадокс Тесея… Куроро не хочется больше об этом думать. Своими решениями он загубил жизни друзей. Потому он шлет письмо Мачи, еще одно, в котором пересказывает то, что говорит ему Киллуа Золдик, а следом покидает город вновь. Пусть сами решат, нужно ли им возвращать всех, кто погиб. Друзья примут лучшее решение, а вот Куроро… Он найдет покой в другом месте. Найти такое легко; Темный Континент состоит из заброшенных храмов и городов, и в одном, подземном, куда приходится спускаться по узким запутанным пещерам (но ему нечего терять, и он просто идет вперед) он находит невероятной красоты город, выстроенный словно из лунного камня. В нем он чувствует себя жалким муравьев. Куроро бредет по нему, поднимается на самый верх, где натыкается на храм, а там видит ее — сломанную статую Царицы-Матери в пик ее власти, где она похожа на человека с ангельскими крыльями. Да, ангел. Такой она была для Ишвальды. Спасла их от тирана. Ему вспоминаются слова Царицы-Матери про Гона. Гон закончил как тиран. Он молится ей — неизвестно зачем, может, просто за всеобщее счастье, а потом слышит шорох одежды. Рядом с ним кто-то опускается; краем глаза он видит, что это женщина, она выше его ростом, и половина ее лица сокрыта тканью. Вместе они приносят молитвы на старом языке Ишвальды, а потом Куроро в последний раз смотрит на статую. Но каменное изваяние не даст тебе смысла жизни. Ты сам должен его найти. Только надо выбрать верный, а не как в прошлый раз. — Мне стоит уйти, полагаю. — Храмы созданы для страждущих, — отвечает неизвестная женщина, не поднимая головы. — Как я могу погнать таково? Лучше скажи мне, странник, чего ты ищешь? Невозможно отвести от каменной статуи взгляд. Все начинается с эгоизма… Куроро облизывает высохшие губы. — Искупления.