ОВЕРДРАЙВ-44

□ □ □ □ □ □ □ □ □ □

Результат ошибки Халдея забирает с собой, говоря, что разберется; все эти несколько часов Куроро бродит кругами по библиотеке, куда она его запускает, не в силах сосредоточиться ни на чем. Все, что занимает его мысли — этот ребенок. Хисока… Одна крошечная ошибка повлекла за собой то, что он вернул к жизни человека, что ему самому знатно подпортил существование. Но глупо было винить Хисоку в этом, потому что это была банальная невнимательность. С его же самого стороны. Хисока и не просил быть возвращенным к жизни, а Куроро так оплошал, не заметив, как старый амулет на удачу сорвался с веревки. Надо же было так ошибиться… Даже книги не помогают отвлечься, и он просто терзает себя несколько часов подряд, пока Халдея не прерывает его хождение по кругу и не приглашает пройти за собой. Сложно понять что-то по ее выражению, оно крайне безжизненно. Ну конечно. Она — просто кукла, фальшивка. Даже не настоящий человек, и эмоции ей не особо близки. Поразительно, что она вообще сжаливается над ним… Какое ей дело до того, что он своими руками совершает подобную ошибку и возвращает к жизни кого-то, кто, возможно, не слишком-то для нее приспособлен, особенно после всего случившегося? Но, возможно, Куроро просто драматизирует; может, смерть вправит Хисоке мозги. Он просто рассеянно смотрит на свои руки, излеченные, и размышляет — а стоило ли оно того?.. Ответов нет, потому Куроро решает ненадолго попросту с обстоятельствами и просто следует за Халдеей. Их путь заканчивается в небольшой комнате недалеко от храма, где он так облажался; похоже на почти не используемую (по понятным причинам) комнату госпиталя. Может, когда-то этот храмовый комплекс принадлежал людям, которые не обладали возможностью лечить свои раны в крови своего божества. На постели перед ним сидит этот самый ребенок уже в одежде, напоминающую ту, что носят жрицы тут. Что-то храмовое… Хисока. На вид ему можно дать лет четырнадцать, довольно юный, высокий и тонкий. Волосы собраны в хвост на затылке — наверное, Халдея постаралась. Они уже темнее, ближе к его родному цвету, но все равно выглядят неестественно. Он явно больше заинтересован в лентах на своей одежде, потому не обращает на Куроро никакого внимания, и когда лицо Куроро мрачнеет, Халдея хлопает его по плечу и ласково, насколько вообще может, произносит: — Не расстраивайся. Случается со всеми. — Ага, случается… Я не оправдал доверия даже в таком, — с горькой иронией произносит он, а потом смотрит на свои руки. — Оно того не стоило. — Нет, правда, это сущий пустяк. Наконец, Хисока перестает рассматривать ленты на одежде и без особого любопытства смотрит уже на Куроро; Халдея толкает его в спину, мол, сделай хоть что-то — у нее опыт общения с детьми явно еще меньше, чем у него — и он решает начать с простого. Садится рядом на постель, смотрит Хисоке в глаза, а потом потирает затылок. — Я не ожидал, что ты воскреснешь, — Хисока и бровью не ведет, когда тот берет его за руку. Такая тонкая. Сложно порой представить, что человек, которого он так сильно ненавидел, когда-то давно тоже был обычным ребенком, изящным и слабым. — Честно говоря, это произошло случайно. Возможно, карма. Ты уже пережил достаточно за свои злодеяния… потому тебе было позволено вернуться к жизни, пусть и реинкарнация произошла… странно. Я понимаю, ты не особо рад видеть мое лицо сейчас, после всего, что между нами было, но… Послушай… Я правда виноват, я… Хисока склоняет голову набок, хмурит тонкие брови, а потом косится на Халдею. — Виноват — в чем? — В том, что я стал виновником… твоей смерти. И что ты… потерял рассудок. — Правда? — Да, мне правда жаль, я… — Я не помню такого, — не скрывая досаду в голосе, прерывает его Хисока, а потом неуверенно смотрит Куроро в глаза. — Я и тебя не помню. Ты вообще кто? Куроро чувствует, как по спине катится капелька пота, прямо по позвоночнику. Он нелепо переспрашивает: — Не помнишь? — Я… — ребенок медлит, и снова смотрит на него. — Не могу. Ничего не вспоминается. Но голова не болит… Это странно? Мне казалось… она должна начать болеть. Если я что-то забыл. Это ненормально, да?.. Или так и должно быть? Я не знаю… почему я уверен, что это ненормально… К тому времени где-то далеко отсюда Нобунага и Мачи уже как несколько месяцев вернули Хисоку к жизни. Но Куроро узнает об этом гораздо позже. Сейчас же он просто смотрит в глаза человеку, что был его врагом, что испортил ему жизнь, забрал стольких друзей… Человека, к которому жизнь тоже была крайне несправедлива, и чьему сумасшествию посодействовал сам Куроро. Как он говорил?.. Он искал искупления. И если судьба даровала ему не наказание, а шанс… Если веревка порвалась не просто случайно, а потому что это было божественное вмешательство… Что-то подобное… Богов не существует, так говорил Гон, но и Гон не всегда прав. Это — твое искупление, Куроро Люцифер. Примешь ли ты его? Невольная улыбка вырастает на его губах, когда он садится на одно колено перед мальчиком без прошлого и настоящего, пустого, словно чистый лист, готовый к тому, чтобы его заполнили, берет его за руку, тонкую, и сжимает, после чего уже более твердо произносит: — Тогда давай начнем наше знакомство заново. Меня зовут Куроро. Ты же, насколько я знаю, до этого носил имя… — он медлит, секундно, а потом уверенно смотрит не-Хисоке в глаза. — Хилоян.

□ □ □ □ □ □ □ □ □ □

Хилоян… возможно, это то, каким был Хисока. А может, это пустая оболочка, которую Куроро учит самым разным вещам. Как знать? Он видел лишь отголоски воспоминаний Хисоки о том времени, и вроде бы многие вещи похожи… но в то же время совсем не такие. Но почему нет? Почему не воспринять это как искупление, если он просто взрастит этого ребенка, создаст человека, что не был рожден в этот мир, но который мог бы, если бы не человеческая жестокость? Не очистит свою карму полностью, но хотя бы попытается сделать так с Хисокой… Это звучит правильно. Так, как должно быть. Если судьба дает ему шанс на искупление… он схватится за него, потому что ничего большего для него не остается. Во всяком случае рядом с ним мысли кажутся немного светлее. В отличие от себя прошлого, того, что портит кровь Куроро и остальным «Паукам», Хилоян довольно спокойный и тихий ребенок, который молча внимает всему, чему Куроро его обучает. По уровню развития он где-то на должном для четырнадцатилетки, проблем с речью и пониманием вещей у него нет, но он не обладает простой грамотой, и Куроро учит его писать, как на языке старого мира, так и на том, на каком пишут жрицы в этом храме. Это превращается в игру: чему я смогу научить этого ребенка? Как я смогу сделать его лучше, добрее, чтобы он не превратился в себя прошлого (или вернее сказать будущего)? Потому Куроро не хочет обучать его нэн, решает, что если и сделает это, то не сейчас, намного позже. Но тяжело смотреть на человека, который лишил тебя стольких друзей. Который искалечил твою руку, который… Куроро одергивает себя всякий раз, когда смотрит на него, чтобы не вздрогнуть. Это неправильно. Они с Хисокой — разные люди, с совсем непохожими судьбами. Одно начало, но разная жизнь могут сделать даже из одного человека нечто иное. Потому он старается: не ругает ребенка, учит его быть добрее, делиться. Но что-то от Хисоки — точнее, от старого Хилояна — в нем все же остается, он точно так же цепляется за Куроро, следует за ним хвостом, повторяет все, начиная от простых жестов и заканчивая какими-то выводами. Это забавно и мило… но на сердце у Куроро неспокойно. Впрочем, Халдея не считает, что он совершает ошибку. Когда они обедают в столовой — кухня тут отменная, это стоит отметить, и Куроро удостоверяется, что это мясо не принадлежит никому человекоподобному, и это весьма важно — он зачарованно наблюдает за тем, как ест Халдея. Это не похоже на то, как едят люди за столом: она берет кусок мяса в руки, отрезанный ровный кусочек, макает в сладкий мед, а потом руками же заталкивает себе в рот. Выглядит эпатажно. Сам Куроро предпочитает столовые приборы, и, судя по тому, что многие тут едят нормально, это причуда уже самой Халдеи. Хилояна, конечно же, он учит тому же — вилке и ножу. — Может, потому Царица-Мать и свела нас вместе, чтобы дать тебе подобное освобождение. — Ты так думаешь? Вдвоем они наблюдают за тем, как в другом углу зала Хилоян спрашивает что-то у другой жрицы, и та ему что-то объясняет, демонстрируя на пальцах. Ему явно сложно, он хмурится. Это выглядит забавно. Мило. Куроро вспоминает детей из Метеора, с какими встречался после вторжения туда химер, как они радовались сувенирам из большого мира. Он бы и сам в детстве радовался. Дети, все же, заслуживают лучшего в этом мире. — Разве не так? По-моему, это похоже на искупление. Ты отринул ненависть к врагу, принял его и решил дать счастливую жизнь. Если бы я была Царицей-Матерью, то я бы посчитала, что ты очистил свою карму. Перестать помнить злые деяния тяжело. Он переводит взгляд на нее. — А ты, значит, помнишь такие? — О, разумеется, — голос Халдеи начинает звучать холодно. — Но это не значит, что я серьезно на них злюсь. Во мне нет недостатков, свойственных человеку. — Да? А вилку держать — этого недостатка ты тоже лишена? Жрица ахает. — А что не так с тем, чтобы есть руками?! — Грязнуля. — Это не недостаток! — Свинюшка. Но ко мнению Халдеи стоило прислушаться (если это не бестолковый совет о том, что есть руками нормально). Уж она-то точно знает, что хочет Царица-Мать, и, если это и правда был благородный жест с ее стороны… Куроро докажет ей, что готов измениться, и за это получил награду. Может, скоро он сможет снова взглянуть в глаза друзьям без неприятных воспоминаний о том, что принес им несчастья. По вечерам, перед сном, он рассказывает Хилояну истории из детства, что слышал в Метеоре. Сказания, легенды и мифы разных народов, что сплелись воедино в мифологии их родного города, и Хилоян слушает его, внимательно. Это невероятно льстит. Ласковый и добрый ребенок, так странно было думать, что жестокая жизнь превратила его в кровожадного монстра. Смотря на него сейчас, сложно поверить, что когда-то Хисока был таким же. Но был. Куроро знает это. Видел воспоминания… Потому он старается быть еще добрее. Не ругает за какие-то проказы, и Хилоян продолжает цепляться за него. Но в некоторых жестах они одинаковы. И Куроро знает, что Хисоке тоже нравилось слушать. Значит, это у него от природы. Одной ночью, когда истории начинают заканчиваться, он вспоминает судьбоносную кассету, что изменила жизнь всех его друзей. Он рассказывает Хилояну про рейнджеров, разноцветную команду, и тот слушает, внимательно. — Ее можно достать? Ту кассету? Тут был телевизор. — Не думаю, что в этом месте она найдется, а искать ее в старом мире будет сложно. Старые сезоны редко перевыпускали на кассетах, — Куроро посмеивается, а потом кладет руку Хилояну на голову. Такие мягкие волосы. Когда он хватал Хисоку за них, в том подвале, в его пальцах всегда оставались пряди, потому что Хисока тогда умирал, медленно гнил на его глазах. — Ничего страшного. — Я спрошу у госпожи Халдеи! Куроро надеется, что жрица ответит Хилояну отказом, но ее будто и не удивляет подобная просьба. Она просто пожимает плечами, а Куроро думает — если я отношусь к нему слишком ласково, то ты и вовсе его балуешь. — У вольных охотников можно купить что угодно. А в Гойсане тем более. Я могу спросить. — Не стоит, — замечает Куроро, но Хилоян встает на цыпочки и затыкает ему рот руками. Вот наглец, а? Кто его так воспитал? Он хочет возмутиться, но вспоминает, что это был он сам, и оттого вовремя захлопывает рот себе уже в мыслях. — Стоит, стоит! — Я поспрашиваю. Ему думается, что ни за что в жизни Халдея не раздобудет ему эту кассету (точнее набор кассет, ведь целый сезон был на нескольких таких), но спустя месяц она приносит ему сумку, в которой лежат десять упакованных в пластик сокровищ. Боже мой. Кажется, некоторые серии он не видел даже в детстве. Придется переводить заново. Ему не хочется, конечно… Изучение старых текстов выглядит привлекательней, но Хилоян заглядывает ему в лицо с таким жалобным видом, что Куроро сдается. Может, что-то от этого очарования остается и в Хисоке, иначе не объяснить, отчего же Куроро согласился тогда сразиться с ним на Небесной Арене. Лучше бы не соглашался. Вечерами они смотрят по несколько серий подряд, и Куроро размышляет о том, как дешево сейчас все выглядит, но в детстве им казалось, что даже эти взрывы были невероятно красивыми. Как просто было тогда. Он наблюдает за тем, как смотрит на всем Хилоян, и, пусть он тих, в его глазах читается восторг. Пожалуй, этого достаточно. Увидеть счастье в глазах ребенка.

□ □ □ □ □ □ □ □ □ □

Но, наверное, его карма слишком грязна, и он заразил ею чистого непорочного ребенка. Иначе Куроро не может объяснить то, что происходит следом. Спустя какое-то время ему начинает казаться, что Хилоян быстрее выбивается из сил, устает. Сначала это не выглядит чем-то странным, но потом начинает случаться все чаще и чаще. Он меньше ест, утрачивает даже интерес к тому, что до этого кажется ему жутко любопытным, о чем он просит рассказать Куроро еще и еще. Все чаще он просит перенести занятия, остается в постели, спит… Он словно усыхает на глазах, и Куроро не знает, что делать. Даже попытки напоить его жидкостью, из которой он был рожден, и что способна исцелить что угодно, не работают, словно его тело… просто само отвергает жизнь. В какой-то момент он окончательно теряет способность ходить. А затем — видеть. Днями и ночами Куроро молится у статуи Царицы-Матери, прося об исцелении ребенку, что не заслужил такой жестокой судьбы, но боги, как это и было всегда до этого, глухи к его молитвам. Он может лишь сидеть у постели ребенка, который получил жизнь благодаря его ошибке, и теперь лишался ее, медленно, мучительно, потому что… Почему же? С Халдеей они сидят в храме, где из крови Царицы-Матери родился Хилоян; алый водопад падает в бассейн. Куроро прячет лицо в ладонях, но его глаза сухи. Ему становится трудно спать по ночам, потому что он вечно дежурит у постели ребенка, и ему думается — я его сгубил. Я стал причиной, почему он медленно умирает. Это мои грехи стали причиной, почему эта мерзкая грязь коснулась его. Почему он умирает. Он чувствует, как неподвижно рядом с ним сидит Халдея. Ее речь льется, подобно водопаду, звонко и равнодушно к мирским проблемам. — У него нет своего золотого ядра. Возможно, потому он и умирает. Куроро не хочет поднимать на нее глаза. У него нет сил. — Что это?.. — Источник нэн в твоем организме. Мало кто без него выживает, потому что нэн это и есть жизненная сила. Потому, когда ты делаешь клятвы, что могут стоять тебе жизни, ты рискуешь золотым ядром. Но странно, — она барабанит пальцами по коленям, и Куроро видит это, рассеянно наблюдая. — Если он был мертв, а потом воскрес, то у него должно было появиться свое золотое ядро. У каждого человека оно свое. Даже у умершего. Не может повториться. Но вдруг… Она не произносит этого, но пальцы у Куроро холодеют. Потому что он знает, что она произнесет. Если золотое ядро у каждого человека свое, и Хилоян родился без него, то… — … кто-то уже воскресил того Хисоку другим способом? Киллуа Золдик упоминает озеро, в котором можно воскресить умерших. Такое же, как и храмовая купель тут. Он ведь сообщил об этом остальным ребятам. Неужели они решили вернуть Хисоку? Но почему? Они же терпеть его не могли. Если бы воскресили, то тут же убили бы. Но, выходит, Хисока жив… Мысли путаются в его голове. Почему система так жестока? Чем заслужил такой страшной судьбы Хилоян? Он ведь просто ребенок. Ему и года нет. Копия Хисоки, совсем чистая, невинная. Он все же находит в себе силы, чтобы поднять голову на Халдею, а та смотрит куда-то вперед, не конкретно. — Можно же что-то сделать, да? — Без золотого ядра, — голос жрицы звучит равнодушно и холодно, — человек быстро умирает. Только боги живут без ядра. Без нэн… Это то, о чем они говорят с Гоном в Кер-Исе. Может, это и есть первый шаг становления богом… Избавление от золотого ядра. Но Куроро наплевать. Он должен спасти маленькую жизнь, что доверила ему судьба, обязан… — Я готов на все. На любой грех, на любое деяние. Ты ведь наверняка знаешь способ, с помощью которого человек без золотого ядра может выжить, — когда он произносит это, жрица морщится. — Сама сказала, мало кто выживает, но кому-то же повезло. — Ты рискуешь своей жизнью и своим нэн, Куроро Люцифер. — Я готов на все, — рычит он. Ей явно все это в тягость… Лицо Халдеи наконец-то проявляет эмоции, самое яркое из которых — раздражение. Потирая виски, она медленно произносит, так, словно каждое слово ей не то, что противно, а даже больно произносить. Когда она поднимается на ноги, кажется, что ей тяжело. Словно сама мысль о таком греховна, но отчего-то Халдея крайне милосердна к Куроро. Может, ей просто жалко такого идиота, как он. — Твой мальчик может выжить… если пересадить ему чужое золотое ядро. Но мы — двойники Царицы-Матери… У нас нет золотых ядер от рождения. А людей на наших землях нет, если только забредет редкий вольный охотник. — Тогда я отдам ему свое. Нельзя медлить. Если это будет его искуплением, то… — Это опасно, — с силой повторяет Халдея, и Куроро хватает ее за руку. — Мне наплевать!

□ □ □ □ □ □ □ □ □ □

И она соглашается. Видимо, подобное уже происходило, потому что она готовит его к церемонии заранее. Не позволяет есть жирное или острое, заставляет питаться водой и рисом. Когда Куроро готов — он чувствует себя слабее, чем обычно из-за такого питания, но уверенность придает ему сил — они ведут его в тот же храм, где произошло «рождение» Хилояна. Несколько жриц стоят там, уже дожидаясь, у каждой скрыто лицо, а сам мальчик лежит на каменной плите перед ними, будто жертва. Но сегодня его жизнь будет спасена, а вот Куроро… Даже если он отдаст свою, ничего страшного не произойдет. Он встает перед каменной плитой, и Халдея приказывает ему: — Сними верхнюю одежду. Затем ее рука ложится ему на грудь. Холодные скользкие пальцы скользят у сердца, а потом начинают давить на ребра. Он не ожидает, что ее рука войдет ему в грудную клетку — не вонзается, раня, а погружается, словно проходит сквозь. Внутри становится холодно, его тошнит, но Куроро просто стискивает зубы крепче, не давая себе даже пошатнуться, лишь сгибается немного, когда пальцы Халдеи продолжают ковыряться у него в груди. Затем она тянет руку назад. Когда она упоминает золотое ядро, Куроро представляет себе золотистый светящийся шарик, словно саму эссенцию нэн, но вместо этого жрица достает из его тела нечто, напоминающее прямоугольник, по размеру чуть меньше телефона. Нечто, словно выполненное из кости. Ее рука в жидкости, будто сукровице, и, когда она вытягивает золотое ядро окончательно, разрывая контакт с его телом, он вдруг чувствует жуткую слабость — сильнее, чем до этого, стократно. Ноги подкашиваются, но другие жрицы будто только и ждут этого, ловя его, а потом хватают его под подбородок и вынуждают смотреть, как следом Халдея погружает этот прямоугольник в тело уже ребенку. Да, думает Куроро. Так будет правильно. Лучше. Моя жизнь… все равно ничего не стоит. Он думает так, а потом теряет сознание.

□ □ □ □ □ □ □ □ □ □

Когда же он распахивает глаза, то понимает, что находится не в своей комнате, а в покоях Хилояна; наверное, Халдея сказала принести его сюда, зная, что, пробудившись, он сразу же бросится к мальчику. С трудом — в теле необычайная слабость — он поворачивает голову и видит, как на постели рядом спит ребенок. Хилоян… выглядит лучше. На его лице наконец-то появляется цвет. Ах, стало быть… Сработало. Стало быть… Еще есть надежда. Может, вот оно — счастье? Так чувствуют себя люди, жертвующие всем ради других? Зная, что их деяния принесут кому-то счастливое будущее? — Без ядра, — слышит он голос Халдеи, жестокий, — твои дни сочтены. Ты обречен. — Плевать… На все плевать. Медленно он садится, а потом тянет руку к Хилояну, стискивает его пальцы. Теплые. Он касается его руки лбом, чувствуя уже давно забытое ощущение счастья, даже если будущего для него больше нет. — Главное, что я сделал все верно. Разве это не оно? Искупление.