ОВЕРДРАЙВ-44

□ □ □ □ □ □ □ □ □ □

Силы начинают потихоньку истощаться. Это странное ощущение… Будто ты просто быстрее устаешь. Сначала Куроро и вовсе не замечает это, списывает на то, что всю жизнь он гоняется за недостижимым, что на него сваливается огромная нервотрепка, и вот он наконец добивается успеха… организм просто перестает вырабатывать адреналин, и вот, он просыпается уже уставшим. Это звучит нормально, даже логично. Но потом ему приходится проглотить горькую пилюлю, что дело все же не в этом, а в явлении, которое ему, обывателю, понять сложнее. Что, в целом, такое золотое ядро? Это источник нэн в организме. Как второе сердце… Странно думать, что у нэн есть свой собственный орган где-то внутри его тела, и не факт, что настоящий. Эта вещь, что Халдея достает из его тела, тот непонятный картридж, не напоминает нечто близкое к миру воображаемого; с другой стороны, они говорят о нэн, что способен проявить в жизни самые безумные фантазии. Хисока волей создает карты; Курапика — цепи. Шалнарк и вовсе настроил старый мобильный телефон с нэн, и тот выродился в нечто свое, застрявшее между миром реальным и воображаемым. То есть, золотое ядро могло просто принять ту форму уже после того, как его изъяли. Чем больше Куроро думает об этом, тем сильнее у него болит голова, и это злит, потому что ему ближе логика, а не абсурдные моменты, которые рождаются из-за слишком странной концепции самого нэн. Однако, что бы он не думал о нэн и золотых ядрах, сейчас его беспокоит лишь Хилоян. И Хилоян… Как бы так сказать? Ему не становится лучше. Поначалу Куроро искренне верит, что он просто медленно восстанавливает силы после пересадки золотого ядра. Да, его лицо возвращает себе цвет, и он не выглядит так, будто вот-вот умрет, но он не раскрывает глаз, он не просыпается из своего долгого тяжелого сна. Сколько бы Куроро не сидел рядом с его постелью, подвижек нет. Мальчик, которому он отдал собственное сердце во имя искупления, словно усыхает у него на глазах: руки становятся тоньше, лицо, и не без этого осунувшееся, становится еще костлявей. Так выглядит медленная смерть. Куроро сидит у его постели и смотрит ему в глаза, но… Ничего не происходит. Хилоян не просыпается. Неужели они потерпели неудачу? Неужели пересадка ядра была ошибкой? Одним вечером, когда даже ему надоедает просто сидеть у кровати и ждать невозможного чуда, Куроро отправляется к колыбели храмового комплекса; довольно скоро его находит Халдея и садится рядом. Пару минут они молчат. Куроро пока нечего говорить. Он устал. У него забрали орган, который делал его сильнее обычного человека, а теперь он слабак. Так странно, что он даже не чувствует разочарования… Словно так и должно было быть. Даже если он слабак, то ему все равно. Главное, что он поступил верно. Однако… Все же. Колыбель сегодня тиха. Водная поверхность кажется гладкой, словно стекло. Забавно. Если бы он не полез восстанавливать руки, то ничего бы этого не произошло. Но короткое время, проведенное с Хилояном вместе, заставляет его подумать — нет, это было правильно. Он поступил хорошо. Дал тому ребенку, которым не успел побыть Хисока, прожить немного счастливой жизни. Объятия, улыбки — разве это не то, что делает детей счастливыми? Любовь. — Думаешь, он умрет? Слова сами слетают с его губ. Халдея медленно поворачивает в его сторону голову. Наверное, ей не понять. Она не рождена нормально, она ближе к нэн-конструктам. Бесстрастная и могущественная. Рядом с жрицами порой Куроро ощущает себя бесполезным и маленьким слабаком. — Мне кажется… — впервые в ее голосе слышно настоящее сомнение. — Кажется, что твой мальчик подсознательно не хочет твоей гибели из-за потери ядра, и оттого отказывается от него. Исторгает из своего организма. Воскрешенные в крови Царицы-Матери не болеют зобаэ, как рожденные в супе, оттого он не может просто… жить без него. — Глупость, — сетует Куроро и трясет головой. — Это ведь не доказано, что я точно умру. Могу выжить. — Не все верят в вероятность, кто-то хочет предотвратить угрозу любой ценой, даже собственной жизнью. Он подцепил это от тебя. Это шутка. Халдея чуть изгибает рот в забавной улыбке, и Куроро фыркает вместе с ней. Ну конечно, самопожертвование… От кого еще мальчик мог взять эту бредовую идею? В этом месте никто кроме него на такое не согласится, потому что тут храм разума, а не чувств. — Надо его переубедить. — Не знаю, выйдет ли у тебя. — Ты не уверена? Немного жуя губу, Халдея снова серьезно смотрит Куроро в глаза. — За все годы своей жизни я много наблюдала за людьми, и многое о них поняла. Есть те, кто пожертвует всем ради других, не слушая логики. Себя они ни во что не ставят. Другие пойдут по головам. Сначала я думала, что ты из вторых людей, но ты так убивался по умершим друзьям, хотя наверняка сообщил им о секрете воскрешения. Ты даже этого мальчика взял себе на воспитание, хотя он носит лицо твоего врага. Этот ребенок — такой же. Не знаю, был ли его прототип похож на него… Но это не имеет значения. Потому я не думаю, что у тебя выйдет. Вы будете просто ходить кругами, — затем голос ее приобретает неожиданно мягкие нотки. — Мне бы не хотелось тебя терять. Ты приятный человек для разговоров. Приятный человек, значит? Куроро не считает себя по-настоящему «приятным». Его друзья любят его только потому, что помнят уже давно сгнивший образ из детства. Все новички относятся к нему с потаенным уважением лишь потому, что Куроро — это образ, икона. Он в одиночку сражается с Золдиками, он обворовывает донов Йоркшина, его имя — скорее бренд, чем нечто настоящее. Хисока тоже видит в нем только оболочку, но чувствует, что под ней есть нечто обманчивое, оттого начинает играться. Но кто знает, каков он на самом деле? Но жрицы здесь не нуждаются в старых образах, потому что те остаются в старом мире в озере Мебиус. Они смотрят на Куроро сегодняшнего. Может быть у него еще не все потеряно. Он снова возвращается к Хилояну. Это — Хисока, каким он мог быть, если бы жизнь была к нему милосердна. Может, в тебе умер такой же ребенок. Когда-то давно Куроро клянется всем богам, что отомстит за Сарасу, ведь какие-то люди посмели забрать жизнь невинного ребенка. Хисока же… Но что Хисока? Куроро помнит их вечера наедине в долгий год пыток. Помнит, как смотрел на его воспоминания. От Хисоки, как от него самого, остается только маска, бренд. А вот Хилоян — это его нутро. Когда Куроро берет его за руку, он сжимает тонкую юношескую ладонь. — Я знаю, — произносит он, будто его могут услышать, — ты не хочешь принимать золотое ядро, ведь это может убить меня. Но это лишь теория. Я хочу, чтобы ты жил, понимаешь? Ты — ребенок. У тебя еще все будущее впереди. Столько возможностей. Я свои уже потерял. Да и не факт, опять же, что я умру. Видишь? Я лишь немного подустал, но не особо умираю. Мой нэн когда-то давно запечатали, это послужило хорошей тренировкой организму. Так что, думаю, все будет в порядке. Слышишь меня, Хилоян? Слышит ли он? Но когда длинные ресницы трепещут, а Хилоян наконец-то открывает глаза, Куроро затаивает дыхание. Так наблюдаешь за хрупким цветком, что наконец-то распускается после долгой зимы. — Данчо, — Куроро никогда так не представляется. Он затаивает дыхание, чувствуя, как какие-то закрытые воспоминания пробуждаются в этом создании, но еще слишком размытые, чтобы понять их взаправду. — Мне было так весело с тобой. Я рад, что мы познакомились. Рад, что ты научил меня стольким вещам. Не грусти. Найди себе… новое увлечение. Но ты не увлечение, думает про себя Куроро. Ты — мое искупление. Ты — живой человек, ради которого я готов отдать все, даже свою жизнь, потому что так будет правильно. К этому вели меня верования в Царицу-Мать. Он стискивает ладошку Хилояна в руке, но тот просто закрывает глаза и уже не отвечает, и что-то в нем меняется — что-то совсем незримо, но пугающе, отчего Куроро начинает дрожать. Он хватает Хило на руки (тот почти ничего не весит, пушинка), а потом бежит вперед, не разбирая дороги. Он не может дать ему умереть. Не ради собственного эгоизма. Как он может позволить второму ребенку погибнуть из-за своей недальновидности? Если с Сарасой он еще мог сказать — я был мал, я не знал, что делать, это моя вина, то теперь у него нет таких отговорок. Если в мире и существует карма, то он готов загрязнить свою, чтобы не дать другим ее запятнать. Чтобы дать другому человеку пожить. Потому что дети — это то, ради чего и правда стоит запятнать свои руки грехом. Чтобы подобные Сарасе и Хилояну жили долго и счастливо. Халдея сама находит его. Ее лицо бесстрастно, когда Куроро падает перед ней на колени, словно она не просто копия Царицы-Матери, а сама она и есть. Но, может, божественное милосердие передается ее дочерям через кровь. Кто знал? — Сделай что угодно, чтобы он выжил. Умоляю. Я готов на все, что угодно! — Ты просто оттягиваешь его смерть, — голос жрицы холоден. — Прекрати это. Давай вернем тебе ядро и… — Пожалуйста! Ей это определенно не нравится, но Халдею довольно легко убедить, потому, поджав губы, она вздыхает. — Так уж и быть. Но ты об этом пожалеешь. Однако ее слова не звучат угрожающе, просто как констатация факта. Сохранить жизнь легко, если под боком есть резервуар жидкости, что постоянно восстанавливает ткани. Что угодно, на самом деле. Лишь время вернуть не способен. Они вдвоем помещают тело мальчика внутрь, чтобы он не скончался, но даже Куроро понимает — это бессмысленно. Как только Хилоян покинет это место, он тут же умрет. Он и правда лишь оттягивает неизбежное. Но ему так не хочется снова видеть гибель кого-то, кто ему дорог… Сараса, Увогин, Пакунода… теперь — этот ребенок. Все его друзья стали жертвой лишь его эгоизма и глупости. Хисока — тоже, пожалуй. Он мог все изменить. Хисока мог стать им верным товарищем. Но Куроро было интересно понаблюдать за ним, за тем, что тот предпримет, и это стало его наивной ошибкой. Никогда не давай дикой собаке покусывать тебя за руку. Когда-нибудь откусит палец. Но делать нечего. Потому жизнь Куроро возвращается в скучный моветон, как и до этого. Он работает в архиве, навещает мальчика и говорит с ним по несколько часов, зная, что вряд ли кто его слушает, а потом идет спать, изможденный. С каждым днем двигаться становиться все тяжелее, но он все равно продолжает. Вот она — потеря золотого ядра. Наверное, он медленно умирает. Отчего-то эта мысль дается Куроро неожиданно легко. Может, до этого у него была надежда, и потому он не чувствовал слабости. У него был повод жить, и он хотел этого — оттого его организм чувствовал себя нормально даже без ядра, но теперь же… Когда он смотрит в лицо мальчику, которому сам дал жизнь, и который застывает в состоянии кошки в коробке у него на руках, ему хочется рвать на себе волосы, что угодно — но никак не продолжать это мучительное существование. Он — вестник чумы. Все, кто ему дорог, в какой-то момент умирают. Когда Куроро в какой-то момент понимает, что не может даже поднять кружку, ему становится еще противней. Может, Хилоян не хочет больше жить, потому что больше не видит. Куроро готов отдать ему свои глаза. Что угодно. Он говорит об этом Халдее, и на ее лице вновь застывает маска неуверенности, ранее ей не свойственная. Она словно будто вновь говорит ему — ты пожалеешь, но Куроро уже не о чем жалеть, потому он добровольно соглашается отдать глаза, чтобы ребенок вновь видел… Хотя где-то в глубине души он понимает, что больше не может видеть красоты этого мира и просто ищет способ поскорее себя прикончить. Дать себе больше поводов себя уничтожить. И вот так мир теряет свои цвета. Окончательно. Куроро надевает повязку на лицо… Он продолжает заниматься архивом, но в этот раз с Халдеей. Она читает ему документы, а он говорит, где их стоит положить. Так жрица Царицы-Матери становится его поводырем.

□ □ □ □ □ □ □ □ □ □

Но даже в этом месте жизнь не стоит на месте. Когда Куроро почти растворяется в этой рутине — отчего-то он до сих пор не умирает и зависает в этом состоянии, балансируя между жизнью и смертью — в храмовый комплекс прибывают новые люди, и это отнюдь не создания Царицы-Матери. В воздухе чувствуется напряжение, когда эти двое заходят внутрь. Куроро сидит в библиотеке с Халдеей; о том, что что-то происходит, он узнает именно по тому, как резко она поднимается на ноги. Обычно жрицы спокойный. Если они начинают резко двигаться, что-то идет не по плану, а такое не происходит слишком уж часто, ведь они подчиняются всевидящему божеству. Куроро видит (когда еще, гм, действительно видит) это лишь один раз, стоило в одном месте обвалиться потолку. Обвал был крошечный, но шороху навел. Но теперь — люди. Главное, если уж они пришли поживиться, чтобы они не навредили Хилояну, думает про себя Куроро. Вместе с Халдеей они выходят на небольшой балкончик, ведущий на центральную улицу, где эти двое и останавливаются. Жаль, что их не рассмотреть. Впервые за долгое время в Куроро просыпается любопытство, и Халдея, чувствуя его интерес, наклоняется ближе и шепчет на ухо. Голос ее шелестит, как трава на ветру, едва слышно. — Два юноши. Одинаковые лица. У одного черные волосы, второй блондин. — Было бы интересно взглянуть на их лица, — тянет Куроро, но вдруг один (блондин, как он позже выясняет) разводит руки в стороны и громко начинает говорить: — Дорогие жрицы этого невероятного храма! Приветствую вас от имени нас, посланников, и нашего хозяина, господина Гона Фрикса! Он послал нас для того, чтобы… Куроро не нужно видеть, чтобы знать, что лицо Халдеи кривится, будто она ест кислятину. Он и сам вдруг понимает, как выглядят эти двое, потому что перед жрицами, очевидно, стоят Тройка и Десятка, те самые двойники Гона, о которых он слыхивал. Десятка — это тот парень, что красиво болтает, но силами не обладает, дефектный двойник. Логично, что его отправляют на переговоры. Тройка вроде как не такой харизматичный засранец и всегда был подле принца Камиллы, но он силен. Однако их слова не дают Куроро покоя: вроде бы Гон должен быть мертв? Или нет? Он начинает путаться в своих воспоминаниях. Самому ему не особо интересны двойники Гона, тот вечно на своей волне, пытается покорить весь мир (а может, спасти, кто его разберет?), потому он решает вернуться к работе, но Халдея продолжает сверлить их взглядом, вцепившись в ограду балкона. — Тебя что-то настолько сильно беспокоит? Там ведь твои сестры. — По твоим рассказам, — медленно произносит Халдея, — я увидела, что Гон Фрикс — человек, что сам придет для болтовни, если ему так это нужно. Не станет посылать сюда других. Это на него непохоже. — Может, поумнел. Он все же взрослеет. А может, просто ему очень некогда. Хотя, несомненно, Халдея права, ведь Гон никогда подобным образом бы не поступил. Даже случай в Лунцзю это доказывает, он лично вырезал всех людей, чтобы добраться до Хитклиффа, но в итоге пришел к его заместителю и очень мило с ним побеседовал. Гон таков. Хотя… нет, правда, он мертв? Или не мертв? С другой стороны, Гон из тех людей, что так просто не умрут. — Бессмысленно, — вздыхает он и уходит прочь к книгам. — Не будем тратить на это время. Документы сами себя не разберут. Твои сестры будут с ним говорить? — Сомнительно, — голос Халдеи звучит далеко. Все еще не балконе. — Не думаю, что Гон будет слишком сильно настаивать. Видимо, ему не настолько интересно это место, раз он послал сюда двойников. Либо же они просто прикрываются его именем, тогда нам точно нет смысла об этом думать. Видимо, его слова все же имеют хоть какое-то влияние, потому что Халдея немо соглашается и возвращается к нему. Порой она и правда действует подобно машине, слишком уж полагается на логику, но Куроро уже все равно. Он и сам чувствует, что теряет себя. Так проще. Не думать. Полагаться лишь на логику, а не на чувства. Последнее всегда приводит к проблемам. Так они работают несколько часов, пока в коридоре не раздаются шаги. Они очень легкие, Куроро мог бы подумать, что это Хилоян, но он понимает, что это кто-то из двойников. У жриц другая поступь. На звук он поднимает голову, и Халдея замирает над страницами, тоже смотря туда. Однако никакого приветствия не следует, и Куроро с трудом вспоминает, что один из двойников, кажется, именно Тройка, не может говорить. Ах да. Немой. Вот отлично, а? Слепой и немой, у них просто восхитительный дуэт. Шелестит ткань, и затем Халдея замечает: — Он приветствует тебя языком жестов. Я могу озвучивать, — это, очевидно, обращено Тройке. — Удивительно встретить тут двойника Гона, — Куроро решает не быть засранцем и откладывает книги в стороны. — Что привело тебя сюда? Вас, точнее. Полагаю, твой… брат сейчас занимается переговорами и действует другим жрицам на нервы? Смешок все же достигает его ушей, и Куроро понимает, что угадывает. Тройка присаживается напротив него. Интересно, как сильно он отличается от Гона в деталях? Блондинчик-то понятно как, а Тройка? У него, кажется, были тоже темные волосы… Куроро слишком плохо помнит тень Камиллы. Тройка слышно барабанит пальцами по столу. Тап, тап, тап. Затем они видимо переглядываются с Халдеей. — Меня действительно послал Гон, — телеграфирует она без особых интонаций, но легко вообразить, что и сам он так бы говорил. Хорошая парочка для болтливого Десятки. Как в тех комедийных шоу про двух копов. — Это и привело меня сюда. — Зачем Гону это место? Зачем мертвецу хоть что-то? — Гон уже не мертв. Значит, он верно помнил. Это было так давно. Куроро все забывает, теперь его волнует лишь один человек. Даже не он сам. — Хисока тоже, — добавляет Тройка. Значит, вот почему у Хилояна нет золотого ядра. Куроро хочется разозлиться. Хочется убить этого ублюдка еще раз. Но это глупо, разве нет? Хисока разве виноват в том, что Куроро невольно возвращает к жизни его двойника? Бессмысленная злоба. Надо порадоваться, что тот ожил и живет, видимо, долго. Значит, у него появился шанс на нормальную жизнь. Разве это не чудесно? Всем им… порой нужен просто шанс. Они говорят о многом. О том, как идут дела в Гойсане. Про Редан, как дела у каждого. О возвращении товарищей с того света он слушает с приятным теплом в сердце. Интересно, вернули ли Сарасу… Вряд ли Тройка знает, кто это. Обсуждают в итоге множество мелких вопросов, и под конец он упоминает, мол, мне осталось недолго… Это слетает с уст непреднамеренно, но его руку резко хватают чужие тонкие пальцы. Тройка. Так быстро, что Халдея не успевает отреагировать. Тройка дергает его на себя, и в этом отчаянном жесте Куроро чувствует немой укор — не надо, не затухай. Живи дальше. Но как он может? Оттого на его устах вырастает кривая улыбка. — Видишь? — с нажимом произносит Халдея. — Даже клон это понимает. — Ерунда. — Не стоит все бросать, — он не знает, чьи мысли она сейчас озвучивает, свои или Тройки. — Впереди столько всего. — У меня уже ничего не осталось. — Гон нашел способ вознестись. … ох. — И что с того? — хмурится он. — Что мне с этого? Я рад за него. Но я… — Нужно верить. Вера… Во что ему верить-то? Не во что. Он горько смеется, и Тройка сжимает его запястье сильнее. Интересно, он и одной рукой способен как-то жестикулировать? Нет… Впрочем… не интересно. — Гон умер и воскрес. Но не собой. Он нашел способ осуществить ту вещь, что вы обсуждали, — Тройка намеренно избегает упоминания темы при жрице Царицы-Матери, хитро. — Если ты захочешь вознестись, то в тебе должно быть что-то, что пропитано аурой другого человека. И тогда произойдет глюк. Погоди-ка, — это уже сама Халдея. — Ты говоришь о том, как выйти из-под контроля Механизма? — Не мешай, — шикает на нее Куроро, и, неожиданно, она слушается. — Что дальше? Тройка немного думает, но потом отпускает запястье. Интерес в Куроро гаснет, но ему немного любопытно, каким образом Гон обманывает бога. Теперь же… зная, что Халдея ничего не сделает, раз не начала сейчас, они могут говорить спокойно и прямо. — Когда Машина не сможет следить за тобой, и ты получишь вознесение, ты станешь администратором особого уровня. Жертва двух человек и создает эту ошибку в системе ее распознавания. Куроро Люцифер, я озвучиваю тебе эту ересь лишь потому, что уважаю тебя, в ином случае этого мальчика бы уже давно постигла смерть, а я бы занесла данные во все реестры. Она тоже меняется… От машины к дружбе. От равнодушия к чувствам. Любопытно. Куроро слабо улыбается. — Спасибо. — Я могу помочь с этим нелепым обманом системы. Интересно. Куроро поднимается с места и качает головой. — Нет нужды — он отворачивается. Дойти до своих покоев он способен самостоятельно. Но нужно заглянуть еще к Хилояну… Точно, навестить Хилояна… Может, удалось бы его вознести? У него ведь теперь есть золотое ядро, пусть он его и отторгает, может, выйдет… — Ты опять решил бросить все, как трус? Неожиданный мужской голос вынуждает его обернуться. Это не Халдея. Он узнает его — эти интонации, у двойников, в конце концов, один и тот же голос на всех, меняются лишь крупицы, и если Тройка даст Гону завладеть своим телом, как прокси… как, видимо, происходит сейчас… то голос будет как у него до гибели. Но зачем Тройка это делает? Решил, что если сам не сумел, то Куроро сможет переубедить Гон? Чушь собачья. Он снова хочет уйти, но шелестит одежда, и Тройка — точнее, Гон в теле Тройки — оказывается рядом и дергает его за плечо назад, на себя. Судя по голосу, он усмехается. — Вот ты засранец, а? Отвлекаешь меня от невероятно важного собрания. Ну так уж и быть, поговорим. Ты, — очевидно, он обращается к Халдее. Наверное, она напрягается. Ей такие вещи никогда не нравились, — никому не говори. Я знаю, что тебе дорог этот болван, и сейчас мы будем ему помогать, потому что Куроро Люцифер, к моему огромному сожалению, самый величайший в мире дурак! Да-да, и не надо рожи тут корчить, я говорю про тебя, ублюдок! Конечно же на такие глупые претензии Куроро хочет возразить… но не успевает и слова пикнуть, как его одним ударом по шее вырубают. Сил сопротивляться молодцу, что может использовать нэн, у него сейчас нет; и когда Куроро теряет сознание, из его головы вышвыривает Найна, погрузившегося так глубоко, что почти забывшего, что он был сторонним наблюдателем. Пока он моргает, пытаясь прийти в себя, то мир вокруг постепенно возвращает очертания и краски… Либо это было вложено самим Гоном на случай, если кто-то просмотрит воспоминания, чтобы не гулять в потемках, либо это какая-то проекция. Тройка выглядит похоже на то, каким встречает его Найн, лишь одежда другая. Они с Халдеей смотрят на тело Куроро Люцифера на полу, словно это сцена из какого-то дерьмового фильма с видом снизу, а затем Гон выразительно переглядывается со жрицей. — Вот упрямый козел, да? Он всегда таким был. Сраный страдалец. Понимаю иногда, почему он так бесил Хисоку. Ладно… подыграй мне, будь добра? Нам предстоит много чего сделать. Найн моргает, и следующая сцена уже в колыбели; вдвоем они кладут тело Куроро рядом с алой водой, а затем рядом с ней встает сам Гон; пока он отряхивает руки, пробуя насколько тут сильна регенерация — режет себе палец и смотрит, как рана затягивается мгновенно (неужели у меня такая же скорость регенерации, размышляет Найн) Халдея склоняется над водой и хмурится. Наверняка Десятка намеренно отвлекает других жриц, чтобы к колыбели был полный доступ, догадывается Найн. — Ты хочешь излечить Куроро? Он не примет пересаженные глаза. Начнется отторжение. Ты же знаешь, насколько важно влияние. — Кому нужны глаза? — Гон беззаботно отмахивается. — Этот болван же выдрал свое золотое ядро, да? Я заметил по тому, что у него вообще не было ауры, словно он в зэцу. При таком тупом риске первым изнашивается сердце. Оно-то там и нужно. Я мог бы спихнуть его сюда, и он бы теоретически восстановил его, но мы решили помочь нашему другу, да? Ладно, меня тут восстанавливает неплохо, давай-ка приступим дальше. Сестра! Несите пациента и кладите его ногами к воде! Они и правда вдвоем оттаскивают Куроро ближе к воде, так, что она ему по шею, и Гон ухмыляется, а затем снова смотрит на Халдею с видом, будто знает слишком много. Он такой… раздражающий. Но не такой, каким помнит его Найн из начала воспоминания. Что-то меняется… ну точно, даже он слышал что-то про то, что Гон Фрикс умер, лишившись головы. Значит, сейчас у него чужое лицо? — Секрет вознесения, о котором я не успел договорить этой бестолочи, заключается в том, чтобы пересадить себе не просто часть тела другого человека, а часть вознесшегося. Например, у меня сердце того парня, что был убит вашей начальницей. Это и ломает алгоритм Машины. Но этому придурку, — он шлепает Куроро по лицу, — не о чем беспокоится. Он-то уже на одном уровне с теми, на кого молится. Почти. Видишь ли, ты либо возносишься своими стараниями, либо умираешь от потери золотого ядра. Все просто. Халдея молча смотрит вниз. Когда она резко поднимает глаза на Гону, это пугает. — Ты точно знаешь, что делаешь? Откуда ты возьмешь сердце, которое поможет ему завершить вознесение, чтобы отделиться от Машины? Тут нет таких. — Ну конечно я знаю, блин. Новое сердце — вот тут! — стучит по груди. — А лечащая лужа не для Куроро, точнее для него тоже, а для меня, сердце мы восстановим мне, — он стягивает рубашку, оголяя грудь, а потом спрыгивает в резервуар, где встает по пояс. Затем скребет ногтями по грудной клетке. — Я уже понял, как работает этот ритуал. Видишь ли, когда ты сам воскресаешь, то отдавать свои кусочки проще простого. Сойдет даже немного крови. Так что Тройка считается вознесшимся, хотя он слабенький, потому вы вряд ли его замечали в своих жу-у-утких реестрах. Но мы с ним обменялись… э-э-э… по-моему, какой-то его палец это мой. Видишь? — трясет мизинцем. — Цвет кожи отличается. Это потому что говна кусок Церридрих мою тушку по кускам растерзал! У меня даже руки не свои! Господи, ну он и говнюк. Бесит. Даже башку мою спер. Э-э-э, ладно, не время ныть. Куроро мы отдадим сердце Тройки, потому что он считается вознесшимся, а еще потому что он не просрал свое ядро, и у него есть нэн. Все по плану. Ну-ка… Его рука замирает над грудной клеткой, но голос Халдеи заставляет его замереть. — Я позволю тебе обмануть мою верность Царице-Матери лишь единожды. Сейчас. Ради Куроро Люцифера. — Окей? Мне плевать? — Потом я начну на тебя охоту. Гон кокетливо хлопает ресничками. — Со мной так обычно флиртуют. — Это не похоже на тебя. На рассказы про твой… характер. — Что поделать? У меня голова Хисоки. Это чертовски меняет твою личность, знаешь ли! Жрица немного молчит, но потом голос ее приобретает угрожающие оттенки. — Твой двойник об этом в курсе? Что ты собираешься выдрать ему сердце. Гон беззаботно улыбается. — С какой стати меня должно волновать его мнение? Тем более… все равно никто не умрет. А затем происходит обмен сердцами. Так быстро, что Найн едва успевает заметить, что происходит. Гон просто вырывает сердце из груди двойника, а Халдея — из груди Куроро, и на место дыры в теле второго вставляют бьющийся прямо в руке орган Тройки. Затем тело Тройки нелепо заваливается назад, в восстанавливающую жидкость, где некоторое время бурлит. Тело Куроро легко принимает новое сердце — регенерирующая жижа поглощает его тело, и он, на мгновение умерший, начинает дышать. Но глаза не восстанавливаются… Из-за покаяния? Найн смотрит на это, на то, как из воды выходит Гон… Есть такая картина, «Рождение Венеры». Что-то похожее… Настоящее богохульство. Ему неприятно, но он не может оторвать взгляда, потому что образ Гона сочится уверенностью, словно Найн сейчас смотрит на то божество, о котором ему твердили, когда рассказывали о Царице-Матери. Такое же ощущение идет от Юйди. Эти люди… все они… уже давно отринули человечность и переступили ее грань. Но если желания Царицы-Матери и Юйди Найн понять еще способен, то стремления Гона — загадка. Как смотреть на движущийся к обрыву поезд, чей машинист не скрывает улыбки. И ты знаешь, что он не собирается умирать. Что именно… он планирует? Затем он моргает и видит перед собой стоящего Куроро Люцифера — будто во сне. Вокруг густой голубоватый туман. Одежда на нем цела, даже глаза на месте. Это подсознание… нет, догадывается Найн, место, в котором он уже бывал до этого, когда говорил с Царицей-Матерью! Некоторое время он стоит на месте, но потом делает первый шаг в пустоту. Куроро неторопливо бредет вперед, в неизвестность, и Найн тенью следует за ним, пока они не доходят до ровного ряда непонятных статуй, на которые накинуты полупрозрачные ткани. Рука Найна сама дергается, чтобы сдернуть их вниз, но Куроро опережает его. Одна шаль задевает вторую, и две статуи раскрывают себя перед ним. Одна из них — Тройка. Вторая — Гон Фрикс. — Все же, — вдруг неожиданно громко слышится голос, и Найн замирает, ведь это нежные любящие интонации Царицы-Матери, — ты выбрал самый сложный путь. Путь всепрощения. Но я рада, сын мой, что ты не боишься трудностей. Куроро оборачивается, и прямо перед ним и тумана появляется Она — богиня в своем молодом воплощении, отчего Найн падает на колени. Но Куроро недвижим. Лишь распахивает глаза, когда Царица-Мать касается его лба, клейма, оставленного в назидание за ошибки. — Теперь ты сам можешь решать, а не молить богов.

□ □ □ □ □ □ □ □ □ □

Пробуждение напоминает Куроро о временах, когда они по молодости много пили и гуляли; Найн чувствует его эмоции все еще слишком близко, потому разделяет мигрень вместе с ним. Он видит, как тот медленно садится на постели, как касается виска, а потом тихо стонет. В этот раз нет нужды наблюдать из его глаз — Найн смотрит со стороны — потому, когда в дверном проходе покоев Куроро замирает Халдея. На ее лице уже нет прошлого сомнения. Когда она садится рядом, то берет Куроро за руку. С их разницей в росте это выглядит, конечно, забавно, но Найн размышляет о том, что ведет жрицу: почему она позволяет себе отойти от правил. Или это желание посмотреть, чем все это дерьмо закончится? Но Найн ничего больше не думает. Он лишь щурит глаза, когда видит, как Халдея гладит сбитые костяшки. Как ни крути, но даже за всей драмой Куроро Люцифер — все еще закаленный и опасный боец. — Гон Фрикс пересадил тебе сердце своего двойника. Я пошла против твоего приказа. — Ну… — Куроро давит из себя кривую улыбку. — Я тебе все же не хозяин. Гон всегда такой. Делает как захочет. Как с Хисокой. — Я не мыслю, как человек. Ты не хотел этого. Но я поддалась… какой-то неясной мне внутренней логике, — Халдея медлит, а затем заглядывает Куроро в лицо. Глаз у него нет, скрыты за повязкой, сложно сказать, что она ожидает увидеть. — Ты теперь выше всех жриц тут по рангу. Мы подчиняемся Царице-Матери, но и в ходе нашего знакомства ты вознесся… Но теперь ты выше Машины. Полагаю, я должна подчиняться тебе тоже. — Нет нужды. Мы равны. Все же, ты мой друг, — Куроро немного молчит. — Но ты можешь помочь мне кое с чем. Даже Найн понимает, куда они движутся. Идти отдельно по местам столь священным для него странно, но он уже смиряется с мыслью, что вся его вера — ложь. Это не разочаровывает его настолько сильно, как он боится, но все равно неприятно… Может, он слегка расстроен. Когда Куроро склоняется над телом Хилояна, Найн отводит взгляд в сторону. Да, ему позволили посмотреть эти воспоминания, но это уже совсем личное. Даже Халдея — он замечает — смотрит прочь. Но все равно он делит разум сейчас с этим человеком; чувствует прикосновение рук к отощавшему лицу. Чувствует, как под нос Куроро бормочет молитву. Теперь все это бесполезно. — Я могу отдавать ему свою энергию? Раз уж я… стал на уровень выше, — когда Халдея немо кивает, Куроро выдыхает сквозь зубы. Ну разве не замечательное это дело? — Хорошо. Тогда… давай вернемся к поискам. Продолжим то, что ты делала раньше. Я отправлюсь с тобой. В поисках спасения… а мое настоящее тело останется тут. Как батарейка. Может, в конце концов он примет ядро и найдет спасение. А я спасу еще одну жизнь. После этого все вокруг меркнет, словно выключается телевизор.