С начала времён

      Когда-то, много лет назад, посреди бескрайней пустыни, пересечь которую решались только самые храбрые и отчаянные бедуины, высился прекрасный город. Крыши его дворцов поднимались к небесному своду и переливались семью цветами, стены белизной могли посоперничать с облаками, а величайшим сокровищем было огромное бездонное озеро, искрящееся в солнечном свете, как расплавленное золото. Были в том городе площади и улицы, базары и ристалища, школы и тюрьмы, дома лекарей и дома палачей, а правосудие вершил великий султан и верный ему диван.       В те давние времена на узкой улочке возле городской стены вместе с мачехой и сводным братом жила девушка по имени Будур. Каждое утро она надевала старые заплатанные шаровары и длинную тунику, брала с собой ведра и рыболовные снасти и шла за стену, к озеру, кормящему и поящему многих. И каждый день она забрасывала сеть четыре раза, не больше и не меньше. Половину улова стряпала на обед, а другую несла на базар и выменивала на горсть сушеных фиников и четверть дыни для ужина. Мачеха Будур, тем временем, прибиралась в доме богатого купца, где раз в семь дней ей давали четверть дирхема, которой только и хватало, что на брусок душистого мыла и масло для ламп. И жили они хоть и в бедности, но мирно, пока однажды не выдался плохой год.       Озеро, прежде полное рыб больших и малых, обмелело. Изо дня в день Будур отходила все дальше и дальше от города, к золотым пескам, к барханам, что поднимались выше дворцов, к позабытым и заброшенным путям караванов, но редко когда ей удавалось добыть и половину прежнего улова.       Много дней не пробовали они душистых фиников и золотистых дынь, много дней не зажигали лампы после заката. Щеки женщин ввалились, шаровары пришлось туго перетягивать веревкой, чтобы не спадали. Но хуже всего было то, что маленький брат Будур сильно занемог. Прежде озорной и непоседливый, как жеребенок, теперь он в горячке лежал на соломенной подстилке, часами не открывая глаз. Мачеха Будур, в обычное время женщина спокойная и справедливая, теперь стала вспыльчивой и вздорной, и несколько раз даже замахнулась на неё кулаком.       Как-то на закате, когда все были дома, в лачугу пришли нарядные женщины. Они долго разглядывали Будур, хвалили её кожу, будто бы гладкую и сияющую, как луна, длинную темную косу и черные глаза, а потом тихо говорили с мачехой за закрытой дверью. Когда женщины ушли, Будур, робея и холодея сердцем, спросила, из какого же они дома. Мачеха, отведя глаза, сказала, что женщин прислал её хозяин – почтенный купец.       - У него в доме ты не будешь знать голода, - просто сказала она. – А нам он даст за тебя пять динаров. Я выправлю хозяйство, и – тут голос её дрогнул, - куплю лекарство для твоего брата.       С сотворения мира ни одна мать не способна смотреть на страдания своего ребенка. Будур покорно склонила голову и не показала слёз. На душе у неё поселилась тоска. Купец, хоть и мог прокормить целое семейство, был стар и сед.       Если бы только озеро снова стало давать рыбу, она бы отнесла десяток уловов на базар и нашла лекарство для брата. Они бы зажили, как прежде, и мачеха передумала бы выдавать её замуж.       Но озеро оскудевало с каждым днем, и вечерами над залитой закатным светом гладью далеко раздавались печальные песни рыбаков. Что остается у человека, когда жизнь отняла у него все? Только песня.

***

      И вот однажды, в один из дней, Будур отошла вдоль берега так далеко, что городские стены исчезли за изгибами барханов. Поставив корзину на нагретый солнцем песок, она подвернула шаровары, вошла в воду и закинула сеть.       Выждав положенное время, Будур нашла сеть тяжелой впервые за много дней и обрадовалась. Она бережно потянула, но ей попалось что-то очень большое, стремящееся ко дну. Тогда Будур вышла на берег, воткнула в землю колышек, привязала конец сети к нему, а сама сняла одежду, вернулась в воду и нырнула. Она плавала и ныряла, распутывая жесткие нити, пока не смогла вытянуть сеть на берег.       Одевшись, Будур присмотрелась к улову и едва поверила глазам. В сеть попал скорпион, каких она ещё не видывала. Огромный, черный, как беззвездная ночь, мертвый. Нечего было и думать о том, чтобы есть отравленное, дурно пахнущее мясо.       Будур опечалилась и поспешила распутать сеть, а потом выжала, расправила её и снова закинула, на этот раз дальше и глубже. Дождавшись, пока сеть отяжелеет больше прежнего, она вытянула её на берег, но нашла там лишь большой ком из песка, ила и спутанных зеленых водорослей.       Будур вычистила и высушила сеть. На солнце то, что она приняла за водоросли, посветлело и оказалось длинными тонкими лоскутами ярко-зеленой ткани. Однажды, должно быть, она стоила много динаров, но теперь не годилась даже не то, чтобы ставить заплаты.       Понурившись, Будур вернулась к озеру в третий раз и закинула сеть. Время спустя сеть установилась и потяжелела, но принесла с собой только черепки, рыбьи кости и осколки желтого металла, такие маленькие, что собрать их смогло бы только войско пустынных муравьев.       Будур сильно разозлилась, села на песок и заплакала. Каждый день она закидывала сеть четыре раза, так велела традиция, и так было верно. Трижды ей уже не удалось ничего поймать, и, если в последний раз ей снова ничего не попадется, в этот день у них не будет пропитания. Мачехе придется выпрашивать крохи у хозяина-купца, и тогда ничто уже не отменит приближающуюся свадьбу.       Взяв себя в руки, Будур в четвертый раз закинула сеть в озеро. Прошло положенное время, и она потянула сеть на берег, но та запуталась на дне. Будур разделась и нырнула за сетью, и плавала, и ныряла, распутывая тугие нити, пока не смогла вытянуть её на сушу. Расправив сеть на берегу, она нашла в ней кувшин из желтого металла с горлышком, запечатанным свинцом.       Увидев его, Будур возрадовалась, ибо на базаре за такой кувшин можно было выручить деньги, которых хватило бы и на лекарство, и на еду. Замечтавшись, она представила, как приносит больному брату лепешку в меду, любимое его лакомство.       Надев шаровары и тунику, Будур собрала снасти в корзину и села на песок, подобрав ноги. Прежде чем продавать кувшин жадному торговцу, она хотела узнать, чем он наполнен. Будур долго работала острым рыбацким ножом, колола и резала свинцовую пробку, пока та наконец не вылетела, а кувшин не упал на бок.       К её удивлению, из него не вытекло ни капли. Будур склонилась ближе, но тут из узкого горлышка повалил дым, взметнулся к небесам, увлекая за собой песок и речную воду, а потом обрушился на землю, покрыв все вокруг кромешной тьмой. Поднялся, закружился колючий, наполненный песчинками ветер, и в нем слышались крики и визги, и рыдания, и чей-то утробный, недобрый смех.       Когда зрение вновь вернулось к Будур, она узрела перед собой огромного ифрита. И был он ужасный, и удивительный, и нездешний. Ростом до неба, ноги словно колонны, руки будто стволы пальм, кожа белее молока, волосы, как спутанный клубок черных змей, но страшнее всего глаза – пылающие синим огнем.       Трепету и изумлению Будур не было предела. Она хотела бежать, но не могла шевельнуться, хотела плакать, но щеки её остались сухи, хотела закрыть глаза, но они словно прикованы были к пылающему взору ифрита. Волшебный гигант попытался что-то сказать, но изо рта его не исторглось ни звука. Будур разглядела, что губы ифрита плотно сомкнуты и сшиты между собой темной нитью. Тогда, превозмогая страх, она достала из корзины острый рыбацкий нож и сделала приглашающий жест.       Гигант смотрел на неё несколько мгновений, а потом затрясся, словно от смеха. И снова поднялся дым, и снова мир заволокла тьма, а когда она отступила, ифрит стоял подле неё, ростом с обычного мужчину. Будур покрепче обхватила нож и принялась осторожно резать, но нить была крепка и скользка, и больно резала пальцы, и немало капель крови, алой, как и у людей, сорвалось с губ ифрита, прежде чем он смог их разомкнуть.       И тогда он сказал:       - Знай же, смертная, что перед тобой ифрит из ифритов, бывший джинн, живший в царстве джиннов и низвергнутый оттуда. Ифрит, магической силой и властью равного которому ещё не рождалось.       И он сказал:       - Три тысячи лет назад мой отец, величайший из джиннов, проклял меня и заточил в этот кувшин. А брат мой запечатал его великим молотом так, что ни один ифрит и ни одно колдовское заклинание не могли его разрушить. Но открыть кувшин могли слабые и ничтожные существа – смертные. Чтобы они не приближались и не брали кувшин в руки, брат размахнулся и швырнул его в глубочайшее из озер мира, а рядом поставил стража – свирепого морского скорпиона. Сейчас он лежит мертвый на песке подле моих ног.       И он сказал:       - Выбирай смерть, девчонка, от которой хочешь погибнуть, и приготовься к ней.       Будур затрепетала, и задрожала, и покрылась холодным потом под жарким солнцем. И она ответила ифриту:       - О, величайший среди своего народа, о ифрит ифритов, о мастерстве которого шепчутся звезды, не губи меня. Наше озеро в последние дни обмелело и оскудело, и гигантский скорпион погиб от голода, а твой кувшин попал мне в сеть, и я открыла его.       И сказал ифрит:       - Я истомился в этой тесной темной темнице. Впереди долгий путь возмездия, и мне не терпится на него ступить. Так не задерживай же меня, говори, как хочешь умереть.       - О, милостивый и могущественный ифрит! - вскричала Будур. – За что же ты губишь меня, свою спасительницу? Неужели среди твоего народа не слышали о благодарности?       И страшная, жестокая улыбка скривила тонкие губы ифрита.       - Знай же, смертная: оказавшись на дне озера, я взмолился судьбе. И поклялся, что тому, кто освободит меня, я открою секрет вечной жизни.       Но надо мною прошли пять сотен лет, и никто не потревожил вод озера. И тогда я сказал в своем сердце, что любому, кто вернет мне свободу, я подарю все сокровища мира.       Но я томился в темнице еще тысячу лет. И тогда я поклялся, что исполню три желания своего спасителя.       Но еще десять столетий миновало, и сердце мое почернело от горя, и ожесточилось, и стало ледяным, как мой родной дом. И тогда я дал клятву судьбе, что того, кто откроет этот кувшин, я погублю, но буду милостив и позволю выбрать свою смерть.       И вот, спустя пятьсот лет, ты нашла меня. Не тяни, гибели не избежать.       Поняла Будур, что ифрит коварен и безжалостен, и почувствовала, как увлажнились ее глаза и к горлу подступили рыдания, но не дала слезам пролиться. Дома на тонкой подстилке метался в лихорадке маленький брат, а рядом сидела резко постаревшая мачеха. «Пусть передо мной злейший из ифритов, - подумала она, - но я человек, и природа недаром подарила мне гибкий ум».       - Будь по-твоему, великий ифрит, - сказала Будур, и голос ее, звонкий, как пение птиц в султанском саду, почти не дрожал. - Но прежде, чем губить меня, ответь на один вопрос. Иначе я сама сгину от любопытства!       Ифрит, доселе любовавшийся гладью озера, синевой неба и рыхлым золотом песков, повернулся к ней.       - Говори же и не испытывай моего терпения.       - Открой мне, ничтожной смертной, как ты, такой высокий и могучий, уместился в крохотном кувшине.       - Это сделала магия.       - Никогда не поверю, что в царстве небесном или земном есть чары, способные сотворить такое, пока не увижу собственными глазами!       Ифрит обратил на нее пылающий гневный взор.       - Может, показать тебе? Этого ты хочешь? И как только я вернусь в свою темницу, ты вставишь в горлышко пробку, которую давно уже прячешь в руке. Неужто ты веришь, что ифрита можно одолеть детской хитростью?       - Высокомерие способно ослепить, - ответила Будур и разжала пальцы. Пробка упала на песок.       - Верно. Однажды так был пленен один ифрит, но столетиями в темнице я копил мудрость и оттачивал разум, пока он не стал острее бритвы цирюльника.       Настроение ифрита снова поменялось. В глазах клубился уже не гнев, но веселье, яростное и жесткое.       - Я ценю и отвагу, и хитроумие, пусть даже столь ничтожные, какие они есть у смертных. И за это я тебя награжу. Твоя сеть хоть и крепкая, но старая, вся в зарплатах. Ты сама ее чинила?       - Это так, - ответила Будур.       - Если к закату ты починишь мой плащ, - ифрит показал на зеленые лоскуты ткани, - я исполню твоё желание - только одно.       И Будур не стала медлить, и достала из сумки нити и иглу, и села, скрестив ноги, и принялась шить. А лоскуты были тонкие, как речные водоросли, скользкие и жесткие от придонного ила, и скоро уже пальцы Будур кровоточили, а работа двигалась медленно. Но она шила, опустив голову, ибо было у нее сокровенное желание, а ифрит сидел рядом на песке и не спускал с нее глаз.       Время спустя, когда солнце было в зените, а треть плаща уже лежала на песке - грязная, перетянутая толстой рыбацкой нитью - ифрит сказал:       - А ведь ты красива. Поначалу, ослепленный светом солнца, я не заметил. Но теперь вижу. Кожа у тебя смуглая, нежная и мягкая. Волосы, пожалуй, можно носить как плащ, но такого плаща нет даже у красивейшей из султанских наложниц... Губы пухлые, алые. Верно они слаще самых сладких фиников? Да, даже в небесном граде мало сыщется красавиц, подобных тебе.       Будур повела плечами.       - Слова твои красивы, но ведь на закате я умру?       Потянулся ифрит всем телом, и была в нем грация пустынного кота и ядовитой гадюки.       - Я слишком долго был в темноте, а ты слишком долго ко мне шла.       - Мне от роду две дюжины лет, - сказала Будур. - Как же я могла освободить тебя раньше?       - Значит, такова твоя судьба, - улыбнулся ифрит, - и будь она даже написана иглами в уголках глаз, она не могла бы быть иной. Но кто не дождется тебя этой ночью? Есть у тебя муж? Жених?       - Есть, - глухо ответила Будур.       - Молодой? Сильный?       - Старый и седой, но ему неведома черная неблагодарность ифрита. Ты поступаешь со мной дурно и платишь злом за добро. Я и ты подобны Мастеру и Воину.       - А кто это такие и какова их история? – спросил ифрит.       Будур на мгновение отложила шитье и протерла слезящиеся от усталости глаза, а потом игла снова замелькала в её руках.       - Знай, о ифрит, - сказала она, - что в прежние времена и минувшие столетия далеко в западной земле, в великом городе с серыми дворцами жил Мастер, рисовавший картины.