Смотрится мило

Странный запах ворсистых сидений, на которые выблеваны абстракции, грязный поблëскивающий пол, жёсткие чëрно-синие шторы и плотное облако шума над головой. Гудящее однообразие заказного автобуса давит Сигме на уши, но он неплохо справляется с тошнотой, прижимаясь лбом к дребезжащему холодному стеклу и долго терзая кнопку увеличения громкости. Наушник прямо надрывается, но голос там хороший - свежий и острый, всякие студийные звуки сменяются динамично, пинают интересом мозг и не дают совсем раскиснуть. Коля, упорно пытающийся превратить своё сиденье в кресло-качалку, слушает ровно ту же песню и комментариев пока никаких не выдаёт, но Сигме отчаянно хочется их услышать, не устраивая допроса. Пройдя через тяжелейшие двухминутные размышления, он решает небрежно повернуться, показать измученный профиль и бросить Коле в лицо быструю, пустую на первый взгляд учтивость: не громко тебе? Зная, что любое незначительное обращение нещадно прорывает дамбу, которая с переменным успехом сдерживает Колину реченьку слов, Сигма рассчитывает на средних размеров наводнение. Коротко зависший где-то на левой скуле взгляд Коли невыносим: аккуратная коса, мирно лежавшая весь день между свитером и курткой Сигмы, скребётся по его спине, лиловая сторона чёлки щекочет нос, ухо начинает ныть, сполна прочувствовав правоту уведомления о громкости музыки. Туманная улыбка плывёт в полутьме автобуса, потому что отчасти Коля просёк припев и радостно выкрикивает: - Ай вилл сет май сол он фаер! Шумное облако десятка отдельных разговоров погромче и потише больше не душит Сигму так жестоко, но смотреть в ответ так же беззастенчиво, как смотрит на него Коля, он не может. Огромный беловато-желтый фонарь медленно проплывает в окне за спиной Феди, плотная чернота волос которого не пускает уличный свет внутрь автобуса рисовать бледный нимб вокруг его головы. Спокойный взгляд, как всегда, словно бы поглаживает по макушке и просит потерпеть, хотя Федя наверняка уже знает... всё знает. О том, например, как нагревшееся от смущения лицо Сигмы тоскует по холодному окну. Конец прострации и непонятной слепоты наступает неожиданно. Из полутьмы выплывает лохматая белая голова Коли, который, изогнувшись, как замороженная креветка, твёрдо упёрся лбом в спинку сиденья и до сих пор из-под прикрытых век разглядывает Сигму не то озадаченно, не то нежно. Сожаление настигает ещё тогда, когда шею простреливает нытьём посреди слишком стремительной попытки отвернуться и отвлечься. Вдох, который делает Сигма, точно легко заставил бы целое промëрзшее стекло смяться у него на языке и рассыпаться на осколочки. Наушник оповещает о своей смерти кратким писком и оставляет Сигму наедине с неразборчивым бормотанием класса, уже слившегося в один далёкий сонный организм. Чужая рука явно и близко шуршит о ворот куртки, и горячие пальцы ложатся на щеку Сигмы, слабо давят, отстраняют от окна и тянут поближе к Коле, укладывая ему на плечо. Тепло шеи, в которую Сигма тыкается носом, путает мысли не хуже самого осознания: это Колина шея, запах Колиного шампуня из листьев бабкиной травы и та тупая шершавая цепочка, подаренная Сигмой просто так, без подвески.