Родились, чтобы их хоронили

«Облака поливали пыльцой…»

      Провалился. Этот тиран назвал его трусом, избив до полусмерти и выбросив на один из многочисленных горных хребтов, где царят вечные бураны и никогда не тает снег; где завывающий ветер уже узнаёт его и затягивает монотонную колыбельную, намереваясь подарить покой ещё одной душе среди бескрайних снегов. Он лишил его тепла и ночлега, запечатал силы и душу в четырёх скалах, которые давили, словно он был в неуютной, тесной коробке, где лишнее движение приведёт к неминуемой гибели. Вокруг лишь завывающая холодная буря среди ледяных пиков и отсутствие возможности не то что уйти, а просто пошевелиться. Одежда, мокрая после очередной попытки утопить своего раба в приступе гнева, потяжелела и примёрзла к телу, мешала нормально вдохнуть, ведь казалось, будто рёбра ломятся сквозь кожу и мясо, так как те теряют всякую подвижность. Негде было укрыться, ведь рядом ни одного дерева, ни одной постройки; даже дохлого кустика не росло в этой чёртовой пропасти. Ничего. Лишь острые скалы, служащие своеобразной клеткой, и всепоглощающий холод, заставляющий дрожать. Ноги вмёрзли в железные кандалы, а те, в свою очередь, в грубый грунт, покрытый слишком чистым для такого места снегом. Кожа побледнела, сливалась с ледяным покровом, отчего Алатус был не лучше обречённых мертвецов, что похоронены не только на дне рек и безграничных пустырях, но и здесь — под толщей серых сугробов.       Тело ломит, а страх вновь оказаться на грани жизни и смерти ломает разум, волю и мнимую надежду. Сворачивается калачиком; прижимает колени к груди, обхватив их руками и пытаясь то ли сохранять тепло, то ли создать иллюзию объятий и защищённости. Но мышцы словно разрываются от малейшего движения, пока собственное ледяное дыхание обжигает горло и лёгкие. Сломать оковы невозможно. И эта очевидная вещь давно уложилась в его голове; стала неоспоримой аксиомой, на которой строилось всё его существование. На ресницы падали маленькие и безумно красивые снежинки, что беззаботно танцевали вальс на ветру и намеревались окончательно усыпить единственную живую душу в радиусе пятисот метров. Уставился в пустоту, просверливая бездонную скважину в белоснежном покрове, стараясь игнорировать дурные мысли, что тараканами лезли в голову и сгрызали изнутри; стараясь не слушать голоса, что гадко смеялись и кричали то, чего он так боится и желает одновременно — сегодня он замёрзнет насмерть.       Но Алатус не может умереть от такого. Он же не человек.       Его трясёт. С каждой секундой всё больше перестаёт чувствовать конечности, а холод больно кусает кожу, обжигает до такой степени, что дышать кажется чем-то выходящем за грань его возможностей. Тихо скулит от мучительного голода и осознания собственной никчёмности, но сочувственное завывание ветров глушит его горькое отчаяние, что будет похоронено здесь вместе с ним. Живот рычит, уже который день поедая себя изнутри, пока мир перед глазами плывёт то ли от вновь наворачивающихся слёз обиды, то ли от леденящего душу холода, уже добравшегося до костей и жизненноважных органов.       

Посиди там пару дней. Может, поймёшь, что ты обязан выполнять все мои приказы.

Ты должен выжить.

Мне плевать как. Хоть снег жри, хоть в спячку впадай.

Главное, чтоб если ты мне понадобишься, ты был жив.

      Снег. Якша жадно вгрызается глазами в белоснежные хлопья, покрывающие всю поверхность каменного оврага. Снег намного чище его грешной души, его чёрствого сердца; намного чище этого прогнившего мира. Дрожащими руками тянется к снежному покрову, что не тает в его ледяных, словно у смерти, ладонях. Он не понимает, что он делает, ведь все здравые мысли моментально обрываются их истерическими смешками и многоголосым шёпотом, пробирающего до костей похлеще холодного удушья. Некогда золотая радужка окончательно потухает, став темнее само́й ночи; темнее его грехов и гнилой души.       Он боится смерти. Боится закрыть глаза, ведь тогда он точно умрёт.       В голову бьёт пульсирующая боль вместе с кровью и адреналином. Не выдерживает. Срывается. Подскакивает и подаётся вперёд, падая на колени и раздирая те в кровь о шершавые камни. Лихорадочно сгребает в охапку наст и отправляет в рот; глотает; давится. Ещё, и ещё, и ещё. Унижается в собственных глазах, теряет рассудок и любой здравый смысл; поедает снег, как ненормальный, словно белые частички — его единственное спасение. Глаза бешеные, зрачки вновь сузились, а на лице появилась нервная ухмылка, перекликающаяся с гримасой горечи и отчаяния. Шёпот голосов на время утих, оставив лишь пронзительный звон в ушах, но он не видел, не слышал и не чувствовал ничего. Абсолютно ничего. Алатус докажет хозяину, что он не ничтожество. Он может выжить в таких условиях. Он обязан.       Холодно.       Температура тела падает всё ниже и ниже, разум затуманивается, затягиваясь белой пеленой, а мозг перестаёт нормально соображать, хотя до этого было не лучше. Нормально вдохнуть становиться всё тяжелее, всё более невозможно, отчего ужасно не хватает спасительного кислорода, что гонял бы горячую кровь по всему телу. Перед лицом предстают картинки счастливой жизни, наполненные радостью и светом; картинки, которые он никогда ранее не видел; которые никогда не существовали. Как же он хочет, чтобы не было этой гнусной войны, пропитанной кровью и смертями; наполненной болью и трупами. Как же хочется несколько спокойных дней под тёплыми лучами солнца…       Было холодно, и от этого клонило в сон. Он не хочет умирать, но глаза закрываются сами собой. Тело расслабляется, а боль уходит, не оставив ничего; лишь пустоту, от которой якша по инерции падает в ближайший сугроб.       Холодно…