«Золотистый миазм – углерод».
Визгливый, нечеловеческий смех сотрясает воздух, оглушает и отражается мелкой дрожью по всему телу, что вызвана вовсе не ознобом от чересчур холодных ночей. Отчаянные мольбы о помощи становятся его персональным кошмаром наяву, но не доходят ни до других людей, ни до самого мучителя, который сдаётся, ведь более не управляет своим телом — лишь наблюдает со стороны и бездействует в попытках абстрагироваться от реальности и убедить помутнённый рассудок, что
это не
он. Истошные вопли режут слух, сводят с ума и эхом отдаются в голове, заглушая собственный крик, что застрял где-то в горле, где-то на гране сна, жестокого кошмара, где ты умираешь и убиваешь вновь и вновь, и не менее ужасающей реальности, от которой невозможно сбежать как бы того не хотелось.
Повсюду
кровь. Море крови. Горы трупов. Старики, дети, обычные взрослые — все они до последнего убиты изощрёнными способами.
Он отрывает им конечности одни за другими, пока жертва не умирает от потери крови или болевого шока; пронзает измученные тела, специально не задевая жизненно важных органов, отчего смертные умирают в жутких муках, позволяя вышедшему из-под контроля демону наслаждаться чужим ужасом и болью, отчаянием и невыносимы страхом. Якша тяжело дышит, держась за нефритовый коршун, которым перерезает горло ещё одному мученику, когда тот срывает голос в мольбах сохранить ему жизнь, ведь он
пока что не умирает; на губах — злобный, безумный оскал сущего зверя, что не думает ни о чём, кроме выживания и неутолимой жажды крови; зрачки сужаются до двух кроваво-красных точек, что истерично дрожат и бегают из стороны в сторону, выдавая то ли страх, то ли наркотическую зависимость от чужих страданий. В голове — противный шёпот, но он его не слышит, ведь
он забрался туда, где всё ещё остались крупицы человечности — в подсознание — намереваясь стать одним целым с
его собственными мыслями, уничтожив всё, что мешает беспрекословному подчинению, и навязав безумную волю убивать.
Остриё копья в крови; чужой крови, пропитанной гнилью и трупным запахом, отчего начинает воротить, но блевать тупо нечем — вновь голодает уже третий день. Нападают со спины так же подло, как адепт одним рывком уворачивается и пронзает ещё одно тело, ведь силы не равны и никогда таковыми не были. И ещё.
И ещё. Это очередной приказ — он ничего не может с ним поделать; только беспрекословно выполнять, ведь якша — всего лишь раб, не имеющий право голоса и возможности решать.
Не имеющий свободы.
Сердце бешено колотится в попытках пробить грудную клетку и остановить свои и чужие мучения, от которых хочется лезть под кожу — куда-то в мозг, где комок мыслей превратился в бездонную дыру, пожирающую всё в радиусе десятка метров. Алатус шипит от боли; шипит, потому что страшно; потому что невыносимо слышать чужие крики; потому что хочется действовать вопреки здравому смыслу и убить себя раньше, чем кто-либо ещё лишится многострадальной жизни.
Со лба вперемешку с потом течёт кровь, попадая на сухие губы. Кажется, он даже не моргает, сосредоточившись на кровавой бойне, где он во много раз превосходит своих противников. К горлу подступает крик отчаяния, что утопает в
чужом адском наслаждении, когда умирает ещё один беззащитный человек, что просто хотел жить, защищать кого-то или, может, что-то почувствовать. Мысли противоречат друг другу; противоречат самой его сути, потому что они не принадлежат
ему — он не может мыслить самостоятельно, ведь у марионетки нет чего-то подобного. Чувства, мысли, мечты и желания — всё это
человеческое, такое далёкое и недосягаемое.
Какая-то часть всё ещё сопротивляется этому желанию.
Желанию убивать.
Он сходит с ума, впадает в ярость, которая уже много лет поглощает его тело и душу после убийства каждого демонического отребья, что копит в себе злость и обиду на весь этот прогнивший мир, вымещая её при помощи хлипкого тела охотника на демонов. Если так продолжится, то он умрёт; умрёт, как и все люди до этого; как уже умер кто-то из якш. В живых осталось всего четверо. Хотя ещё один пропал без вести.
Значит — трое?
Он смотрит на бесформенную субстанцию являющейся снами и всем, что с ними связано, борется с таким же вязким тяжёлым чувством то ли голода, то ли ненависти ко всему живому; жадно тянется к ней руками и поглощает, чувствуя приятно разливающееся тепло по телу, что вызывает мгновенное привыкание; облизывается и снова вступает в бой, пока собственный голос где-то на задворках сознания бьётся в истерике, потому что не хочет всего этого, но контролировать просто не в силах, ведь находится в мнимой, созданной им же клетке, в которой нет ни входа, ни выхода; потому что оставил только монстра, что жестоко убивает всех без разбора, ведь это его забавляет, принося блаженное спокойствие.
Он выполняет приказ так, как того хочет Хозяин.
Якша продолжает убивать, пока не стихает последний визг, пока не раздаётся последний вздох на выжженных руинах кладбища; пока не исчезает последняя жизнь, что с самого рождения была обречена на смерть — если не от яда, болезни или подобного адепту монстра, то от голода, нестерпимого холода, жажды или, наконец, старости.
Ведь все люди смертны.
Монстр.
…Алатус вновь стоит среди горы трупов, шатаясь из стороны в сторону, потому что тело ослабло, а ветер в поле ещё больше усилился; считает ненормально громкие удары сердца, только-только возвращаясь в реальность и осознавая все совершённые им действия; пытаясь понять, как справиться с болью в черепной коробке и последствиями, что панорамой смерти развернулись вокруг. Глаза устало бегают среди бездыханных тел, выжженной травы, что окрасилась в кроваво-красный, и разрушенных хлипких построек, что должны были служить домом или, хотя бы, надёжным убежищем.
Сорвался.
Опять.
Только сейчас замечает, как руки неестественно дрожат в нервном припадке; как вдохи и выдохи становятся рваными, будто он задыхается; будто умирает. Ноги — ватные, переломанные, испещрённые шрамами и ожогами — больше не держат, отчего падает на колени перед телами, что уже давно не дышат; даже при жизни не могли, потому что лёгкие повреждены; потому что кашляют кровью, ведь что-то разъедает тело изнутри. Смотря на трупы, в их пустые глаза, он теряет и так растворившийся в тумане безумия рассудок от нарастающего шёпота, который проклял всё и вся, включая самого адепта и его чёртову жизнь.
Демон.
Хватается за голову, начиная выдергивать себе волосы клочьями; впиваться ногтями в лицо и карябать в попытках содрать кожу просто, чтобы избавиться от противного чувства, что гнилью залезло под кожу, под мясо и впиталось в кровь. Всё тело сжимается, пока он пытается превратиться в маленький комок чёрной, как смоль, энергии и исчезнуть так будто его никогда не существовало; будто всего этого мира никогда не существовало.
Хриплые всхлипы срываются на истерический крик. Крик ужаса перед собой и своими действиями; крик ярости на себя, на Хозяина и на голоса, переходящие то на визги, то на хихиканья, то снова на протяжный шёпот; крик сердца, что до нестерпимой боли сжимается в груди, заставляя страдать; заставляя умирать ещё одну его часть.
А есть ли у него сердце?
Больно.
Очень больно.
«В-вы в порядке?..» — слышит он позади хриплый дрожащий голос, сопровождающийся мягким, почти незаметным, но безумно холодным прикосновением к собственной руке. Резко отстраняется, уже готовясь взять копьё и вновь ринуться в бой, получая всё новые и новые раны, убивая всё больше и больше невинных людей; всё больше и больше заставляя страдать себя и своё окружение, ведь беспомощен перед ситуацией и приказами, что тараканами заползли глубоко в мозг. Но спустя мгновение останавливается, потому что ожидал увидеть всё что угодно, кроме этого.
Даже дышать перестаёт.
Перед ним стоит маленькая невинная девочка лет семи, что дрожит, как осиновый лист во время шторма, но стойко смотрит своим небесно-голубым глазом прямо в душу, где тьма стала естественной средой обитания для чего-то, что люди называют чувствами. Половина кожи на её лице сгнила и облезла, оголяя заражённое вязкой чёрной субстанцией мясо; левый глаз вытек, отчего там не осталось ничего, кроме пустой дыры, уходящей далеко к поражённому мозгу.
Видны участки заражения и на других частях тела — буквально повсюду — а от запаха кружится голова до такой степени, что особо чувствительные могли бы свалиться в обморок. Трупная вонь мигом бьёт в ноздри, заставляя дышать ртом, чтобы не подавиться грёбаным воздухом.
Этот маленький ребёнок совсем скоро умрёт, но при этом промучается ещё несколько томительных ночей, пока солнечные дни будет проживать в страхе за собственную жизнь, голодать и задыхаться от жажды, что сухим кашлем скребётся в глотке, но не из-за нехватки пропитания, а из-за невозможности пропихнуть в себя ни куска еды, ни глотка воды — что-то мешает этому, да так рьяно, что легче умереть, чем заставить себя продлить обречённую жизнь.
Не переживай, всё будет хорошо. Я не обижу тебя, — тихо, чуть ли не шёпотом бормочет Алатус осипшим скрипящим голосом, мысленно осекая себя, когда с языка срывалась фраза
«я не дам тебя в обиду». Здесь опасностью и самим злом является именно он — и никто более.
Словно заворожённый машинально тянется к девочке, к её ранее чистым и блестящим серебристым волосам, но отшатывается — боится вновь сорваться, навредить, убить. Но она сама льнёт к ласке грубой руки, что, скорее всего, на её глазах расправилась с друзьями, родителями, братьями и сёстрами, которые заботились о ней, оберегали и защищали. К руке, что в любой момент дёрнется и причинит нестерпимую боль, но отчего-то она доверяет ей так отчаянно, словно даже собственная жизнь для неё больше не важна.
Ты не можешь её спасти.
Останки архонтов уже давно проникли в её тощее тело, начиная разъедать организм изнутри. У этого явления есть разные названия — миазмы и проклятие; карма, как это называет сам адепт, и смерть; но самое распространённое —
гной.
«Я правда очень устала…»
Этот вирус прогрессирует ночью, не давая заражённым спать из-за нестерпимой боли, что сводит с ума, вызывает галлюцинации, заставляет биться в конвульсиях вперемешку с истерикой; искажает саму реальность и подвергает мучительной психологической давке, которую даже психопат с выработанным иммунитетом к своей естественной среде обитания вынести не сможет. Люди буквально гниют заживо и одним прикосновением или просто собственным присутствием заражают других. Гниение — необратимый процесс. И если миазмы добираются до организма, то человек обречён умереть в муках, которые невозможно передать словами.
«Просто... Хочу обратно к маме…»
Алатус не человек, отчего терпит и сдерживает процесс гниения. Пусть он и не чувствует, как кожа по всему телу облезает и становится домом для трупных червей, заражение проникает в его мозг, прямиком в сознание, подчиняя себе разум и делая его марионеткой в руках не только архонта, но и мёртвых демонов, которых он самолично вырезает толпами. Именно их голоса он слышит на протяжении уже нескольких десятилетий и именно они сводят его с ума каждую чёртову секунду. Именно они убивают в нём его первоначальные цели и желания, оставляя лишь жестокость и беспросветную пустоту глубоко в душе, что обречена страдать.
Ты должен был их защищать!
«Поэтому… Можете, пожалуйста, убить меня?»
