«Можете, пожалуйста, убить меня?»
Замирает. Сказала так просто, без единой эмоции, без малейшей запинки, будто пытаясь скрыть свой страх то ли от якши, то ли самой себя. Алатус в ужасе распахивает глаза. Шок мурашками пробегает по телу, впивается в кожу миллионами острых игл и заставляет вздрогнуть; отшатнуться, словно от резкой пощёчины. Машинально сжимает руки в кулаки, пока ногти не впиваются в кожу. В панике бегает глазами из стороны в сторону, не в силах остановиться на чём-то конкретном; на чём-то важном, ведь так называемая важность чего бы то ни было потеряла смысл в это самое мгновение.
Она просит убить её? — не верит адепт, ведь не может поверить; не может понять людей и то, что творится у них в голове; не понимает то, что противоречит самой их сути — выживать — и поэтому не может сдвинуться с места, потому что страх неизвестности нагнетает, сковывает движения и перекрывает доступ к кислороду, словно противное удушье от незримого ошейника. Конечно, она видела, как якша расправляется со всеми жителями деревни, среди которых вполне могли быть её родственники, друзья, обычные знакомые или будущий муж — как-никак, этим же страдают мамочки мелких детишек, что ещё не познали страх смерти?
Но разве она не должна бояться его?
Он вновь оглядывается, увидев, что она — не единственная заражённая. Наполовину сгнившие ходячие трупы — большая часть стёртой с лица земли деревушки, от которой остался, разве что, едва различимый пепел, с каждой секундой всё больше развеивающийся по ветру в холодную пустоту.
Он убил их всех, избавив от страданий, но…
Хотели ли они этого?
«Мне больно… Вы же убили их… Убейте и меня… П-прошу…» — в её голосе звучит мольба, а из оставшегося глаза идут слёзы, пока она смотрит на него сверху вниз с таким отчаянием, которого он за все столетия не видел. Адепт не в силах произнести ни слова — ком застрял в горле мёртвым грузом, который Алатус не может сглотнуть, ведь тогда «это» вопьётся в сердце и остановит кровоток. Чувство жалости и боли разрывают напополам, но другая часть кричит, что
она такой же человек, как и все, кого он убивает сотнями, если не тысячами.
Эти дети не заслуживают такого… — Алатус понимает это, но опять ничего не может сделать — лишь давится беспомощностью, пока девочка напротив улыбается и жестом просит утереть непроизвольные слёзы в уголках глаз. Закусывает губу чуть ли не до крови, в попытках остановить и боль, и слёзы, и поток противоречивых мыслей; тянет за собой нефритовый коршун и медленно поднимается на ноги, отчего становится в два раза выше невинного ребёнка, что, покачиваясь из стороны в сторону, смотрит на него теперь уже снизу вверх, умоляя прекратить её страдания. Сложно пошевелиться, но он всё же находит в себе силы.
Быстрый взмах копья, и хрупкое тело замертво падает на полусожжённую траву, а с чёрных от крови губ слетает неслышное, но такое ужасное для искажённого слуха слово, оставившее где-то тяжёлый камень на душе.
«С-спасибо…»
Наступило затишье. Не слышно шелеста недавно бушующих ветров, не слышно переклички бойких перелётных птиц. Не слышно криков и мольбы о помощи. Не слышно собственного дыхания. Даже вечно незатыкающихся голосов сейчас нет.
Руки всё ещё дрожат, сердце всё ещё бешено колотится. Страх смерти и неизвестности всё ещё сводит с ума тихим шёпотом в подсознании. Он ненавидит эту ситуацию, ненавидит людей, ненавидит архонтов, ненавидит весь этот мир — жестокий, беспощадный, без тени тусклого света; мир, уничтожающий сладкие иллюзии, называемые счастьем; мир забирающий жизни тех, кто борется за беспросветное существование, и дарующий их тем, кто того не хочет и не заслуживает. Он ненавидит себя, ведь тоже цепляется за жизнь, идёт по головам, вырезает толпами тех, на кого пальцем покажут, лишь бы сделать ещё один вздох — такой тяжёлый и безнадёжный, но такой живительный.
В ушах звенит от подкрадывающегося голодного обморока, голова кружится, предзнаменуя наступление ночи, но непроизвольный удар током отрезвляет и заставляет вздрогнуть:
Хозяин зовёт.
***
«Солнце гнило в черте горизонта,
Прерываясь на звёзд хоровод…»
— Умрите, — прошептал Алатус и вновь ринулся в бой. Топор одного из демонических отребьев с оглушающим свистом разрезал воздух рядом со спиной, но адепт успешно увернулся и одним точным прыжком пригвоздил монстра к почерневшему от останков трупов песку. Глаза потемнели от ярости, что бельмом легла не только на янтарной радужке, но и на подсознании, оставляя ненужные мысли плутать в тумане сумасшествия, где нет места здравому смыслу. Он уже потерялся во времени, окончательно сбившись со счёта существ, что он сегодня похоронил под грудой гнилого пепла, сравняв с землёй.
А ведь я прибыл на это место ранним утром…
Закатное солнце тонуло в чистой воде рядом с водопадом — единственным незагрязнённым источником, который Алатус по счастливому стечению обстоятельств обнаружил лишь недавно и где поддерживание так называемой гигиены перестало быть пыткой. Яркие лучи неприятно слепили глаза огненным светом; светом, что спасал от заражения гнойные тела людей, и светом, что выжигал на коже клеймо обречённого на смерть скота. Для кого-то закат — не более, чем обычное явления — может, немного красивое — но для других это знак; знак, что они могли не пережить сегодняшнюю ночь; знак, что они сгниют, как только солнце вновь скроется в черте горизонта.
Ночь — время нестерпимых страданий гниющих и бессмысленных молитв всё ещё живых и физически здоровых, просящих помиловать больных и прекратить их метания на импровизированной подстилке. Алатус часто слышал вопли несчастных детей, что не могли сдерживать истошные крики, когда проходил мимо спящих деревень; часто слышал болезненные всхлипы ошивающихся рядом матерей, которым было плевать на собственное заражение, что едким монстром закрадывалось в сердце вместе со страхом, когда они отчаянно прижимали дорогих и близких к груди, роняя несдерживаемые слёзы. Хотя, как может быть плевать на
подобную боль? Они ведь — всего лишь люди. Они не способны сдерживать развитие и распространение гниения.
Незачем их жалеть.
Разобравшись с последним демоном, якша совсем выбился из сил, намереваясь свалиться в ближайшем безопасном месте, если такое вообще существовало. Пусть это были и мелкие враги, но их набежало настолько много, что они изрядно утомили, отчего невозможно хотелось уснуть и проспать ещё, как минимум, сутки. Но нельзя. Ему нельзя засыпать.
Хозяин не разрешал.
В отражении относительно чистой воды замечает синяки под глазами, что скоро станут больше рубцов и ожогов по всему телу. Собственная бледная кожа уже давно осунулась. Отшатнулся, противясь собственному внешнему виду. Но сейчас не осталось даже сил, чтобы выражать эмоции.
Эмоции?
Есть ли у него эмоции?
Растворив копьё в воздухе и вернув маску на её законное место — на пояс — Алатус смотрит на закатное солнце, окрасившее хмурое небо в ало-золотые оттенки, отчего даже хмурые тучи расходятся, предъявляя взору всех живых существ завораживающее явление. Неизвестные, всё ещё здоровые птицы, что часто становятся переносчиками болезни, безмятежно парят в воздухе, время от времени перекликаясь между собой. Прохладный ветерок играет с теперь уже изумрудными волосами, что до сих пор отдают кроваво-красным. Хочется поддаться его ласке и нескольким минутам спокойствия, но адепт понимает, что это глупо; что это бессмысленно. В какой-то момент даже кажется, будто он слышит странную умиротворённую мелодию, что въедается в беспорядочный поток мыслей и разгоняет их по углам, даруя приятную пустоту, но Алатус всё равно списывает это на обычные завывания ветра или шелест листьев в кронах деревьев.
Небо постепенно меркнет, показывая сияющие звёзды, что небольшими ярко мерцающими огоньками расцветают на небе и водят неспешные хороводы.
Но звёзды ведь неподвижны, разве не так?
«Ну а звёзды с синдромом Туретта…
С эпилепсией в небе дрожали…»
В одно мгновение спокойствие растворяется в небытие. В затылке отдаёт невыносимой болью, а голова резко идёт кругом, пока что-то давит изнутри — воздух стал неожиданно тяжёлым. Голоса начинают орать неестественно громко, пытаясь перекричать друг друга и противный свист в ушах, что нарастает с каждой секундой. Они смеются и приглушённо шепчут прямо на ухо, словно их владельцы стоят прямо за спиной.
Дыхание моментально сбивается под гнётом неспокойного сердца, из-за чего он то задыхается, то слишком перенасыщает лёгкие кислородом, начиная жутко кашлять от сдавливающей боли в груди, что в мгновение ока разливается по всему телу, словно его избивают одновременно со всех сторон, кричат слишком громко, но так невнятно, топят и вместе с тем обжигают, заставляют голодать и жрать первое, что под руку попадётся — всё это настолько невыносимо, что кажется нереальным. И иллюзия является нереальной, ведь это — лишь галлюцинация отравленного сознания, но боль — реальна, ведь её нельзя остановить и игнорировать; от неё нельзя убежать. И от этого становится страшно.
Безумно страшно.
Вокруг слышатся шаги; много шагов: мягких и тяжёлых, быстрых и ужасно медленных — они сливаются с ударами, что являются звуком собственного сердца, раскалывающим череп напополам, а после — на мельчайшие осколки, пытаясь усыпить, вырубить,
убить. Алатус в панике вертится на месте, смотрит по сторонам, пытаясь повернуть голову на все триста шестьдесят и найти источник звуков, сыплющихся ударов, неожиданной боли и животного ужаса, но…
вокруг ни души.
Пытается сделать шаг, но падает на колени, чувствуя, как тысячи мелких камешков впиваются в грубую кожу. Конечности сводит и противно покалывает, мешая пошевелиться, будто под тяжестью железных цепей. Чувствует удушье — на шею накинули петлю и тянут, таща, словно псину.
Словно раба. Машинально хватается за горло, пытаясь оттянуть верёвку и сделать глоток спасительного воздуха, но на шее ничего, кроме шрамов, ожогов и гематом; ничего, кроме грубой кожи, которую хочется содрать с себя, ведь что-то поедает его живьём.
Чувствует, как черепная коробка трескается и ломается, пока кости впиваются в мясо, а после — в мозг, оставляя глубокие ранения, с которыми он даже поделать ничего не может. Кожа покрывается мурашками, пока его ломают, пытаются согнуть в неестественной позе; играть с ним, словно с куклой. Тело пробивает судорогой, пробуждая из подкорки видения избиений, которые ему приходится терпеть днями напролёт. Становится жутко, из-за чего по спине пробегает холодок, что закрадывается под кожу и жжёт, заставляя дрожать всем телом то ли от холода, то ли от страха.
Замечает, что руки непроизвольно подёргиваются, как при нервном припадке или при истерике, или как…
Как при гниении.
Адепт чувствует, как кровь хлынула где-то внутри организма, отчего моментально отхаркивает сгусток тёмной гнойной субстанции. И ещё.
И ещё. Якша буквально захлёбывается в ней так же, как в непонимании происходящего и своей беспомощности; как в солёных слезах, что непроизвольно текут по бледным щекам.
Валится на почерневший во мгле ночи песок — гравитация идёт против него, пытаясь пригвоздить к земле и сделать с ней одним целым. Сжимается в позу эмбриона, будто это поможет противостоять пыткам, что одновременно везде и нигде; одновременно существует, но не имеет начала или конца. Гной рвёт мысли изнутри, а Алатус даже не может понять источник боли, ведь его нет,
априори не существует.
А реальность искажается, и всё начинает плыть, то растасовываясь на несколько цветов, то вовсе приобретая чёрно-белую окраску. Мир вокруг дрожит, то отзеркаливаясь, то вновь на долю секунды становясь на прежнюю позицию; переворачивается в буквальном и переносном смысле этого слова; мерцает, меняя всевозможные цвета с бешеной скоростью. Всё вокруг то замирает, то вновь кидается в дикую пляску, заставляя задуматься о неадекватности происходящего. В глазах троится, периодически даже темнеет. Его представление о себе и обо всём уродуется до неузнаваемости. Рвутся шаблоны и фундаменты мироздания; образовывается хаос, что не выходит за пределы собственной головы.
Зрачки бегают из угла в угол, пытаясь найти хоть что-то адекватное, но безумие окончательно сливается с реальностью.
…Он сходит с ума?
Кричит, но из-за пронзительного писка где-то в подсознании не слышит собственных вскриков. Не слышит даже своего дыхания. Он не слышит ничего, кроме
него. Затыкает уши руками, пытается проткнуть барабанные перепонки и лишить себя слуха, но от этого невыносимый звон только усиливается, отражаясь от шершавых ладоней и эхом отступая обратно в мозг, впиваясь во внутренностью миллионами игл, что скребутся и пытаются пройти голову насквозь.
Смотрит вперёд мутным взглядом, видя только размытые огоньки звёзд. Звёзд, что гипнотизируют, вызывают дрожь по худощавому телу и не дают прийти в себя; не дают вновь осознать происходящее. Жмурится и вжимается в холодный грунт настолько, насколько позволяет его истощённый организм, пытаясь исчезнуть, сжаться до горстки едкого пепла, что оседает на его коже после каждого истребления.
Больно… Больно. Больно! БОЛЬНО!
Он не понимает где он, что он и какого чёрта вокруг происходит. Кусает губы, щёки и запястья до крови, чуть ли не прокусывая насквозь, лишь бы переключить боль в одно место. Хочет позвать на помощь, умолять о смерти, только бы больше не чувствовать ничего подобного, но рядом никого.
Да и кто бы помог такому демону, как он?
Ещё чуть-чуть, и он будет готов прикончить самого себя.
Но это — всего лишь мысли,
ведь он боится смерти.
…Он умирает?
…Нет, пожалуйста… стоп… хватит!..
