«Дамы, их кавалеры в каретах
На трахее ладони держали…»
…Вдали один за другим зажигались яркие огоньки, особенно контрастируя со всепоглощающей ночной мглой и въедаясь в уставшие глаза яркими пятнами. Якша до последнего думал, что это лишь очередные звёзды, сходящие с ума из-за внезапно ударивших галлюцинаций, но с каждой секундой эти огоньки приближались всё ближе и ближе. И их становилось всё больше и больше. Как только они «подошли» совсем близко, Алатус смог наконец распознать очертания чего-то живого — разнообразные силуэты в повозках и вне старых телег. В голову сразу врезалось предположение, что это…
Люди?
Лишь на мгновение он допустил мысль, что они станут его спасением, что они могут помочь ему — сразу же осёкся. Как минимум из-за того, что к нему нельзя приближаться, иначе заражения не избежать — и они это прекрасно понимают, за что и ненавидят; проклинают и винят в своей боли, ведь больше просто некого.
Алатус не мог пошевелиться — все мышцы будто атрофировались, пока нервная система умирала вместе с рассудком. Он не мог сбежать, не мог больше сражаться, не мог более надеяться на благополучный исход; мог лишь молиться в отчаянии тем, кого называют богами, но ими не являются, ведь Боги бы не допустили подобного — не допустили бы смертей ради бесполезной борьбы за троны Селестии; не допустили бы смертей тысяч и страданий миллионов. Он молился в этот раз быть навсегда забытым и потерянным в пустоте, называемой смертью; молился мучительно умереть во тьме ночи без свидетелей, без чужих смертей;
без чужого вмешательства.
Но мир жесток и несправедлив — странно, что Алатус на что-то надеялся. Сразу, как увидели что-то живое, «они» направились в его сторону, а в их глазах он прочитал отдалённое беспокойство, но не за него, а за собственную шкуру. Он чувствовал их смятение, будто некоторые из идущих не до конца понимали животное он, человек или кто похуже; чувствовал некий страх перед неизвестностью и…
Ярость?
Алатус оскалился, пытаясь не выдавать своей беспомощности перед сложившейся ситуацией. Создавалось впечатление, что эти людишки, разодетые в роскошные костюмы и платья, так и режущие глаза, специально пришли сюда явно не с благими намерениями подружиться или заключить временное перемирие. Сначала на их лицах застыл страх, но потом эти гримасы сменились на злорадные ухмылки, а зрачки недобро сузились. Адепт так и чувствовал исходящую от них жуткую ауру, что окутывала всё вокруг и делала воздух тяжелее. Он чувствовал ауру, ещё темнее, чем у демонических отпрысков. Темнее, чем у него самого. Стало противно и тошно до такой степени, что он рычал, стараясь хоть как-то отползти, спрятаться, спастись от жестокости чужого инстинкта выживания, но люди быстро окружили его, загнали в угол, как какую-ту дворовую псину, пытающуюся казаться грозной и опасной, хотя сама еле держалась на ногах. Один из разодетых подошёл вплотную, поднял голову за волосы и посмотрел в глаза. Проговорив что-то очень медленно, ведь думал, что такое отродье не могло понимать человеческой речи, швырнул обратно на песок, придавив ногой.
Начали избивать, пинать и колотить, да так, что из глаз искры полетели вместе со слезами, а в голове лишь красным пятном повисли вопросы, на которые нет ответов. Эти смертные били по сломанным и раздробленным костям, по растянутым мышцам и ободранной коже, оставляя всё больше и больше гематом, которые виднелись и на их хрупких телах. Но на их коже не обычные синяки — это ужасающие последствия болезни, которую некоторым даже вслух произносить не разрешалось, ведь если игнорировать проблему, то она сама по себе решится, не так ли?
К нему присоединялись всё больше здоровяков, таская за волосы — выдирая их огромными клочьями — при этом чуть ли не задыхаясь от гадкого смеха, который был противнее даже тех голосов, что не умолкали ни на секунды. Эти проклятые били всем, что под руку попадалось: палками и камнями, молотками и тупыми мечами. Какие-то мерзкие дамы лыбились змеиной ухмылкой и подносили к его коже факела, чуть ли не пытаясь сжечь заживо. Но они не поджигали одежду, не совали его прямо в огонь, как бы наслаждаясь его страданиями и тихими вскриками, которые он не мог сдерживать.
Они что-то безостановочно говорили, выкрикивали издёвки и угрожали; устраивали настоящий допрос, пусть явно не намереваясь получить ответа. Но Алатус слышит вовсе не их. Он слышит визгливый смех голосов, что подпитывается токсичностью окружения; слышит
их издевательские речи и отравляющие сознания слова, которые с каждой секундой всё больше и больше напоминают ему об архонте-тиране, которому он вынужден подчиняться.
Жалкий. Беспомощный.
Животное. Монстр. Демон.
Кукла.
Лишь марионетка.
Правда беспомощен? Всего лишь раб, не заслуживающий жизни? — эти мысли отравляют рассудок, пуская процесс гниения вовсе не в организме, а в самой сути его сознания.
…Один из них — тот, кто первый подошёл к Алатусу, — хватает за горло, подняв в воздух так, что только ноги остаются болтаться, отчего он теряет всякую опору, а вместе с тем и надежду, и смысл, и право на жизнь.
Чувствует грубые руки, вцепившиеся в горло мёртвой хваткой. Ясно одно: издёвки закончились — пришло время смерти. От этого пробивает дрожью, а паника настигает неожиданно, ведь только сейчас он понимает всю серьёзность происходящего. Дыхание перехватывает, останавливается, хотя нужно глотать воздух, пока его не лишили кислорода окончательно.
Он боится смерти.
Начинают давить, то ли пытаясь свернуть шею, то ли задушить, но боль просто нестерпима, отчего якша жмурится, барахтается, отбивается и борется за жизнь, как делал это всегда; старается противостоять самой судьбе и законам природы, гласящим, что слабые неизбежно умирают от рук сильных. Мысленно он уже давно понял, что сопротивляться бесполезно, но продолжает — так отчаянно, так жалко, так беспомощно. Так бессмысленно. Кричит, рвёт глотку, срывает голос, но…
Его никто не слышит.
— … Ты убиваешь наших братьев и сестёр, заставляешь их страдать и не приносишь ничего, кроме мучений… Так умри же, демоническое отродье, и не приноси больше зла на наши мирные земли! — выводит приговор самопровозглашённый палач, от чего кровь стынет в жилах не только у приговорённого.
Якшу оглушают ликующие крики, но их речи для него недоступны; лишь сливаются в неразборчивые звуки — такую громкую предсмертную мелодию, которую ветер запечатлеет лишь в пределах ещё одного прекрасного белоснежного поля цветов, что растут только в горах — таких холодных, отстраненных и одиноких, как ещё один похороненный здесь
демон. Чужие руки сжимаются на трахеи, перекрывая всякие пути к кислороду, пока Алатус начинает захлёбываться в стремлении к жизни.
Но глаза закрываются.
Ведь он больше не в силах бороться.
…Это конец?
Сознание постепенно меркло на фоне разрастающейся вокруг пустоты. Тело обмякло, ведь он перестал сопротивляться, и до слуха донеслись победные выкрики нападающих. Он умрёт прямо здесь, в этом прогнившем от трупов месте даже не от рук озлобленных архонтов и даже не от рук хозяина. Он умрёт от рук тех, кто отчаянно пытается выживать за счёт других;
от рук тех, кого обязывался защищать.
Лёгкий ветерок последний раз коснулся изумрудных прядок и подхватил с земли гнойный пепел, что дымом оседал на всём подряд. Может, это очередные предсмертные галлюцинации, а может, этот мир так прощается с ещё одним якшей. Алатус был больше не в силах держать тяжёлые веки открытыми, отчего всё погрузилось во тьму. Он перестал предпринимать попытки сделать хоть малейший вдох, принимая скорый конец своих страданий.
Может, это даже к лучшему.
…Но вместо того, чтобы окончательно потерять сознание и тихо покинуть мир полный боли и жестокости, якша вдруг смог снова вдохнуть, на инстинктах начиная жадно глотать воздух, словно спустя секунду он вновь потеряет эту возможность уже навсегда. Жажда жизни, огромные порции адреналина, учащённое сердцебиение и дыхание — всё это показывало, что тело, независимо от разума, пыталось прожить ещё хотя бы пару жалких секунд; показывало, что душа борется за никчёмную жизнь, которая уже стала синонимом к существованию, ведь она хочет
жить.
Он был готов вскочить на ноги, бросится в бой или в бегство, перегрызть глотки всем, кого увидит в радиусе десятка метров; был готов показать, что он способен выжить; что
он не хочет умирать. Но, не долетев до песка и шершавых камней, которые раскрошили бы ему череп; не дождавшись ещё одного удара или острой режущей боли по всему телу, что-то или, скорее, кто-то легко подхватил его на руки. Слабый ветерок превратился в режущий кожу вихрь, и Алатус вновь ощутил, как оторвался от земли, взлетая высоко к небесам. Зажмурился от полетевших в глаза пыли, песка и листьев, и в панике вцепился когтями в чужую одежду, пока до слуха донеслось болезненные крики его мучителей вместе с ударами различных тяжёлых предметов о землю.
…Что происходит? 
