«Словно дымкой, летели чумою
Стаи птиц вереницей на юг…»
…Что происходит?
Ветер врезался в спину, растрепал волосы и больно обжёг кожу, пока Алатус всё не мог надышаться затхлым, но таким драгоценным воздухом. Его всё ещё больно сжимали в районе плеч и бёдер — хватка была неудобной как для неизвестного, так и для адепта, но он продолжал крепко цепляться за последнюю возможность выжить. Его не волновало, что останутся синяки, его не волновала собственная боль, его не волновала личность неизвестного; главное, что он жив — и эта единственная мысль, гулом отдававшаяся в голове и перекрикивающая даже сумасшествие. Сил не осталось от слова совсем. Усталость затянула в пучину беспомощности, а мозг начала отключаться, почувствовав безопасность, что невидимым пледом окутывала тело и призывала уснуть.
Он боится смерти. Но на этот раз он не умирает.
Надеясь, что он сможет вновь проснуться, вцепился руками в единственную точку опоры — незнакомца, что бежал в неизвестном направлении с неизвестной целью, но почему-то якша доверял ему, словно ощущал его присутствие уже давно, отчего впервые не чувствовал опасность в объятиях жгучей неизвестности. На несколько секунд чуть приоткрыл глаза, до ужаса боясь, что за ними может быть погоня в виде смертных, демонов или самих архонтов, но вместо этого увидел только стремительно удаляющихся куда-то в сторону юга птиц; таких безмятежных и свободных, вольных лететь куда угодно — судьба, слишком отличающаяся от судьбы адепта; судьба, которой он завидовал.
А между тем мирный восход солнца, гласящий о конце очередной ночи, стал последним знамением, которое Алатус увидел прежде, чем окончательно потерять сознание.
***
«Мы пустыми глазами смотрели,
Становясь в демонический круг…»
…Солнечные лучи расстилались по земле, закрадываясь даже в уголки вечно объятых мраком пещер со спящей природой. Даже сквозь сон кожей чувствовал ласковые объятия приятного холода, но тем не менее продолжал ёрзать на бережно расстеленном покрывале, ёжась в попытках сохранять лживое тепло. Хотелось вновь провалиться в сладкий сон, но воспоминания о событиях слишком реального кошмара не позволяли этого сделать.
Алатус нехотя открыл глаза, увидев перед собой густой лес. Самый обычный лес. Нет ни мутировавших от гнили животных, ни проклятых демонов, ни людей, ни сожжённых дотла деревень.
Осторожно окинув взглядом округу в поисках очередного подвоха, не нашёл ничего подозрительного, кроме давно потухшего костра, который был слишком мал для попытки кого-то сжечь.
Подозрительное спокойствие вечно буйствующей стихии настораживало.
Аккуратно поднялся, понимая, что находился в небольшой пещерке, сформировавшейся под корнями старого раскидистого дерева, которое, по меньшей мере, могло уберечь от ветра и дождя. Неплохое укрытие, чтобы переночевать и вновь отправиться в далёкое путешествие. Или даже бега.
Шипя и хватаясь за голову, будто это поможет избавиться от мучительной мигрени, облокотился на выглаженный под действием неутихающих ветров гранит, как вдруг услышал странные звуки совсем рядом, набор которых вызвал знакомое трепетное чувство под рёбрами. Замер, прислушиваясь; даже дышать перестал, но услышал вовсе не тяжёлые шаги врагов или мягкую поступь обитающих здесь зверей, а… Мелодию. Плавную, ненавязчивую; незамысловатую, но такую завораживающую, словно и вовсе созданную естественным колыханием листвы и чириканьем птиц. Она манила к себе, словно сладкие сны, успокаивала, словно колыбельные матерей; разносилась по лесу и эхом отдавалась в голове, образовывая пустоту, но не которую адепт так боялся. Это приятная пустота, схожая со свободой западного ветра; в ней не было места лишним мыслям и проклятым голосам.
Аккуратно, словно боясь спугнуть, боясь потерять то блаженное спокойствие, которое он смог приобрести всего на какие-то пару мгновений, Алатус вышел из импровизированного ночлега неслышной поступью. Но, увидев источник звука, прильнул к заросшему стволу дерева и застыл в немом шоке, вжимаясь спиной и пытаясь то ли спрятаться от опасности, то ли остаться незамеченным.
Там, в кругу деревьев и играющего листопадом ветра, стоял смертный. Взгляд цеплялся то за необычное для здешних краёв одеяние, то за ненормально тонкие запястья, в которых этот человек держал самый обычный листок, поднесённый к бледным искусанным губам. Отчего-то хотелось запечатлеть этот безмятежный образ в памяти; образ, что слился с природой, стал одним целым с окружением и застыл средь леса, словно искусная статуя; словно незримый призрак прекрасного, но такого недосягаемого. Это был образ, которого хотелось коснуться, но до которого нельзя было дотянуться; образ, который мог в любой момент ускользнуть, словно завораживающий сон, и раствориться в умиротворённом вальсе золотистых листьев, словно пепел, развеивающийся по ветру.
Именно от этого странника исходила та чарующая мелодия — такая мягкая, словно белоснежное покрывало совсем не холодного снега; такая успокаивающая, словно ласка ветра на утёсе бескрайнего моря; такая сладостная, словно миг долгожданной свободы после столетий оков тёмной сырой комнаты. Мелодия, которая заставила потеряться где-то далеко и высоко, но которая спустя мгновение выдернула из мыслей своим неожиданным концом — таким закономерным, но таким горьким, ведь хотелось, чтобы это длилось целую вечность; хотелось, чтобы время замерло и больше никогда не возвращало свой ход.
Адепт украдкой разглядывал неизвестного, пытаясь зарисовать каждую деталь, коих было много — непозволительно много — но все они были такими важными и правильными, словно без них этот призрачный образ потерял бы своё очарование; словно исчез бы, будто его никогда не существовало. Он даже готов раствориться в пустоте, если такова будет плата за созерцание чего-то настолько прекрасного, но спустя пару секунд неожиданно заметил, как смертный смотрел, не отрываясь, прямо на него, будто с самого начала знал, что якша всё это время нагло подслушивал.
Но он не предпринимал попыток нападения.
Один раз взглянув, Алатус больше не мог разорвать зрительный контакт. Чужие глаза цвета алого заката, который раньше не ассоциировался ни с чем, кроме как с болью и страданиями, заставляли тонуть в их обаятельности, словно в лучах солнца в обычные мирные деньки без войны и прочих забот. Лишь на мгновение ему показалось, будто он утопал в море чужой крови, так часто снившейся ему в нескончаемых кошмарах, но все терзания прогнала чужая, но адресованная лишь ему одному улыбка — едва уловимая, но такая тёплая. Возможно, именно в тот момент в груди поселился маленький огонёк надежды, что согревал самые холодные частички его сгнившей души.
— Оу, ты уже проснулся? — слышит приятный на слух голос; такой спокойный с оттенками интереса. Вздрагивает, будто током ударило, отводит взгляд, ведь более не имеет права смотреть; вертится, стараясь скрыться за толстым стволом дерева, что всё равно бесполезно, ведь смертный знает о его присутствии. — Не переживай, ты в безопасности, — говорит так просто, без тени зла, без попытки обмануть, без желания причинить боль, отчего хочется слепо верить и идти следом до самого конца — пусть даже на верную гибель. — Те странные люди не решились нас преследовать, поэтому я смог спокойно уйти подальше от того места, кишащего всякой…
нечестью, — последнее слово выговаривает резко, с некой ненавистью, которая тут же растворяется, как и листья, унесённые ветром.
Недолгое молчание со стороны якши, теряющегося в противоречивом желании то ли остаться и безмолвно наблюдать, то ли уйти восвояси, дабы не лишить вселенную последнего лучика света, нарушается новым вопросом по ту сторону мира — такого светлого, но такого чужого; мира, где он задохнётся, потому что воздух слишком чистый для сгнивших лёгких:
— Как ты оказался в подобном месте, ещё и с такого рода ранами? — продолжает путешественник куда-то в пустоту.
Алатус машинально касается мест, где должны быть синяки от ушибов, царапины и ожоги, раны и отпечатки переломов, но вместо этого нащупывает лишь тугую белую ткань, пропитавшуюся осквернённой кровью. Отчего-то задерживает на ней взгляд в глупом неверии, ведь сходство между перевязкой одного из запястий странника и его собственных повреждений просто не укладывается в голове.
Якша предполагает, может, даже надеется, что этот человек — тот, кто вытащил, точнее, вырвал его из холодных объятий смерти и вечного покоя; тот, чьи намерения кажутся такими прозрачными, но оттого такими неясными; тот, чьи намерения выходят за грань его понимания. Пусть он и спас его, но…
стоит ли ему доверять? Что если это лишь сон, очередная галлюцинация или и вовсе те мерзкие голоса, стирающие грань между бессмысленной выдумкой и реальностью?
Смертный ничего больше не говорит, лишь начинает сокращать дистанцию, что понятно по приближающимся шагам — таким невесомым, словно сливающимся с неприметной мелодией леса. Но когда тот подходит чересчур уж близко, вторгается в мнимое укрытие и вновь заглядывает в золотистые глаза, якша моментально отстраняется — дичится, как запуганное животное, ведь насколько бы мирными не казались чужие действия, насколько бы чисты и невинны не казались чужие желания то ли помочь, то ли и вовсе спасти из его личного ада, он не мог просто так довериться; не мог, потому что боится привязаться, боится потерять, боится вновь причинить боль. И этот страх путами тянет на дно бездонного омута, где ему самое место.
— Не подходи! — рычит, пытаясь казаться грозным, пока сам интуитивно держит руки над головой, чтобы заблокировать удар, пусть это никогда не разрешалось; чтобы не получить очередную пощёчину, что стало слишком обыденно, или не потерять ещё парочку клочков волос, которые и так уже выпадают от одного только скрипучего голоса, что звучал в самой голове.
— Всё в порядке, я не собираюсь причинять тебе вред, — отвечает юноша так спокойно, словно и вовсе не заметил необъяснимой агрессии, но всё же более не приближается, остановившись в полутора метрах от адепта.
Якша снова окидывает чужака с ног до головы, подмечая тонкую шею и очаровательные черты лица. Вновь задерживает взгляд на алых омутах, но тут же отворачивается, не успев утонуть в них окончательно. Прячет глаза, наполненные чем-то доселе неизвестным, в попытках утаить странное чувство то ли от смертного, то ли самого себя.
С облегчением понимает, что на чужой, практически идеальной коже не виднеется не только шрамов, ожогов, синяков или чего-то ещё, что могло бы испортить эту нечеловеческую красоту, но и каких-либо следов заражения.
Значит — пронесло?
Поднимается аккуратно, но не потому что насторожен, не потому что боится спровоцировать нападение, а потому что боится напугать и потерять этот лучик света из виду; отходит на пару шагов назад, чуть пошатываясь, ведь ноги подкашиваются — не до конца ещё оправился. Рукой останавливает любые телодвижения незнакомца, который уже ринулся к нему, чтобы помочь в случае падения, как он уже делал это совсем недавно, вытаскивая из объятий того самого «ничего», которого так боятся все, кто смертен.
Где-то на обрыве боли и недоверия повисает неловкое молчание, разбавляемое лишь непринуждённым пением птичек и шуршанием живности в опавших листьях. Но вдруг чужеземец нарушает её, выдаёт что-то странное и неожиданное, такое неуместное и неловкое, продолжая при этом с неизвестной теплотой смотреть на самого ужасного демонического отпрыска, о котором слагают легенды; которого боятся, ведь он приносит только смерть — и ничего более:
— Кругом листва, а я как раз знаю подходящую мелодию… Хочешь послушать? — улыбается и выжидающе смотрит, переминаясь с ноги на ногу, будто ища подход или незаметную тропинку, ведущую в сумеречный лес мыслей, желаний и страданий
человека, о котором ничего не знает. — Просто… Я заметил, что твоей неспокойной душе подобное приносит некое умиротворение, — оправдывается, хоть это совсем не к месту, и прячет взгляд где-то в кронах деревьев, тихо смеясь собственным глупым словам, которые не были таковыми, но адепту было слишком сложно это признать. — Мне больно видеть, как твоё сердце мечется в поисках выхода…
Позволь мне помочь.
Замирает, ведь вновь не понимает беспорядка, происходящего в чужих мыслях; машет головой из стороны в сторону, но не потому что не хочет, а потому что противится странному чувству, приятно опаляющему грудь и щёки. Он не понимает, а, может, не хочет понять; хочет забыть, потому что боится прикасаться к чересчур яркому свету, который бескорыстно дарит этот неизвестный скиталец; свету, что слепит глаза, обжигает кожу и расковыривает только-только зажившие раны.
С чего бы тебе вообще помогать такому демону, как я?
— Кто ты? — наконец выговаривает якша неестественно хриплым голосом, ведь молчал слишком долго, не решаясь переступить порог между двумя мирами.
— Я — Каэдэхара Кадзуха, странствующий самурай, прибывший из Инадзумы.
Инадзума?.. Он что-то слышал об этой стране со сплетен обычных людей, но никогда не думал, что увидит кого-то из настолько далёких краёв. Тем более в такое-то время. В голове появляется всё больше и больше вопросов, которые Алатус не хочет озвучивать; не может, ведь это противоречит его убеждениям; его природе.
— Как твоё имя? — вновь нарушая тишину, спрашивает Кадзуха, вовсе не настаивая на ответе; кажется, даже не ожидая его. Лишь облокачивается на ствол могучего древа, что укрывает их от остального мира, и вновь отводит взгляд куда-то сквозь время и пространство, переставая блуждать по загадочному образу адепта в попытках то ли понять, то ли угадать его истинное происхождение.
— Алатус. Остальное тебе знать не обязательно, — отрезает якша, потому что привык быть грубым, чтобы не казаться слабым; чтобы не подпускать слишком близко.
— Что же, приятного познакомиться с тобой, Алатус, — отвечает странник, всё ещё улыбаясь и радуясь каким-то своим отвлечённым мыслям, за которыми адепт не успевает, как бы не гнался; за которыми может лишь наблюдать издалека. — Ах, да. У меня осталось немного еды, так что, если ты проголодался, то…
— Я не ем человеческую еду, — кривится и обрывает на полуслова, но не потому что его вправду тошнит от еды, приготовленной людьми, а потому что не хочет, чтобы Кадзуха тратил что-то столь важное на такое отребье, как он.
— Что значит «человеческую»? — голос по-прежнему спокоен, даже заинтересован, словно тот и не знает, с каким монстром сейчас разговаривает и кого пытается приласкать своими странными подачками.
— В прямом, — огрызается, чтобы не испытывали жалости; противится, чтобы не пытались помочь. — Я не человек.
— Тогда… кто же ты? — невозмутимо продолжает Кадзуха незамысловатый допрос, пока у якши в голове эхом вновь и вновь отдаются чужие слова, сводя с ума похлеще раздражающих голосов, которые сейчас покорно смолкли, позволяя в кои-то веки отдохнуть от нескончаемого напора бессмысленного бреда.
Кто он? — Алатус и сам не знал ответ на этот вопрос. Может, оружие, предназначенное для массовых убийств то ли зла, то ли добра — он не мог знать наверняка, ведь для него подобных понятий просто не существовало; может, адепт, призванный защищать людей от демонических отпрысков, а может он и сам уже давным-давно стал демоном, которым матери пугают непослушных детей, чтоб те не бегали в лес без присмотра.
— Слишком много вопросов, — нервно выдыхает якша и отворачивает голову просто, чтобы не видеть этого странного человека, что продолжает с невозмутимым лицом рассматривать текущие в далёкое путешествие облака.
Неосознанно Алатус смотрит туда же, вследствие чего видит, как солнце выходит из-за горизонта, символизируя окончание ночных страданий и начало нового дня.
— Уходи, — выдавливает якша, потому что любые другие слова застряли в горле. Он не знает, куда уходить; не знает куда бежать, потому что везде небезопасно. Но как бы мирно не было здесь, насколько бы безмятежным не казалось это место, в действительности же просто не существует даже клочка земли, где можно расслабиться и отдохнуть от вечных боли и проблем, страхов и ужасов войны.
— Не могу, — зевает Кадзуха в ответ то ли на мольбу, то ли на угрозу, меняясь на глазах — то ли расслабился, то ли у него в голове что-то щёлкнуло, как это обычно бывает у смертных. Теперь ведёт себя не лучше ребёнка, игнорирующего любые предостережения взрослых, думая, что сам всё прекрасно знает и сам со всем справится. — Здесь так уютно. Не место, а рай в перспективе нынешних событий.
— Ты умрёшь! — раздражённо рявкает Алатус, но Каэдэхара словно специально не воспринимает его слова всерьёз; лишь невинно хлопает глазками и потягивается, подставляя лицо неестественному ветру, что сопровождает его на протяжении всего жизненного пути.
— Не переживай, я могу за себя постоять, — смеётся, прикрывая рот рукой — слишком самоуверен для смертного, что каждый день ходит по тонкому льду жизни и смерти. Даже глаз дёргается.
Алатус тяжело выдыхает и ложится на примятую им же траву, прикрыв уставшие глаза и подставив лицо приятным лучами солнца, что только-только вознеслось на небосвод. Он остаётся на стороже и чувствует витающую в воздухе энергию анемо, отчего достоверность случайно замеченного глаза бога подтверждается.
—
Зачем ты спас меня? — бормочет куда-то в пустоту, но странник в ответ слишком оживляется для кого-то столь спокойного и умиротворённого, словно сам Бог одарил его своим вниманием и благословением.
— Ты же был на грани жизни и смерти, я просто не мог пройти мимо, — отвечает, даже не задумываясь, отчего сердце замирает, а мысли то ли бабочками, то ли тараканами бьются о стенки черепной коробки в приступе то ли истерики, то ли сумасшествия.
Может ли он поверить в такое простое оправдание? Ответ один — не может, но очень хочет. Хочет верить, что волновались и переживали; хочет верить, что о нём заботились, что уделяли внимания и дарили тепло. Хочет верить, что он хоть кем-то любим в этом одиноком и беспощадном мире, где подобные чувства лишь бремя, что карается ужаснейшим наказанием.
Вдох-выдох.
Он лишь немного подождёт и если всё будет спокойно, то просто уйдёт охотиться на демонов. Будет где-то неподалёку, чтобы в случае опасности прийти на помощь и вернуть должок. А сейчас… Сейчас он хочет немного отдохнуть, что не делал ни разу за последние сто лет монотонной жизни.
