«Умоляя явиться Азуру!»
Он возвращается только за полночь, чтобы убедиться в безопасности Кадзухи и хранить его покой до утра, защищая от разъярённых ночной мглой монстров и оберегая чужой чуткий сон, что может легко нарушиться от одного колыхания ветра. Идя по намеченной тропинке, он молится всем известным Богам, чтоб не увидеть ещё одно тело, корчащееся в адских муках, которые разъедают изнутри в прямом и переносном смысле. Когда подобное видение яркой картинкой всплывает перед глазами, он лишь жмурится и мотает головой, прогоняя ужасающие мысли и стараясь впервые размышлять более-менее оптимистично.
К счастью, вернувшись, он видит лишь мирно сопящего парня, чуть свернувшегося на импровизированной подстилке и видящего сладкие сны.
Сны…
Но не успевает Алатус осознать тревожные и предостерегающие мысли, как живот резко скручивает, словно после оглушающего удара топором одного из монстров. От невыносимой боли, что за пару жалких мгновений поглощает всё тело, якша неестественно сгибается в три погибели, будто из него экзорцисты злого духа изгоняли — по крайне мере, именно так это выглядит в бессмысленных людских постановках. Из горла вырывается жуткий и отвратительный кашель, сравнимый с болезненными хрипами заражённых, от которых сладко спящие птички взбудоражено слетают с веток голых деревьев.
Всё тело дрожит то ли от неожиданного страха перед собой, то ли от искушающего, сводящего с ума желания, которое сейчас легкодоступно настолько же, сколько невинные девушки, торгующие своим телом за кусок чёрствого хлеба.
Глаза цепляются за небольшое бесформенное облачко, слишком резко выделяющееся на фоне беззвёздного неба и непроглядного мрака леса. Оно манит своим одурманивающим запахом и слишком аппетитным видом, отчего по подбородку непроизвольно стекает слюна, как у голодной псины, готовой сожрать себе подобного, лишь бы не умереть. Конечно, Алатус мало чем от неё отличается, ведь сам ничего не ел уже около пяти дней, а силы с каждыми сутками уходят непозволительно быстро, при этом не имея никакого источника восстановления. Удивительно, что якша в принципе держится на ногах, хоть сейчас это далеко не так просто, как пару часов назад.
Валится на сухую землю с приглушённым грохотом, лицо искажается от порыва сожрать всё, что связано с виновником его животного голода. Он наблюдает за бледным безмятежным лицом, за тем, как равномерно вздымается чужая грудь; с какой лёгкостью смертному даётся каждый вдох, в то время как Алатус буквально задыхается от безумной жажды.
Хочется поддаться, на миг забыть обо всех установленных правилах и нормах, предать не только нового знакомого, но и себя самого просто, чтобы избавиться от усталости, что мучает день ото дня не хуже камеры пыток для особо провинившихся заключённых. Хочется схватить эту бесформенную субстанцию и поглотить, пока не почувствуешь насыщение; пока ничего не останется от чужой души и собственной человечности. Эти мысли пугают, но он беспомощен в их власти; беспомощен перед инстинктами выживания.
Казалось бы — нужно просто перерезать глотку, и Алатус сможет избавиться от мучающего неделями напролёт голода, но всё ещё здравые отголоски разума закатывают истерику, перекрикивают взбудораженные предстоящим кровавым зрелищем голоса и умоляют его остановиться. Противоречивые желания защитить и при этом убить, чтобы отведать невероятного лакомства, разрывают изнутри. Кровеносная система не выдерживает силы, с которой адепт сжимает черепную коробку в попытках сдержать выходящее из-под контроля тело.
Голоса кричат, что этот жалкий смертный ему никто, что если он поглотит его сны, мечты и душу, то в этом не будет ничего плохого; наоборот — хозяин похвалит его, может, даже признает и не врежет очередную пощёчину от одного только жалкого вида немощного
демона. Они шепчут самые изощрённые способы убийства, которые только существуют в этом несправедливом мире; подталкивают всё ближе и ближе к обрыву, спрыгнув с которого уже не будет пути назад. Останется лишь одна дорога — в ад.
Еле поднявшись на ноги, Алатус хотел было броситься бежать так далеко, пока силы не закончатся; пока он не сдохнет в каком-нибудь выжженном поле, ведь совсем скоро он может потерять контроль — буквально в любую минуту выйти из себя и уничтожить всё в радиусе сотни метров. Но вместо этого он, вопреки здравому смыслу и собственным всё ещё адекватным мыслям, накидывается на мирно спящего странника, который полностью беззащитен как во сне, так и наяву из-за своей доброты и наивности; нависает над ним как сущий ночной кошмар, что выполз из самых потаённых уголков подсознания; складывает собственные руки на чужом горле — хочет задушить. Сейчас ему под силу даже сломать ему шею одним неаккуратным движением, и эта мысль выбивает из колеи и заставляет нервно хихикать, переводя дыхание то на всхлипы, то на истерический смех.
— Алатус? — мычит всё ещё сонный Кадзуха, ещё не успевший осознать всю серьёзность происходящего. — Что ты-
— Молчать! — затыкает рот рукой и пригвождает чуть приподнятую голову к земле, отчего сонный и ничего непонимающий взгляд алых глаз моментально сменяется адской смесью страха, непонимания и дикой паники. Алатус держит мёртвой хваткой, не давая ни сказать, ни двинуться, ни даже вдохнуть. — Заткнись… Заткнись! Заткнись! Заткнись!!! ЗАТКНИСЬ!
Он рычит; вновь хватается за разваливающуюся на мелкие кусочки голову, давая Кадзухе глотнуть спасающего от мучительной смерти кислорода и ударяя рукой о землю рядом с чужим лицом, отчего поднимается пыль, что заставляет маленькие частички слёз выступать на краях золотисто-алых глаз, сузившихся до размера ярко-жёлтых точек. Якша жмурится, пока солёная жидкость стекает по впалым щекам к подбородку и каплями яда обжигает раздражённую кожу, заставляя кусать губы до крови и чувствовать тошнотворный привкус сгнившего металла. Они падают на ледяную из-за ночных перепадов температуры землю, на чужую одежду и лицо, на пепельные волосы, что прикрывают перепуганные глаза.
Он умоляет всех архонтов, чтобы ему хватило сил противиться себе; чтобы хватило сил сдержаться и дожить до утра, когда это прелестное создание уйдёт и перестанет вызывать эти отвратительные ощущения; когда он сгинет с глаз долой, и адепту не придётся мучиться с голодом или, если точнее, кровожадным желанием утолить его.
Алатус умоляет солнце поскорее взойти из-за горизонта отчаяннее, чем многие людишки, каждую ночь мучащиеся из-за миазмов и ожидающие солнечных лучей, как отклика последней надежды.
Каэдэхара кашляет от удушья, смотрит на нависшее над ним
существо с ужасом, с которым на него глядят беззащитные дети, когда он, следуя приказам, убивает их семьи прямо на глазах. Страх сковывает его, отчего Кадзуха не предпринимает попыток вырваться, будто он и вовсе ещё не проснулся.
Адепту знаком этот взгляд; взгляд, что кричит о ненависти и желании выжить. Он видит его каждый раз перед тем, как оборвать чью-то многострадальную и бессмысленную жизнь. И во всех случаях этот взгляд кричит лишь одно:
Чудовище…
Мозг не выдерживает, как и тело. Сам организм идёт наперекор разуму, то ли пытаясь спасти своего хозяина от голодной смерти, то ли уничтожить последнюю каплю человечности, отчего почва для адекватных мыслей начинает рушиться непозволительно быстро. Якшу рвёт изнутри душераздирающий крик то ли боли, то ли просьб о помощи; крик, который застрял в горле и не выходит наружу.
Трясёт головой, отшатывается так же резко, как от удара, и пятится назад, как можно дальше, отчего валится вниз, в ту самую пещеру, где проснулся сегодня утром, пока перед глазами все столетия проносятся. Чувства обостряются — боль жгучими иглами пронзает всё тело и отдаётся пульсацией то ли в конечностях, то ли в самой голове. Алатус чувствует, как с каждой секундой открываются всё новые и новые раны, что заживали так долго без стороннего вмешательства; раны, что напоминают о каждом убитом по своей и чужой воле существе.
Отползает назад, вглубь пещеры, до упора, пока не чувствует ледяную стену спиной. Вжимается в неё всем телом, пытаясь исчезнуть в самом дальнем уголке этого проклятого места и этого чёртового мира; в самом дальнем уголке собственного разума, где ещё тлеет что-то
человеческое.
Он был уверен, что Каэдэхара сбежит сразу же, как только появится возможность; как только Алатус выиграет время для спасения от себя же, ведь эта картина поистине ужасающая. Но вместо этого якша вновь слышит аккуратные, медленные, неуверенные и уже знакомые шаги, направляющиеся в его сторону. Ещё больше съёживается и жмётся в стену, чувствуя каждый камешек, каждую неровность на поверхности, кажущейся идеально гладкой. Прячет голову в коленях, лишь бы не видеть лунного света, символизирующего его демоническую сущность; лишь бы не видеть приближающегося к нему смертного; лишь бы не видеть ничего, пока не взойдёт солнце, что позволит расслабиться ещё хоть на пару мгновений.
Дикая ломка ломит кости, заставляет дрожать, как будто его вновь оставили на Драконьем хребте; мешает вдохнуть, будто его душат невидимые руки Хозяина, отчего немой ужас селится где-то глубоко в чёрством сердце, не давая тому биться в адекватном ритме.
— Эй… — чужой голос дрожит. И это добивает. Как бы Кадзуха не старался сделать его мягким в своей привычной манере — он всё равно не может скрыть трепетного страха, что будоражит абсолютно всё естество. Алатус чувствует, как с каждой секундой этот испепеляющий ужас становится всё сильнее; чувствует, как Каэдэхара на дрожащих ногах подходит к нему, оседает рядом и давит молчанием не хуже груза ответственности.
— Уходи, — шипит и отстраняется в надежде слиться с пустотой и исчезнуть, будто всего этого не было; просто не существовало.
Повисает молчание, в тишине которого может раствориться даже непроглядная темень его души. Алатус слышит мирно копошащегося хорька за пару километров отсюда, слышит задорные крики детей, играющих ночью то ли в прятки, то ли в догонялки; слышит взрослых, корчащихся в предсмертной агонии. А ещё он слышит вой демонов, так и ждущих якшу на поле боя. Но в этой тишине он не слышит чужих удаляющихся шагов. Зато отчётливо слышит сбивчивое дыхание в полуметре от себя. На секунду даже кажется, что он чувствует чужое бешеное сердцебиение, которое громче и быстрее, чем стук дождя об окна при сильном ливне.
— Прочь…
— Я не уйду, — сказал, как отрезал, твёрдо, словно ставя печать в невидимом контракте, что для Каэдэхары, казалось, совсем не характерно.
Алатус чувствует, как ломается мир вокруг, как трескается почва под ногами; как пропасть, всё ждущая, когда якша окунётся в её пустоту, чтобы поглотить и не отпускать никогда в жизни, разрастается всё больше и утягивает всё глубже, вызывая приступ неподдельного и ничем неоправданного ужаса.
— Я убью тебя, я убью тебя, я убью тебя… Твои сны, твои мечты, твои желания… Такие сладкие, я не могу устоять! Не могу… Почему? Почему ты не понимаешь?! Тебе нужно бежать… Бежать, пока я не-
Неожиданно его щеки нежно касается чужая ладонь, поднимая за подбородок и заставляя заглянуть прямо в алые омуты, отчего Алатус вздрагивает и теряется. Не успевает что-либо понять, извиниться, прокричать или просто отвернуться, как его притягивают непозволительно близко, но не чтобы запугать, ударить или вновь сказать какое он ничтожество, не заслуживающее жизни. Его затягивают в слегка опасливые, но такие крепкие, даже слегка удушливые объятия, отчего мозг в мгновение ока покидают абсолютно все мысли, которые до этого и так меркли на фоне животных инстинктов.
Он не верит, не может поверить в происходящую бессмыслицу, что ломает привычный уклад жизни, всё мироздание и представление о самом себе, оставляя адепта в пустом пространстве, где есть только он и всё ещё отчего-то дрожащий Каэдэхара. Даже сил сопротивляться не находит — так и стоит на коленях, вздрагивая от последствий нервного срыва.
А Кадзуха обнимает. Не причиняет боль, как другие люди; не прогоняет, как хладнокровные архонты; не избивает, как ужасающий одним только рёвом в самой голове тиран; не кричит в ужасе, как обычный проходяга, что ставит якшу наравне с гуляющей по закоулкам лесов смертью. Лишь обнимает; так ласково и непринуждённо; жмёт к себе и дарит тепло, что чуждо организму машины для убийств. Он гладит по волосам с нежностью матери, что наблюдает за безудержным угасанием своего ребёнка, но не хочет показывать трепетного страха перед пустотой, от которой не сбежать даже владельцу анемо глаза бога.
Эти действия заставляют то ли напрячься, то ли наоборот — расслабиться и раствориться в до жути приятных ощущениях, что мурашками пробегают по спине, отсчитывая позвонки вместе с чужими тонкими пальцами.
И Алатус действительно расслабляется; выравнивает дыхание, пока ледяной воздух заполняет разгорячённый организм; успокаивает неугомонное сердце, что бьётся в конвульсиях страха вперемешку с сумасшествием. Но он всё никак не решается ответить на объятия, которые чувствует впервые; в которых не находит подвоха, как бы не старался.
Ему впервые не больно от чужих прикосновений, впервые никто не бежит в ужасе при одном только намёке на его тёмную ауру; впервые кто-то заботится о нём безо всякой на то выгоды, без чёрствых намерений навредить или предать. Впервые он чувствует приятное тепло чужого дыхания, а не ледяные ладони, выдающие удары один за другим.
Весь яд сумасшедшего бреда бордового оттенка уходит из собственных глаз, оставляя лишь чистую золотую радужку, переполненную болью, обидой на всю жестокость этого мира и детским страхом, который не должен быть свойственен такому монстру, как он. Остаются лишь чистые невинные глаза, наполненные жгучими слезами, которые он не в силах сдерживать, ведь больно было слишком долго. Невыносимо долго.
А Кадзуха обнимает и прижимает к себе; прячет чужие глаза в собственном плече и аккуратно перебирает свалявшиеся в тугие узлы волосы, что по запутанности не уступают собственным мыслям и представлениям о морали. Он шепчет на ухо что-то такое доброе и спокойное; так тихо-тихо, словно неправильно подобранный тон разрушит эту мирную идиллию и мгновения доверия запуганного зверя, что лишь хочет тепла, ласки и заботы.
А якша правда доверяет, отчего жмётся в ответ. Поначалу резко и грубо, сжимая до боли и тихого несдержанного шипения с противоположной стороны, отчего пугается; хочет сбежать, как всегда сбегал от своих мыслей и внутренних терзаний, но Кадзуха не даёт; не отпускает; лишь продолжает шептать, что всё будет хорошо. И Алатус верит, потому что хочет верить; потому что ему больше не во что верить, ведь все надежды хотя бы на толику человечности растворились вместе с чужими сладкими снами в грязи ненависти к самому себе.
Но Кадзуха его не ненавидит. В это сложно поверить, но он верит; верит каждому слову, верит, как околдованный или одержимый, если не всё сразу. Верит и льнёт к чужой руке, что собирает горькие слёзы с щёк; верит и с смотрит в ярко-агатовые глаза с надеждой, что готова потухнуть с минуты на минуту. Верит и хочет продолжать верить.
И Кадзуха тоже верит ему. Улыбается и соглашается на весь тот несвязный бред, что бессознательно вылетает изо рта; смотрит с таким теплом, с каким солнце не греет в далёкой отсюда пустыне. Он становится его солнцем, которое не потухает; которое греет только его и которое только для него; под которым не придётся бороться за место под тёплыми лучами; которое не оставит тебя в отчаянии ночи сходить с ума, ведь тоже обещает быть рядом; обещает бороться с судьбой, которой дорожит слишком, чтобы противостоять.
Его слова неосознанно заставляют сердце биться чаще, но вовсе не из-за страха или одышки после бойни не на жизнь, а на смерть. Странное чувство приятным теплом отдаётся в груди, смягчает и лечит от въевшейся и уже укоренившейся в организме кармы, медленно сводящей с ума. Кадзуха дарует ему надежду на спасение, предлагает несколько мгновений свободы от собственных грехов, обязанностей и ночных кошмаров.
Но что Алатус может дать взамен? — он не знает. Но где-то глубоко внутри, пусть и неосознанно, он клянётся защищать его до конца своих дней.
…В голове витает ветер, но он не отяжеляет; не заставляет биться в попытках прогнать и заполнить образовавшуюся пустоту; не вызывает мнимого страха притаившейся за углом смерти. Лишь снимает невидимый груз и освобождает от незримых оков, позволяя впервые вдохнуть полной грудью.
…Алатус засыпает. Спокойно, без тревожащих душу кошмаров и навязчивых мыслей о собственной гибели с минуты на минуту. Засыпает с чувством безопасности, ведь в этих объятиях смерть не сможет достать его; не сможет, потому что тоже имеет сожаление и сострадание.
Закрывает глаза, больше не видя лунный свет, что способен подарить блаженное спокойствие, но при этом ужасно опасен, ведь именно в его тени скрываются все потаённые страхи живых существ.
—
Почему? — остаётся один единственный вопрос где-то на гране с бессознательным.
Противоречивые чувства просят разобраться, чтобы перестать отравлять измученный организм недосказанностью и непониманием. Он знает, что никогда не сможет понять смертных, но просто хочет убедиться, что это не его разыгравшееся воображение, не какой-то слишком реалистичный сон и не обычная галлюцинация; что Кадзуха сейчас здесь, рядом с ним, положил его голову на свои колени и призывает просто отдохнуть хотя бы пару мгновений.
—
Потому что люблю, — отвечает так просто, так непонятно, так незнакомо, но с таким теплом, что Алатус готов верить во что бы то ни было, потому что его впервые
полюбили; потому что впервые выбрали его; потому что он впервые уверен, что больше не один, что его больше не используют и не бросят; не будут проклинать и ненавидеть.
Он не понимает значения чужих слов, но понимает, что тоже готов любить Кадзуху до самого конца.
