Родились, чтобы их хоронили

«Словно в ямы с гнильцою, фиссуры».

      — Чёрт! — срывает голос, прорубая дорогу через непроходимые заросли шипов и собственных мыслей, которым ни конца, ни края. — Чёрт, чёрт, чёрт, чёрт, чёрт…       Адепт задыхается от одышки, ведь всё ещё не может стабилизировать дыхание после очередного выпада из реальности. Может быть, спустя мучительные метания в беспамятстве, паника и улеглась, но, будучи не в себе, якша забрёл в какие-то дебри этого проклятого леса, где нет ни единой живой души. Даже ветер, вечно сопровождающий его с того далёкого момента, как он получил свой глаз бога, сейчас стих, как и желание пережить сегодняшнюю ночь. Умереть здесь кажется проще, чем найти дорогу домой, ведь в этом месте нет ни просвета к ясному небу, ни даже возможности определить примерное направление, в котором следует двигаться, не говоря уже о незримой тропинке к заветному выходу.       Он не помнит, что произошло, когда сбежал в неизвестном для себя направлении, как какой-то раненый зверь, пытающийся выжить в непригодных для жизни условиях. Не помнит, сколько времени прошло с тех пор и что тогда делал, но смотря по многочисленным ссадины и синяки, вполне можно предположить, что адепт не пощадил ни одну преграду на своём пути. Эта мысль вызывает тяжесть в теле и даёт повод для очередного не самого приятного разговора с самим собой, который в конечном итоге приводит к одному и тому же результату.       Это ли не безумие?       Сил с каждым шагом становится так же мало, как и шансов выбраться из этой чащи, где спокойно, темно и непозволительно тихо. Настолько тихо, что постепенно эта тишина сводит с ума; давит, как что-то живое; что-то, что может задушить. Не самые приятные мысли становятся слишком громкими и оглушают, а сознание воссоздаёт жуткие образы среди крон деревьев и свисающих лиан. Только желание вновь услышать хоть что-то кроме голосов, вырисовывающих все эти кошмары в его голове, заставляет идти дальше, время от времени переходя на осторожный, слегка тревожный бег, ведь, пусть вокруг нет ни души, но что-то незримое, преследующее по пятам, а порой стоящее прямо за спиной, всё равно мешает окончательно в этом убедиться.       Алатус всё никак не может смириться с мыслью, что Кадзуха заражён; болеет и уже не первый день; скрывает, ведь знает, как на это реагирует якша; мучается в одиночестве по ночам, не понимая какого чёрта происходит, а может и вовсе ещё не знает о своей болезни, что проявляется далеко не сразу после заражения. Он старается успокаивать себя; убеждает, что сознание, всё ещё отвергающее возможность «счастья» у такого, как он, решило создать галлюцинацию, чтобы пощекотать и так нездоровые нервы. Он надеется, что это всего лишь шутка воображения, но в глубине души понимает, что это не может быть простым видением. Зато понимает, что причиной заражения с огромной вероятностью стал именно он. И эта мысль не даёт покоя, вертится в голове, как белка в колесе, и заставляет вспоминать всё больше и больше призрачных моментов, в которых он как-либо касался Каэдэхары; в которых они мирно обнимались и держались за руки, встречая рассвет после тяжёлой ночи.       Моментов, которых было непозволительно много.       Якша всё идёт в неизвестном направлении, поджав губы и опустив глаза в заросшую неизвестной сухой травой землю. Плетётся сквозь пелену неизвестности, рубит ветки, чтоб те глаза не выкололи, и продолжает дышать — все эти действия выполняются на автомате, где-то на уровне нечеловеческих инстинктов, ведь мозг слишком утомлён безрадостными мыслями, каждая из которых невыносимей другой.       В горле пересохло. Вновь появляется чувство голода, но вовсе не по бессмысленным человеческим душам. Нет. Он хочет вновь попробовать то странное блюдо, вновь ощутить этот сладостный привкус, эти приятные прикосновения чужих хрупких пальцев и вновь почувствовать то мимолётное счастье, происхождение которого останется для него загадкой даже после смерти.       Он просто вновь хочет увидеть радостную улыбку здорового и счастливого Кадзухи.       

— — —

             «Просыпается» Алатус только когда лучи солнца ослепляют, отчего тот морщится и прикрывает глаза руками. Он действительно выбрался из этого злополучного леса, в котором, как он думал, оставит последнии дни своей жизни, пока не сдохнет от жажды или голода. Хотя, такое существо, как он не может умереть от такого.       Он ведь не человек.       Мотает головой, разгоняя очередных тараканов по углам, и оглядывается, оценивая обстановку вокруг. Он добрался до ещё одного поля, вновь усыпанного белоснежными цветами поверх выжженной дотла почвы. Вновь видит трупы заражённых, от которых голова уже кругом идёт. Вновь чувствует странную пустоту то ли где-то в желудке, которому блевать уже просто нечем, то ли где-то на душе, в наличии которой он начинает сомневаться. В лице каждого мертвеца он на мгновение видит его и это пугает, заставляет сердце неосознанно биться чаще, а дыхание становиться чересчур уж быстрым, словно ещё пара секунд, и якша задохнётся от страха, сопровождающего подкрадывающийся нервный срыв.       В голове вновь кружится множество мыслей, но он снова вылавливает лишь одну единственную: нужно сжечь, чтобы никто не пострадал. Может, таким образом он просто хочет отвлечься, погрязнув в осточертевших рутинных обязанностях, а может, просто хочет искупить свой грех, стараясь спасти ещё пару жизней. Ещё пару тел. Ещё пару душ. Но он не смог уберечь одного единственного человека, который ему нужен, как кислород в составе яда, называемого воздухом.       Движения отточены до совершенства, ведь Алатус всегда использует один и тот же алгоритм, ставший каторгой и ритуалом искупления. Он даже не осознаёт, что делает; не вглядывается в искажённые болью лица, не думает об их тяжёлой судьбе; не смотрит на пол и возраст, ведь устал сочувствовать, устал думать об этом бессонными ночами, устал видеть это в нескончаемых кошмарах. Невозможно сочувствовать всем — это единственное, что он усвоил, как молитву на ночь, как нерушимое правило, как священные заповеди, что нарушаются слишком часто.       Он просто устал от всего: от боли и отчаяния, от голода и холода, от смертей и проклятий, от войн и бессмысленных убийств — устал даже от своего собственного существования, что априори было, есть и будет ошибкой дней, месяцев, лет и бесконечных веков.       

— — —

      Солнце заходит так же незаметно, как и заканчивается некий ритуал, называемый людьми «обрядом захоронения». Может, как-то по-другому, — Алатус не вникает в подобные вещи. В голове едким облаком застревает мысль, что Кадзухе рано или поздно придётся оказаться в подобной горе трупов, смешаться с кашей из плоти, крови, грязи и гноя, и быть сожжённым его собственными руками. Мысль, что Каэдэхаре придётся остаться забытым, как и большинству смертных во время Войны архонтов, заставляет что-то внутри разрываться от взгляда на горстку пепла, которую развеивает безмятежный ветер.       Ветер свободен.       Ему всегда хотелось бы развеяться по ветру и исчезнуть.       Но не это ли означает умереть?       Почему тогда он так желает того, чего боится до панических атак?       Якша никогда не найдёт ответ на эти вопросы.       Он не желает более оставаться здесь, отчего медленно разворачивается и уходит прочь с поля, где умерло слишком много забытых душ; где в будущем умрёт ещё больше, а может, и он сам когда-то окажется средь этих прекрасных мёртвых цветов.

— — —

      Ночь оседает на землю мёртвым туманом, окутывающим всё вокруг непроглядной пеленой, забираясь в душу и заставляя теряться в пространстве на подсознательном уровне. Мурашки холодным маршем пробегают с головы до пят от иногда проскальзывающего сравнения марева с неупокоенными душами умерших, что шепчут на ухо что-то такое протяжное и далёкое; что-то, что смешивается с общим гамом мыслей в паутине сознания. Скольких людей пустили по воде, загрязняя реки? Сколько полегло от рук богов и демонов, с которыми Алатус так рьяно сражается? Сколько смертных умерло от банальной нехватки съестного? Скольких убили их собственные соплеменники? — этих чисел явно никто не узнает, да и какой в них смысл, если умерших уже не вернуть? Адепт не думает об этом, ведь больше не в силах противиться судьбе и чужой воле; просто продолжает идти в неизвестном направлении с неизвестной целью, подобно животному, ждущему день своей скорой кончины.       Ветер завывает таинственные мелодии, истинное значение которых известно лишь ему одному, да и поёт он их исключительно для себя. Якше, погрязшему в пучине зла, боли и страха, всё равно не узнать истинный смысл этих тоскливых элегий о погибших и всё ещё живущих, что могут веселиться и плакать, бояться монстров под кроватью и улыбаться птичкам за окном; что пока ещё могут что-то чувствовать и что-то изменить в этой проклятой судьбе.       …Внешняя обстановка спокойна и безмятежна, но при этом холодна и одинока.              Впрочем, как и всегда.              Кажется, ничего не может перекрыть, уничтожить или избавить его от этой пустоты, что окутывает сознание невидимым полотном и огораживает от остального мира тяжёлой непроходимой завесой безумия, превратив демона в пустой звук; в такую же пустоту, которая захватила его воспоминания, сердце и душу, если, конечно, у такого существа, как он, есть что-то подобное. Что-то, что называется душой.       Сквозь эту пелену неосознанности, кажется, не может просочиться ни звука, ни какой-либо мысли, ни даже малейшего проблеска эмоций. Словно в момент адепт стал бесчувственной куклой, ожидающей дальнейших приказов и действий надменного кукловода.              Впрочем, как и всегда.              Алатус впал в глубокий, бесконечный, но такой спокойный сон. Это одиночество забирает последние светлые мысли и тёплые воспоминания; забирает все страхи и сомнения, оставляя лишь пустую оболочку, в которой он теряет ориентиры и ценности; теряет самого себя. Не это ли чувствуют якши, когда теряют рассудок и постепенно становятся лишь неконтролируемыми монстрами? — если так, то это не так плохо, как он думал, ведь даже сейчас эта мысль не вызывает тех злосчастных ощущений при борьбе за лишние пару дней жизни, которых бы вызвала, будь Алатус всё ещё в сознании.       

Кто это?..

      Вдруг адепт слышит отчётливый, но такой далёкий и приглушённый звук, который он, поначалу, принимает за завывание ветра или визги тех тварей, что обитают лишь в тени ночи и грязных подземельях. Но это было нечто другое. Надрывающийся голос где-то вдали до боли знаком, но потерявшееся в пустоте сознание не могло определить обладателя, а воспоминания были где-то слишком далеко — где-то, где он прятал их от самого себя. Он не мог заставить себя среагировать должным образом, ведь ранее слышал множество разных криков; отчаянных криков, полных нестерпимой боли и ужаса. Это слишком въевшийся в голову звук, чтобы он выделялся из бесформенного белого шума окружения, что вытеснил его мысли, разум и душу.              — Прошу, умоляю, помогите…              Скорее всего, это очередной бродяга, которого вышвырнули из дома свои же родственники из-за прогрессирующего заражения. Люди глупы. Или, возможно, просто пытаются выжить, спасая только себя любимых.       Ему никогда этого не понять.              — Хоть кто-нибудь…              Это не его проблема. Он не обязан помогать каждому встречному, не обязан заботится о них, не обязан поддерживать или сочувствовать. Ему запрещено. Запрещено быть близко. Ведь он не хочет, чтобы это — уже сложно вспомнить, что конкретно — вновь повторилось.              — Алатус!..       

Кто… Это?