«Собирали токсины на теле».
Названный лишь на мгновение замирает в оцепенении от страха, что перекрывает приток крови к конечностям, отрезает путь к кислороду и запрещает думать о чём-либо, кроме
него; кроме образа, что застывает в голове мёртвым пятном; кроме крика, что отдаётся ледяной тяжестью в груди — где-то в районе, куда часто ложится тёплая рука в попытках нащупать что-то
человеческое.
Не думая, ведь не может — не успевает подумать или хотя бы осознать собственные действия — срывается с места быстрее, чем если бы на него наступала смертельная опасность; быстрее, чем во время потери рассудка; быстрее, чем во время побега от разъярённого надзирателя, что запрещает уворачиваться от тяжёлых ударов. А всё потому что Алатус
знает этот голос; он
помнит, как
он ласкал слух, он слышит
его так отчётливо, словно
он находится совсем рядом, но при этом так далеко, что хочется биться в истерики, ведь якша не может определить точного местоположения из-за проклятого тумана в голове, что больше не усыпляет, не дарит лживый покой и безопасность. Сейчас адепт словно находится под водой, под толщей льда; тонет, проваливаясь всё глубже и глубже во всепоглощающую пустоту, что бережно закрывает глаза и уши ледяными ладонями, утягивая в неизвестность и лишая всевозможных чувств. Но сейчас он готов бороться даже с Богом, если таковой существует, ведь безжалостных архонтов, что проливают кровь невинных людей, он не может назвать Богами.
Невзирая на опасения, невзирая на страх и бессилие, посылая к чёрту вновь установившиеся границы в собственной голове, Алатус продолжает бежать на душераздирающие крики, от которых сердце обливается кровью и бьётся в ненормальном темпе, словно вот-вот остановится от чересчур высокого давления. Ему плевать на ветер, что быстрыми потоками оставляет ссадины на грубой коже, плевать на острые ветки деревьев, карябающие лицо с каждым разом всё ближе и ближе к глазам, намереваясь лишить адепта зрения; ему плевать, что будет с ним. Сейчас ему важен только
он; человек, который стал его солнцем, стал его светом; человек, который нуждается в помощи больше, чем когда-либо.
Алатус вновь видит знакомые деревья, помеченные им аккуратными рубцами за время, проведённое с Кадзухой, на случай, если якша не сможет вернуться обычным путём.
А он хочет вернуться. По этим меткам можно добраться до
их места, куда хочется возвращаться каждый раз после кровопролитных битв, каждый раз после невыносимых избиений и каждый раз после припадков вследствие уничтожения привычной реальности. Он идёт сквозь чащу, словно по незримой тропинке, каждый раз теряющейся среди деревьев; но якша слишком сильно желает дойти до конца и слишком сильно хочет вновь вернуться
домой, отчего находит её вновь и вновь.
Добирается до той самой поляны, на которой произошло слишком много всего плохого и хорошего. Не замечает Кадзуху в непроглядной темноте, отчего паника подступает к горлу, а сердце пропускает не один, не два и даже не три удара, выжидая то ли смерти, то ли иных решительных действий.
Якша слышит приглушённые всхлипы сквозь оглушающе громкий стук крови в ушах; идёт на звук, словно одичавший зверь, желающий сожрать очередную падаль то ли чтобы утолить голод, то ли окончить бессмысленные страдания. Но он не хочет убить.
Он хочет защитить.
Обходит многолетнее древо со стороны, цепляясь глазами за знакомый образ и ужасаясь тому, как тот вжимается спиной в шершавую древесину и рвёт траву вокруг себя, чтобы чем-то занять руки и не начать лезть под кожу, пытаясь вывернуть себя наизнанку и пытаясь избавиться от липкой чёрной субстанции, что тараканами собственных страхов расползается по телу. Кадзуха кусает губы до крови, перемешавшейся с чёрствым гноем; дерёт волосы, пытаясь заткнуть пронзительный звон в ушах, переходящий в резкий и нестерпимый свист, что перекрывает даже собственное дыхание. Он в панике бегает глазами из стороны в сторону, надеясь найти спасение или, хотя бы, свою собственную смерть, и задыхается от страха перед чем-то незримым, что видит только он; что могут увидеть только смертные, впервые встречающиеся с той, кто оправдает их негласный титул — но не сейчас, не сегодня, ведь душа не упокоится без страданий бренной оболочки.
Места заражения расчёсаны до ужасающего вида — некоторые участки кожи содраны до крови, если не до мяса, отчего гной начинает распространяться дальше по телу, вызывая всё новую и новую ломящую боль, сравнимую с переломом всех костей одновременно. И это чувство вызывает крик, срывающий голос и прогоняющий ворон, надменно следящих за людскими страданиями; крик, заставляющий застыть в оцепенении и молча наблюдать, когда надо действовать и как можно быстрее. От удушливого страха смерти чужое сердце отбивает бешеный, нездоровый ритм, от которого кровь циркулирует слишком быстро; настолько быстро, что перестаёт доставлять кислород в измученный своими собственными кошмарами мозг из-за того, что смертный не успевает, а порой и вовсе забывает вдыхать новую порцию воздуха. Слёзы разъедают и душат, застилая всё вокруг непроглядной пеленой и сливаясь с едким туманом, отчего паникующее сознание рисует обезоруживающую слепоту, от которой в глазах темнеет; от которой становится ещё больнее от обострения других чувств и ещё страшнее от ужасающих галлюцинаций, приобретающих тактильный характер.
Алатус понимает, что испытывает Кадзуха, ведь сам слишком часто наблюдает за подобными муками, слишком часто слышит разговоры безнадёжно больных; слишком часто ощущает что-то подобное на себе. Он видел и лёгкие начальные стадии, и тяжёлые конечные; видел горы трупов в устьях рек, которые уже никогда не очистятся от скверны, что заменила собой кислород в составе так важной для всего живого жидкости; видел пустоту в некогда живых глазах смертных, ставших ходячими трупами. Именно эта пустота заполняет его душу и поглощает всё вокруг, оставляя адепта наедине с тем, кто противен ему больше монстров и демонов, больше людей и архонтов, больше тирана и самого Бога — с самим собой.
Но сейчас он не один. И он не хочет потерять того, кто смог заполнить эту пустоту собой без каких-либо корыстных целей; он не готов терять того, кто согласился быть рядом по собственной воле.
Просто хочет защитить.
Якша кидается к напряжённому телу, пробивающемуся мелкой болезненной дрожью из-за нервного припадка, обнимает, пугаясь необъятного холода чужой кожи, и прижимает к себе, пытаясь заглянуть в чужие алые глаза и катастрофически боясь увидеть в них ту самую пугающую пустоту; боясь увидеть в них ненависть к своей натуре; боясь, что они больше не зажгутся ярким светом со спасительным восходом солнца.
Кадзуха в тот же миг вжимается в чужую грудь, мёртвой хваткой цепляется за чужое тело; мнёт одежду, словно Алатус — верёвка над непроглядной бесконечной пропастью, спасательный круг посреди бескрайнего океана; словно только он может помочь ему пережить эту боль; словно только он может прервать эти нескончаемые мучения. Только вот верёвка гнилая, а круг дырявый, ведь он более не может помочь ему; ведь Кадзуха уже умирает.
Каэдэхара впивается ногтями в чужую кожу, отчего якша морщится и тихо шипит, но виду не подаёт; лишь крепче обнимает, лишь вдыхает чужой приятный аромат и слегка поглаживает худые кисти рук, как бы извиняясь за всё, начиная своим поведением и заканчивая своим существованием. Собственная одежда моментально пропитывается чужими слезами, гноем и кровью, а дыхание перехватывает от ощущения чужой аритмии.
Но боль уходит на второй план, когда он аккуратно заглядывает под мокрую от пота и слёз чёлку и замечает невидящий взгляд, уставившийся в пустоту — куда-то сквозь время и пространство — и меркнувший в устрашающей тьме сумрачного леса. Он видит мольбу прекратить всё это, исчезнуть или умереть, захлебнуться кислородом или собственной кровью; мольбу оборвать его жизнь прежде, чем
они доберутся до него.
…У всех людей галлюцинации отличаются в зависимости от их потаённых страхов, но чем-то они всё-таки схожи… Будь то пауки размером со скалы в заоблачном пределе, или множество мелких существ непонятного происхождения, что заползают под кожу и разъедают органы; даже если это неизвестные чёрные тени, так и норовящие затянуть страдальца в его собственный кошмар наяву, ясно одно — все
они хотят причинить боль, напугать до сердечного приступа и сделать всё, чтобы жертва страдала в полной мере, ведь
они питаются их ужасом…
Алатус аккуратно прижимает Кадзуху ближе, одной рукой продолжая обнимать, а второй перебираясь на шелковистые волосы, спутавшиеся то ли от тщетных попыток искоренить тараканов в голове, то ли за неимением волшебного гребня из людских сказок. Успокаивающе поглаживает их, надеясь переключить отвратительную боль на более приятные ощущения, а самое главное — дать чувство безопасности и убедить Каэдэхару, что рядом с ним ему не стоит бояться кошмаров, являющихся всего лишь плодом его воображения. Это не избавит от боли, не убережёт от смертельной болезни и не остановит развитие вируса, но хоть как-то поможет справиться со страхом, так и норовящим захватить сознание всеми потаёнными ужасами.
— Тшш… Казу… Я здесь, я рядом. Я не дам тебя в обиду… — начинает так тихо и спокойно, скрывая дрожь в голосе, чтобы не испугать, не заставить бояться ещё сильнее; не дать засомневаться в себе, ведь ему страшно не меньше Каэдэхары
, — Сконцентрируйся на моём голосе, — ласково шепчет, продолжая перебирать спутанные волосы в попытках утешить; аккуратно прижимает ещё ближе, стараясь не задевать гнойные пятна, что могло бы повлечь за собой боль или убивающую всякий здравый смысл паранойю.
— Пожалуйста, хватит… — задыхаясь от страха и захлёбываясь в слезах, практически неслышно бормочет Каэдэхара, скорее всего, неосознанно, ведь в таком состоянии сложно не только сохранять ясность рассудка, но и не слететь с катушек в первую же ночь.
— Тебе не стоит бояться… Что бы тебе не угрожало, я обязательно защищу тебя… Рядом со мной ты в безопасности. Я больше не оставлю тебя одного, — последнюю фразу произносит тише, чем это в принципе возможно, говоря это прежде всего себе и на секунду упрекая за побег, ведь он прекрасно знал; знал, что будет происходить с Кадзухой и мог быть рядом чуть дольше, чем сейчас, не дав разыгравшейся болезни исказить реальность.
— Мне очень страшно… — давится кровью и болью, повторяет это бесчисленное количество раз, снова и снова, словно в бреду, пока страх вновь не встаёт горьким комом в горле, отчего выдавливать из себя какие-либо звуки становится так же невозможно, как и унять вселяющие ужас мысли.
Алатус лишь продолжает шептать что-то такое тихое, убаюкивающее и мягкое; что-то, что Каэдэхара даже не воспринимает, но ласковый тон помогает справиться со всеми мучениями, которые создаёт для себя отравленное гноем сознание. Якша продолжает защищать Кадзуху от его собственных страхов в попытках успокоить, вернуть в реальность и вновь показать мирные деньки после восхода солнца; скрывает невинную душу в своих объятиях, молясь, чтобы всё это поскорее закончилось не меньше больного.
Вдох — выдох.
Неожиданно в голову приходит странная идея, которой Алатус на инстинктах хочет придерживаться, ведь сейчас ничего другого он придумать просто не в состоянии. Будучи убеждённым, что по какой-то причине это может успокоить, отвлечь и
спасти, он слегка приподнимает смертно-бледное лицо, искажённое гримасой ужаса, и начинает покрывать кожу нежными поцелуями, вспоминая, как во время бешенства чужие ласки выдернули из лап собственного страха и помогли оправиться от шока. Вспоминая, как Кадзуха когда-то спас его из пучины безумия, в котором он мог разрушить всё вокруг себя и сделать слишком много ужасных вещей, что вряд ли бы простил себе в будущем.
Адепт целует разгорячённые щёки, собирает солёные слёзы в уголках глаз, аккуратно целует искусанные губы и напоминает смертному, что нужно дышать. Целует виски и лоб, спускается ниже к подбородку и вновь поднимается к носу и переносице. Целует впалые скулы, опаляя их горячим дыханием, которое тоже по-своему успокаивает, напоминает о тепле и защите. Перемещается на уши и тихо шепчет:
— Вдох — выдох. Пожалуйста, не забывай дышать.
Он собирает грязную кровь с оголённых участков шеи, зализывает гнойные рубцы, что оставляет неприятный, отвратительный привкус во рту, но он не обращает на это внимания. Целует острые ключицы, продолжая зарываться пальцами в чужие волосы и массировать кожу головы. И вновь по кругу, пока Кадзуха, наконец, не расслабляется и не обмякает в его объятиях, позволяя защищать себя, спасать от пожирающей внутренности боли и кошмаров, старательно вырисовываемых умирающим сознанием; позволяя себе раствориться в приятных ощущениях и сделать несколько аккуратных размеренных вдохов.
Вдох — выдох.
Страх уступает место нежным касаниям со стороны обычно грубого и холодного якши, который всеми силами старается сделать всё, чтобы смягчить мучения. Боль приглушается, и Каэдэхара утыкается в плечо, постепенно выравнивая дыхание и подстраивая сердцебиение под адепта, ведь именно он сейчас — единственный источник тепла. Единственное спасение.
Кадзуха всё ещё морщится и тихо стонет, всхлипывает и мелко дрожит; искусанные губы всё ещё кровоточат и явно не перестанут до восхода солнца; слёзы всё ещё падают на грубую кожу и впитываются в чужую одежду, а непозволительно быстро распространяющийся гной всё ещё доставляет жуткую боль. Но страх перед смертью и неизвестностью сейчас отступает и растворяется в бесконечных порывах нежности.
Только рядом с Алатусом, Кадзуха может позволить себе закрыть глаза и провалиться в поверхностный, беспокойный сон, который всё ещё будет полон кошмаров и ужасов, но даже если он вновь проснётся в холодном поту с оглушающим криком, даже если липкий ужас вновь накроет его с головой и даже если боль вновь станет невыносимой, то Каэдэхара знает, что Алатус будет рядом и защитит его;
спасёт даже ценой своей жизни.
