«Камни душ на осколки летели».
— Ты что… Вообще ничего не ешь? — возмущённо стонет Каэдэхара в ответ на очередное отнекивание с противоположной стороны, которая на тщетные попытки накормить лишь отрицательно качает головой и смотрит с таким презрением на сей шедевр кулинарного искусства, который только можно приготовить на костре в нынешних условиях, с каким не смотрел на самого чужеземца в первые дни их знакомства.
Вот они уже полчаса сидят друг напротив друга на невесть откуда взявшемся покрывале, играя в гляделки. Только вот, сколько бы не старался, Кадзуха всегда проигрывает, ведь адепт, кажется, вообще не моргает — и не понятно, нарочно или нет. И если Каэдэхара пытается вычислить, что «это» вообще ест — пока что, безуспешно — то адепт в очередной раз разглядывает завораживающие глаза невероятного красивого создания, которое в его мыслях сравнимо, разве что, с прекрасным ангелом из бредовых людских книжек.
Он готов вечно разглядывать чужой силуэт и правильные черты лица, аккуратно вырисовывая каждую мелочь в своей голове; он готов вдыхать чужой сладкий запах, пока не задохнётся или пока сердце не остановится, ведь ничего более не будет помехой; он готов вечно слушать тихий, словно ласковое пение ветра, голос человека, который только сегодня ночью беззаботно клялся, что любил, любит и будет любить чуть ли не до самой смерти. Различные мысли всё не покидали голову, но, казалось, он опьянён странным и доселе неизвестным чувством, которое Кадзуха описывал не менее странным словом —
«любить». Но как бы он не старался чуть ли не на пальцах разъяснить значение этого незаурядного человеческого термина, Алатус всё равно не мог до конца понять, что именно так приятно колит в груди от чужих слов и почему вечно становится так жарко от чужих прикосновений; не мог понять, что именно порой заставляет взлетать всего на пару мгновений, словно он вновь обрёл невидимые крылья, которые однажды были сломаны, а перья на них — ободраны.
— То, чем я питаюсь, тебя не касается, — кривится якша на всученный ему кусок сушёной рыбы, которой странник если не поклоняется, то которой при первой же возможности накормит и себя, и родителей, и детей, и внуков, и голодающих сироток, что шарахаются по подворотням то ли от монстров из детских сказок, то ли от той, кто этими монстрами прикидывается, пытаясь забрать их в мир иной.
На самом же деле, подсознательно Алатус всё ещё боится рассказать о собственных чудовищных чертах своему…
предмету обожания? Конечно, Каэдэхара уже видел один из самых чудовищных образов, которые не каждому писателю удастся создать, даже если тот будет обладать богатой фантазией и парочкой психических расстройств. Но разум всё ещё игнорирует этот факт, стараясь делать вид, будто всего этого не было; будто всё это лишь страшный сон, после которого просыпаешься в холодном поту и задыхаешься от скребущейся сухоты в горле.
Все события той ночи кажутся чем-то за гранью — таким далёким и ненастоящим, словно это и вовсе лишь ложные воспоминания, заменяющие реальные непозволительно быстро, отчего остаётся только прятать самое дорогое где-то по закоулкам памяти — там, где даже он сам их не найдёт. Особенно в них сложно поверить, когда перед тобой сидит путешественник, поедающий невинную рыбку с таким аппетитом, будто деликатес ест — не иначе. Кадзуха слишком спокоен для свидетеля той кошмарной ночи, о которой барды могли бы слагать элегии, а дети — страшилки, потому что гной до них ещё не добрался. И это вводит в заблуждение, заставляет задуматься — действительно ли произошедшее было реальностью. Подобные сомнения то ли успокаивают, позволяя сделать вид, что ничего в действительности не произошло, то ли пугают, ведь какой нормальный человек может так безмятежно вести себя рядом с неуправляемым демоном, которому чужд солнечный свет?
— Я правда не хочу, чтобы ты вновь будил меня посреди ночи из-за неожиданно проснувшегося голода, — мрачнеет Кадзуха, пока от его слов мурашки устраивают истерику где-то в подвале запертых им же чувств.
Адепт отводит взгляд и ложится на спину, предпочитая разглядывать белоснежные облачка, ведь после этих слов смотреть в глаза — настоящая пытка, жестокость которой переплюнет и голод, и холод и экзекуцию каждый вечер пятого дня недели. А ещё порой этот потускневший взгляд чем-то напоминает ему Хозяина, что заставляет сознание мрачнеть ещё больше, руша ту непринуждённую обстановку, в которой Алатус впервые смог забыться.
— Я поглощаю сны убитых мной людей и тем самым восстанавливаю жизненную энергию, — выдавливает якша, брезгливо сморщившись от отвращения к собственным словам, пока Кадзуха лишь заинтересовано сверлит взглядом
человека, что через раз выдаёт о себе важную информацию, которую, к тому же, приходится собирать по крупицам, как какому-нибудь детективу. — Я не хочу убивать людей и поглощать последнее, что от них осталось — их душу, — то ли оправдывается, то ли просто старается убедить в этом самого себя, ведь очень часто истинные мысли теряются в лабиринте ложных убеждений, — Это омерзительно.
— Но иначе ты начинаешь сходить с ума от голода, — говорит что-то такое очевидное, но почему-то от подобных слов становится безумно больно — даже в сердце покалывает, но далеко не приятно. — Безвыходная, однако, ситуация, — обречённо выдыхает Кадзуха и вновь роется на дне бездонной сумки, в которой помещается всё, начиная небольшой горсткой бесполезной моры и заканчивая книгой-на-все-случаи-жизни, которой можно и убить при желании.
— Всё равно ночью я буду уходить на охоту, поэтому тебе не стоит беспокоиться. «Это» был единичный случай, — быстро выговаривает якша, выделяя четвёртое с конца слово особой неприязнью.
Закрывает глаза, навострив чувства, чтобы в очередной раз убедиться в безопасности здешнего места; принюхивается, улавливая странный сладкий аромат, кажущийся отдалённо знакомым — таким манящим и притягательным, но при этом от него рефлекторно воротит.
Секунда раздумий позволяет за пару мгновений словить неописуемый шок, липкое чувство голода, животный ужас и паническую атаку. Инстинктивно отскакивает от Каэдэхары на безопасное расстояние и бешено оглядывается по сторонам, ища кого-то помимо их двоих или, хотя бы, просто источник запаха, что слишком уж напоминает злосчастные сны.
— Ты в порядке? — осторожно спрашивает Кадзуха, замерший в одной позе, как при чудаковатой детской игре, что больше походила на старинный обряд слетевшего с катушек культа, коих развелось в округе чересчур уж много.
Алатус окидывает скитальца немигающим взглядом, пока тот держит в руках очередное непонятное блюдо, после чего приходит неожиданное осознание, что именно от этого «нечто» исходит тот самый удушающий запах. Но лучше не становится. Не мог же обычный смертный приготовить человеческую еду из чужих сновидений?
— Что это? — с подозрением спрашивает адепт, сверля взглядом тарелку, на которой разместилось несколько кусочков нежно-бежевого оттенка.
— Это? Миндальный тофу… — немного растерявшись, выпаливает Каэдэхара, переводя взгляд то на заинтересовавшее Алатуса блюдо, то на него самого. — Хочешь попробовать?
— Не вызывает доверия, — отрезает якша и сглатывает, переминаясь с ноги на ногу, ведь вся уверенность покинула его ещё когда он не смог просто оставить смертного в этом мрачном лесу, освещённом слишком уж яркими воспоминаниями. Иногда даже счастливыми.
Противоречивые мысли не дают принять взвешенного решения, а голоса, отдалённо раздающиеся где-то на задворках сознания, всё продолжают напоминать снова и снова о его голодном срыве, будто у них резко совесть из мёртвых восстала, чтобы забрать с собой ещё кого-нибудь; например — здравый смысл.
И как долго это ещё будет продолжаться?
Алатус будто не о еде размышляет, а о плане по окончанию затянувшейся войны. Взвешивает все за и против, начиная тем, что она опять будет ему не по вкусу, и заканчивая мыслью, что, съев подобное, он умрёт мучительной смертью гниющего заживо. Тем временем Кадзуха поднимается и подходит своей привычной неслышной поступью к ушедшему в свои мысли якше, становясь всего в полуметре и протягивая зажатый в тонких деревянных палочках кусочек лакомства. Адепт в ответ лишь растерянно замирает, разглядывая предложенную еду минимум как орудие убийства, если не как самый настоящий яд. Переводит настороженный взгляд на заинтересованные алые глаза, так и упрашивающие съесть хотя бы кусочек, словно мать, умоляющая своё больное дитя принять всего один приём пищи, продлив адские мучения ещё на пару ночей.
Если бы можно было попросить подсказку или увидеть дальнейшее развитие событий, то Алатус ни секунды не думаю согласился бы даже душу дьяволу продать, но здесь и сейчас он лишь рычит и подаётся вперёд, наконец пробуя то, что так сильно напоминает ему сны. Немного прожёвывает, но, только распробовав вкус, вновь замирает в некоем смятении, ведь… «Это» даже слишком напоминает души когда-то убитых им людей не только по запаху и консистенции, но и по вкусу, хоть он и не совпадает с ним точь-в-точь.
Сглатывает и забывает дышать, понимая, что хочет ещё.
Кадзуха словно читает эту немую просьбу в золотых глазах, не способных устоять на месте, и молча протягивает белую, как и леденящий кровь снег на Драконьем хребте, тарелку с теми же палочками, присаживаясь неподалёку в тени раскидистых деревьев. Адепт следует чужому примеру, садясь в позе лотоса. Он всё ещё пребывает в изумлении от сходства еды не только с тем, что ему так жизненно необходимо, но и с тем, что он всеми силами старается избегать, ограничивая себя от любых контактов с живыми существами.
Секунда раздумий, и Алатус набрасывается на еду не хуже ворон на умерщвлённый труп, совсем забывая «наслаждаться» ею, как постоянно причитает Кадзуха, рассказывая почему же так важно в принципе питаться. Он съедает всё до последней крошки и, к его собственному удивлению, чувствует некое насыщение, которое никогда не чувствовал ранее, ведь в здравом рассудке поглощать сновидения он себе запрещал, а когда животный инстинкт убивать брал верх, он не чувствовал ничего, кроме желания растерзать всё живое в радиусе десятка километров.
— Вкусно… — мычит якша, но острый слух Каэдэхары улавливает даже это неразборчивое бормотание. Тот в ответ лишь довольно лыбиться, как змей искуситель; закидывает руки за голову и закрывает глаза в попытках провалиться в лёгкую дневную дрёму, пусть и прекрасно знает, что Алатус, открывший для себя мир сладостей и радостей, уж точно не позволит ему этого сделать. Сам же охотник на демонов, возвращаясь с облаков на землю, подскакивает, как ошпаренный, чем вновь пугает только-только успокоившегося странника. — Оно было отравлено?!
— Да с чего ты взял? Мне не зачем пытаться тебя травить! Когда же ты это поймёшь… — устало успокаивает адепта-параноика Кадзуха, отворачиваясь от него и растягиваясь на пушистом покрывале из травы и опавших листьев, будучи разочарованным, что его всё ещё подозревают в незримом заговоре. — Я же говорил —
я люблю тебя. Поэтому не хочу, чтобы ты умирал, — добавляет уже тише, почти шёпотом, что сливается с завораживающей песнью ветра в кронах деревьев.
Алатус не услышал этих слов, но всё же предпочёл не переспрашивать.
— Нет, Кадзуха, подожди, — спешит оправдаться якша и пододвигается ближе, надеясь убедиться, что странник не обижается на него всерьёз, — прости, я даже не думал… — осекается, ведь думал — был уверен и не верил, что всё может быть настолько просто; так и замер, всё не решаясь коснуться. — Мне правда понравилось…
Тишина оглушает, пока Алатус наблюдает и невольно засматривается на эту безмятежную картину: пепельные волосы скитальца мягко колышет лёгкий ветерок, вовсе не несущий с собой запах крови и опасности; неяркое солнце просвечивается сквозь листву, создавая на чистой белоснежной коже незамысловатые узоры, лишь изредка меняющие своё положение из-за потоков свежего воздуха; от самого парня веет спокойствием, которое якша ненароком улавливает и впитывает в себя, расслабляясь и притупляя бдительность. Именно это чувство он испытывал, когда впервые услышал мелодию чужестранца и именно это чувство вызывает трепет чего-то живого в толще мяса и костей, где-то в районе частенько сломанных рёбер.
Не это ли та самая свобода, о которой ты постоянно говоришь?
— Уснул что ли… — растерянно бормочет Алатус и тянется к путешественнику, намереваясь проверить свою догадку; но как только рука, бережно перебинтованная смертным совсем недавно, касается чужого плеча, Кадзуха резко вскакивает и бросается на якшу, но вовсе не с целью напугать, ударить или причинить какой-либо вред, как это может показаться на первый взгляд; неожиданно для адепта Каэдэхара льнёт к его груди, утыкается носом куда-то в шею, опаляя её слабым, почти неощутимым дыханием и сжимая в ещё одних крепких объятиях, полностью ограничивая в действиях не только из-за хватки, но и из-за шока.
Сердце словно оживает и напоминает о своём существовании, начиная биться чаще и чаще с каждой секундой; в голове образуется ветер, а мысли зацикливаются лишь на касаниях чужих нежных рук, лишь на чужом мирном дыхании, лишь на чужом спокойном сердцебиении. Казалось, будто в какой-то момент Алатус начинает слышать чужие мысли, но как бы он не старался разобрать их — всё безуспешно, ведь мозг совсем отказывается функционировать. Якша так и застыл в одной позе, боясь пошевелиться, оттолкнуть или нарушить эти мгновения сладкого блаженства.
Не хочется отстраняться.
Хочется быть ближе.
Осмелившись, якша, едва касаясь хрупкого тела
любимого человека, и приобнимает того в ответ, утопая в странных, но до дрожи приятных ощущениях, которые, казалось, он не должен испытывать, ведь это противоречит устоям природы, высказывающей свои протесты в не щадящих никого явлениях. Кадзуха лишь жмётся ближе, сжимая ткань грязной рваной одежды, словно говоря:
«Всё в порядке» и
«Не бойся меня». Алатус слышит эти слова, слышит его мягкий умиротворённый голос, сравнимый с прекрасными ангельскими пениями, которые ему пару раз доводилось наблюдать. Он эхом отдаётся в голове и заполняет собой всё пространство, успокаивая, словно щебетание рассветных птиц после очередной смертельной бойни, из которой он, к счастью, вышел победителем. Он рушит стены и рамки, в которые всегда вгоняет себя адепт, оставляя лишь пустоту, но не ту, что пожирает изнутри, как поглощающий многострадальные жизни гной, а приятную, сравнимую с той, которую он испытал, когда впервые уснул без страха за дальнейшую судьбу. Но даже если бы было страшно до желания выцарапать себе кожу, не позволяющую навязчивым мыслям покинуть голову, то эту пустоту Каэдэхара любезно бы заполнил собой, позволяя расслабиться.
Позволяя не бояться.
Сбивчивое дыхание, наконец, выравнивается, пока сердце подстраивается под ритм прижимающегося к нему смертного, а тело обмякает в чужих нежных и таких родных объятьях, словно знакомы они уже очень давно, но никак не могли дотронуться друг до друга — слишком далеко, слишком невозможно,
слишком противоречиво. Он неосознанно вырисовывает незамысловатые узоры на спине, огибая выпирающие лопатки и невесомо очерчивая линию позвоночника, стараясь сохранить каждую деталь колющим теплом на кончиках пальцев, словно Кадзуха в любой момент мог просто сломаться, исчезнуть и развеяться по ветру в небытие, жаждущем забрать у него последнее, что дарит редкое чувство, название которого он слышал, но которому никогда не придавал должного значения. Обретённый им свет, дарящий то неописуемое тепло, — это действительно приятно до головокружения и действительно сводит с ума не хуже страха смерти. А ещё это действительно
реально.
Сейчас якша лишь блаженно прикрывает глаза, впервые за долгое время блестящие живым огнём, позволяя себе минутную слабость перед очарованием скитальца, что совершенно неожиданно появился в его жизни, перевернул всё с ног на голову, уничтожил всевозможные представления о мире и, наконец, увидев самые ужасные стороны адепта, которые он старался скрывать даже от самого себя
, остался рядом.
Ветер легко играет с тёмно-бирюзовыми волосами, пока якша вдыхает невозможно приятный аромат осеннего клёна и бескрайнего моря, что за время путешествий осел на мягких пепельных волосах. Мир вокруг замер, позволяя насладиться этими сладостными ощущениями так называемого счастья, кажущегося таким далёким, но на самом деле находящимся так близко, что порой поверить сложно.
Кадзуха трётся носом о шею и ключицы, прося то ли ласки, то ли обычного присутствия в его жизни. Чужие действия умиляют, вызывают улыбку на вечно хмуром лице, которую Каэдэхара так жаждет увидеть, но которую сейчас пропускает
по своей собственной воле. Только с ним Алатус может впервые почувствовать
свободу от кармы, своих грехов и ломящих спину обязанностей; свободу от голосов и навязчивых мыслей.
Но как бы не хотелось продлить эти умиротворённые мгновения, якша открывает глаза, желая вновь утонуть в чарующих, ненормально красных, но уже успевших полюбиться омутах, заодно узнав, чего тот всё-таки хочет и так настойчиво просит. Но вместо этого взор цепляется за чужой загривок, в обычное время скрытый густыми пепельными волосами.
Спустя пару секунд неверия взгляд темнеет, в один момент, наполняясь страхом и неконтролируемой яростью, смешанной с крадущей весь кислород в этом чёртовом лесу паникой, постепенно накрывающей с головой, как вечно неутихающий шторм в бескрайнем море; как сносящий всё на своём пути буран посреди поля боя; как затуманивающая рассудок пустота после
убийства очередной невинной души. Адепт резко разрывает такие тёплые и уютные объятия, которые, как ему казалось, невозможно разорвать по собственной воле; отстраняется, пока мысли лихорадочно ищут оправдание происходящему, но не находят ничего лучше, как начать винить своего хозяина, создавая противное липкое ощущение, отравляющее кровь незримым токсином, тем самым разрушая весь организм с бешеной скоростью. Каэдэхара кидает на вновь взбесившегося адепта встревоженный взгляд, в котором параллельно читается явное замешательство и просьба объяснить ситуацию, что, впрочем, неудивительно.
— Твоя шея… — лишь удаётся выдавить из себя, как протяжный звон в ушах заполняет пространство вокруг и отрывает от реальности, давая понять, что насмешливые голоса решили напомнить о себе в самый неподходящий момент, ведь… Слишком долго он пробыл в мире счастливых грёз; пора бы вновь возвращаться в жестокую своей несправедливостью реальность.
Ты знал, чем всё это обернётся.
Знал, что тебе запрещено быть настолько близко.
Знал, и всё равно нарушил правила.
Ты убил его.
Ты во всём виноват.
Чудовище.
Алатус впадает в бешенство, увидев, как Кадзуха вновь хочет приблизиться к нему, коснуться его отвратительного тела и каким-то образом затронуть его гнойную душу. Ему больно видеть то, что мёртвым пятном застыло в сознании; отвратительно от себя и своей эгоистичности, что затуманила рассудок и спряталась за таким очаровательным, но при этом чудовищным словом
«любовь». Сердце сжимается в груди от страха перед будущем — от страха за чужую жизнь — но здравый рассудок, уже не являющийся таковым и находящийся где-то на грани между «адекватностью» и «полным безумием», обрабатывает первую попавшуюся мысль, которая заполняет собой всё просто, чтобы адепт не сошёл с ума от ужаса перед судьбой:
Нужно бежать. Как можно быстрее и как можно дальше.
Слёзы текут безостановочным потоком, который он не контролирует; горячие слёзы, обжигающие лицо, разрывающие глотку и вызывающие безумную жажду, но вовсе не в воде, а в грёбанном решении всех проблем по щелчку пальцев. Перед глазами застыло одно единственное видение, рушащее всевозможную красочность жизни и всякие отчаянные надежды на лучшее: чёрное, как смоль, пятно, слишком сильно контрастирующее с чужой, вечно бледной кожей и сливающееся с множеством мелких рубцов, откуда сочится отравляющий и тело, и душу, отвратительный не только видом, но и самим своим существованием
гной.
