Родились, чтобы их хоронили

      «Выжигая ресницы и брови».

      …В дрожь бросает от одной только мысли, что с каждым днём он всё ближе к окончательному исчезновению в том самом «ничего», которое следует по пятам, наступая на оголённые участки души и побуждая к необдуманным действиям; «ничего», поглощающее любые мысли, заставляющее думать только о нём и боятся только неизвестности, живущей в этом непроглядном бескрайнем пространстве. «Ничего», где не будет никого, кроме него; где он сможет пойти куда угодно и делать всё, что только в голову взбредёт. Звучит неплохо до тех пор, пока от осознания неизбежного одиночества не начнёшь лезть на невидимые, придуманные тобой же стены маленькой, давящей и до невозможности пустой комнатки без выхода и входа как такового, где даже в наличии пустоты не сложно усомниться. Не заметишь, как от нервов начнёшь сгрызать кожу вместе с мясом, ломать пальцы и причинять себе телесный вред, просто чтобы убедиться, что тело всё ещё способно что-то чувствовать; что ты всё ещё жив. Пусть подсознательно ты абсолютно и точно уверен, что это невозможно, но мозг не может с этим смириться, отрицая это так же рьяно, как инстинкты человека борются за жизнь.       Вскоре начнёшь сходить с ума от ритмичных стуков собственного сердца, напоминающих чужие шаги, отчего некое чувство чужого присутствия одновременно и радует из-за временного исчезновения проклятого одиночества, и пугает, ведь кроме глухих ударов, сводящих с ума так же, как с этим справляются капли воды из протекающих труб в изолированной от всего остального мира комнате, там нет ничего. Абсолютно ничего.       Не выдерживаешь самообмана, лишая себя слуха и зрения, чтобы не видеть и не слышать «ничего», так и норовящее прочитать твои мысли, дать надежду, а после жестоко отобрать её, пока ты не сойдёшь с ума, если этого до сих пор не произошло. В конце концов, лишаешь себя всевозможных тактильный ощущений, стараясь представить, словно этого места и вовсе никогда не существовало, а после происходит то, чего ты так боишься — ты сливаешься с этой пустотой, становишься частью заветного «ничего» и забываешь всё. Абсолютно всё. И это пугает до панических атак и желания забиться в самый потаённый уголок живого мира, где «ничего» тебя не достанет. Но…       Разве от этого можно просто так спастись?..       — Кадзуха, — чужой твёрдый голос заставляет испуганно вздрогнуть, но при этом спасает из заточения насквозь прогнивших мыслей, возвращая в реальность, что впервые кажется раем по сравнению с перспективой будущего, в светлости которого окликнутый уже давно не уверен.       — Аа… Прости, ты что-то сказал? — нервно улыбается Каэдэхара, почёсывая затылок и жмурясь от колющей боли на кончиках пальцев — много нервничает, отчего от идеально ровных ногтей даже корня не остаётся.       — Смотри, — коротко бросает Алатус и опускает холодные глаза себе на колени, где красуется небрежный венок полевых цветов с поочерёдно вплетёнными ярко-алыми соцветиями, что уже завтра засохнут вместе с предполагаемым получателем подарка. — Тебе нравится? — ответ один, и он положительный.       Кадзуха смотрит на сие чудо с нескрываемым изумлением не только из-за внезапности столь милого подарка, но и из-за закрадывающихся сомнений не только в чёткости таких дорогих воспоминаний, которые ему суждено хранить в гордом одиночестве, но и в понимании человека, что сидит напротив.       — Я никогда не говорил тебе, что мне нравятся цветы, — растерянно бормочет скиталец, не в силах оторвать глаз от цветочной проволоки, что лишь на секунду напоминает удавку из подручных материалов.       Якша в ответ лишь пожимает плечами, не понимая, почему Кадзуху подобное смущает.       — Разве смертные не любят что-то столь бесполезное? — спрашивает тот, поднимая венок к солнцу, что уже как три часа покинуло зенит и стремится уступить место своей сестрице Луне. В его голосе нет ни капли пренебрежения, ни тени издёвки — лишь чистое замешательство ребёнка, которому впервые сказали, что не все семьи живут так же мирно, счастливо и в достатке.       И Алатус был бы прав, если бы Кадзуха не опустил местоимение «эти» по отношению к прекрасным кровоцветам, поле которых в этом регионе он видел лишь единожды и видеть более не хотел, ведь открывающаяся панорама в подобных аномальных местах поистине ужасающая.       Смотря на то, с какой надеждой ребёнка якша пялится на него, ронин лишь тепло улыбается, поддаваясь приятному ветру воспоминаний, который он хранит в своём сердце, но никогда не выпустит наружу — слишком опасно, слишком рискованно, слишком страшно. Но страшно не от ужаса перед неминуемой смертью, а перед будущим без того, кто опять ворчит из-за странностей человеческих и непредсказуемости чужих эмоций. А ведь они даже для владельца остаются где-то за гранью понимания — что же в таком случае делать другому человеку?       — Ты хоть помнишь, когда научился подобному? — смеётся Каэдэхара и подаётся чуть вперёд в ответ на односложное «наклонись», лишь на секунду теряясь в лесу золотистых грёз, где ему вернули и эмоции, и страхи, и надежды, и смысл жить дальше. Но этой секунды было достаточно, чтобы сморозить что-то такое, что легко выбьет почву из-под ног и разорвёт цепи на хлипкой двери, которую окрестили затёршейся табличкой «не открывать».       Якша замирает с цветочной короной над головой принцессы, что должна была оставаться неприкосновенной, но у заточившего её демона были явно другие планы. А Кадзуха тем временем таит дыхание, слыша перекличку птиц где-то за горизонтом и крики тех, кто утром уже не проснётся.       — Нет, — честно отвечает Алатус, ведь врать не обучен, а вопросы задавать не привык. Если сказали, значит сделал, если спросили значит ответил — так уж он устроен. — Не помню, — прячет своеобразную тиару в пепельных волосах и смущённо отводит взгляд в сторону, пока Кадзуха уже третью молитву вспоминает, ведь в действенности первых двух не уверен.       А молится он за то, чтобы Алатус и впредь этого не вспоминал.       И не понятно — высшие силы услышали его или судьба решила оставить в покое, но адепт лишь устраивается на чужих коленях, словно нет места мягче и безопаснее, и расслабленно прикрывает глаза, то ли пропуская мимо ушей, то ли просто принимая все странности смертного, которых уж точно больше и сожалений, и страданий, и смертей.       Время не стоит на месте даже когда очень хочется его остановиться, но сейчас всё вокруг замирает, и Кадзухе открывается такая безмятежная, но такая гнетущая картина нескончаемого одиночества, отчего кого-то столь дорого, но кого-то такого далёкого хочется обнять и не отпускать даже под страхом темноты коробки собственного разума.       В любом случае, Каэдэхара лишь давит дурацкую улыбку и вдыхает чужой аромат, пока это возможно, ведь сейчас его не боятся; ведь сейчас его всё ещё помнят. Он не знает, что будет после, и будет ли оно вообще, но предпочитает жить здесь и сейчас, пока так пугающее будущее прячется среди деревьев и безэмоционально наблюдает за очередной жертвой несчастного случая под названием жизнь.

— — —

      Дневной сон кажется единственным спасением для истощённого организма после бессонных ночей, отчего в дрёму клонит при любом удобном случае; особенно когда чувство безопасности укутывает тёплым пледом, а её источник лежит прямо перед тобой и мирно сопит, ведь усталость ему всё-таки свойственна, а устаёт он уж точно не меньше.       Кажется, ничего не может нарушить мирную идиллию двух влюблённых, о которых пишут в книжках для детей, чтоб те в любовь и добро верили, и в незатейливых романах для тех, кто ещё в чувствах не разобрался, а уже хотят счастливого конца, где по традиции все умирают в один день — когда книга ставится на полку ко всем прочим. Но раз уж на то пошло, то где же тогда их «долго и счастливо», о котором матери рассказывают перед сном, мотивируя ждать его и лишний раз из дома не выходить, ведь правда глаза режет, а счастье в неведение?       Но возможен ли для них тот самый хороший финал, где счастье перестанет быть чем-то таким далёким и недосягаемым, а смерть наконец оставит их грешные души в покое? Или же…       Их жизнь просто оборвётся, как и все остальные, ведь судьба потеряться среди бесчисленных дат и имён является единственной истиной?       …Кадзуха резко мотает головой, переставая перебирать спутанные пряди волос, слишком сильно напоминающих хвою из-за цвета и приятной жёсткости, отчего их обладатель начинает ластится к бледной ладони словно кот, которого недогладили. Смотря на него, все навязчивые мысли покидают голову и растворяются в небытие, которого он так старательно избегает, а на лице расцветает улыбка, которую даже безэмоциональный старец местной деревушки сдержать не сможет.       — Чего бы ты хотел? — беззаботно спрашивает Кадзуха, продолжая разглядывать чужие черты лица, которые кроме как с несдерживаемым обожанием более не ассоциируется.       Каэдэхара правда хочет сделать хоть что-то для человека, который вернул ему волю к жизни, подарил надежду, когда её существование априори было невозможным, и показал путь к солнцу. Он правда хотел сделать хоть что-то для того, кто позволил любить себя и эгоистично просить любви в ответ; того, кто позволил быть рядом; того, кто убедил не боятся ни будущего, ни смерти, ни одиночества. Для того, кто грубо привёл его в чувства и заставил понять, почему тот всё ещё живёт.

Если не знаешь, зачем ты дышишь, то дыши ради других, пока не задохнёшься.

      Кадзуха продолжает смотреть на лежащего подле него якшу, что сонно крутит головой, обращая на него свой взгляд золотистых глаз, которые некоторые купцы сравнили бы с обесцененной в нынешние времена морой, а дети — со звёздами, слишком редко выходящими из плена грозовых туч.       — Чего бы хотел? — недоумевая, переспрашивает якша твёрдым голосом, к которому скиталец привык слишком быстро и к которому привязался слишком рано, отчего даже возможность очередной утраты становится новой причиной его чересчур реальных ночных кошмаров.       Путешественник в ответ лишь едва кивает.       — Я всегда хотел увидеть мир без войны, — после молчаливого раздумья выдыхает Алатус, отводя взгляд в сторону, в которой Каэдэхара провожает взглядом утопающее за горизонтом солнце. Закат был одним из немногих очаровательных элементов его жизни, завораживая своим свечением ещё совсем юного мальчика. Но сколько бы стихов он ему не посвящал и сколько бы не играл незамысловатых мелодий собственного авторства, он всё равно никогда не мог передать всё то восхищение, которое вызывало, казалось бы, закономерное событие. Только, сейчас это лишь предупреждение, светящееся ядрёно-красным на темнеющем небосводе созвездий и облаков; сейчас алые глаза наливаются кровью ужаса и безысходности, а не обворожительным сиянием детского восторга и мнимого счастья, — хотел бы быть свободным.       — Свобода идёт бок о бок с одиночеством… — неосознанно бормочет Кадзуха, вздрагивает и чуть сильнее сжимает взъерошенные волосы, переводя взгляд на небо, скрывающееся за густой кроной деревьев, что с помощью теней вырисовывают чудные узоры на сухой траве и его собственном лице.       Какой-либо реакции на его слова не следует.             

«Казу, уходи…»

             Лишь на мгновение перед глазами всплывает чужая улыбка, навсегда оставшаяся тлеющим осадком на дне его умирающего сердца. Лишь на мгновение его оглушает хриплый голос, сказавший то, чего он до безумия боялся на протяжении всей своей жизни. Он чувствует, как мелко дрожит, не в силах отвести глаз от чего-то несуществующего, что уловил взгляд в обычном пейзаже, и теперь пугает его, словно несчастного зверька перед лицом кровожадного хищника. Он не моргает, будучи уверенным на подсознательном уровне, что если закроет глаза, то больше никогда их не откроет. Поджимает губы. Якша напрягся, но молчит, то ли давая Каэдэхаре время самому справиться с угрозой его жизни и психике, то ли просто пытаясь предугадать его действия, чтобы в случае непредвиденной ситуации помочь, ведь с каждой ночью Кадзуха всё более и более непредсказуем.       А ещё с каждой ночью он всё ближе и ближе к неизбежной смерти…             

«Я обречён…»

— — —

«Закрывая глаза пятаками».

      …В тот день ливень разошёлся сильнее обычного. Тьма сливалась с лесом и непроглядной завесой дождя, от шума которого не было слышно даже собственного дыхания, напоминающего, что они всё ещё живы, а раз так, то должны продержаться как можно дольше. Демонов напало непозволительно много, оглушая путников своим яростным воем бешеных псин, готовых сожрать не только добычу, но и своих сородичей. У изгнанников не было варианта, кроме как развернуться и бежать, пока эти твари не отстанут или пока скитальцы не найдут укрытие, где переждут нападение и злосчастное природное явление. Или пока не потеряют сознание…       Но он не мог бежать.       Кашель разрывал глотку в попытках выудить отравляющие организм токсины, но вместо этого на размокшую землю капали лишь омерзительные сгустки крови, темнее, чем демоны; чем сама тьма, так и норовящая затянуть их в свои объятия, разорвать многолетнюю связь и уничтожить каждого по одиночке. Ноги не держали, а руки, слабо сжимающие клинок, предательски дрожали то ли от страха, то ли от ненормального истощения. Болезнь напоминала о себе чувством, словно он горел заживо; она вызывала панику и потерю в пространстве, отчего липкая беспомощность заставляла ненавидеть себя всё больше и больше с каждой секундой. Мозг уже не был способен оставаться в сознании, путая мысли, которые и без этого беспорядочно вылетали изо рта во время ночных бредней.       Но главное и самое страшное — он более не мог защитить того, кто был ему дорог; того, кто пошёл за ним, несмотря ни на что, и того, кто не бросает его сейчас в, казалось бы, безвыходной ситуации.              — Ты — идиот!              …Кадзуха не мог прикоснуться к нему, хотя последний месяц это желание пестрело на задворках сознания особенно ярко, словно у него тактильный голод, который был сильнее, чем естественный; словно одно единственное прикосновение к нему помогло бы сделать невозможное возможным. Словно всего пару секунд тёплых и до боли родных объятий могли сделать его счастливым на всю оставшуюся жизнь, которая в данный момент могла оборваться в любую секунду.       Каждую мучительную ночь, начиная с их побега, его друг — Томо — необратимо умирал у него на глазах, когда как Каэдэхара не мог ничего сделать. Лекарства не помогали; ни одна живая душа не знала, возможно ли как-то хотя бы приостановить развитие этой мерзкой дряни. В последнее время еды стало не хватать даже при условии, что один из странников наотрез отказывался пропихивать в себя хоть что-то съедобные. Как не погляди, ситуация паршивая.       Но при этом каждую ночь Томо продолжал повторять, что всё будет хорошо, лёжа на сухой траве и сплетая маленькие огоньки на небе в созвездия, ведь им негде было переночевать — заражённых гнали отовсюду, где есть разумные люди, мозг и плоть которых пропитаны неконтролируемым ужасом перед чёрными, словно уголь пятнами, которые на ранних стадиях проявления похожи не более, чем на мелкие и характерные для многих гематомы. Но это было другое и намного более страшное, чем обычные синяки, полученные во время многочисленных тренировок.       Всех, подобно ему, также изгоняли и из их деревни — ради всеобщей безопасности. Некоторых убивали на месте, если заражение начинало стремительно прогрессировать — чтоб не мучились. Томо это прекрасно знал, видел собственными глазами и пару раз убивал сам под крики взрослых, слетевших с катушек от страха перед бывшим соплеменником; точнее не перед ним, а перед тем, что преждевременно присвоило себе его жизнь. После подобного он не мог нормально есть и спать, практически не выходил из небольшого домика, принадлежащего его семьи, отдавая себя на растерзание собственным противоречивым мыслям. И в такие дни рядом с ним был только он — Кадзуха, старающийся отвлечь его от невыносимых кошмаров, сжирающих в прямом и переносном смысле.       Осознав своё положение заражённого, помощи просить было не у кого, ведь в тот же день даже семья отказалась от него, выставила за порог и уже была готова поднять панику, звать палачей или без колебаний убить своего собственного сына, если того потребует ситуация или инстинкт самосохранения. И так бы и произошло, если бы Томо не договорился уйти раньше, чем о произошедшем кто-либо узнает, пообещав больше не появляться в этой деревне и навсегда оставить свой единственный дом. Только вот, Каэдэхара вновь не позволил остаться в одиночестве, последовав за ним, тем самым осознанно подписав для себя смертельный приговор вечного изгоя.              — Ты умрёшь!              …Кадзуха упорно игнорировал все оклики и мольбы друга вместе с ломящим чувством усталости по всему телу. Сколько они на ногах? День? Два? Неделю? Он уже давно потерял ненужный счёт времени.       И так же упорно Томо запрещал Кадзухе подходить слишком близко, прикасаться к нему или к его вещам, и вовсе не из-за соблюдения личных границ, а ради безопасности последнего дорого человека, важность которого всегда стояла для умирающего на первом месте. Они даже дали этому чёртовому правилу название — «Дистанция», которая установилась между ними, когда Каэдэхара увязался за Томо и наотрез отказался возвращаться домой, где было всё.       Всё, кроме так желанной им свободы.       В любом случае, было то импульсивное решение привязанность, юношеской глупостью, жалостью, что ему была не свойственна, эгоизмом, который он так в себе презирал, или чем-то иным — в тот день перестало быть важным.       

      «Мой дом там, где ты».

             …Между ними всегда была необычная, почти братская связь, ведь они вместе с самого детства: жили по соседству, семьи дружили, вместе встречали большинство праздников, вместе играли, росли, обучались и тренировались, всегда вместе проходили через трудности, поддерживая друг друга во всевозможных ситуациях. Они вместе жили в страхе, взаперти забора, что безуспешно защищал их от атак жутких монстров, которыми пугали местных деток по ночам. Да и друзей это развлечение в своё время тоже не обошло стороной. Только вот, тогда они уже были обязаны биться с этими отродьями не на жизнь, а на смерть, ведь иного выхода им попросту не предоставили.        Долгое время они не знали мир «по ту сторону ограды», но многое о нём слышали. Слышали о мерзопакостных тварях, разъярённых богах, головорезах и других вселяющих неконтролируемый ужас существ; о смертельных эпидемиях, их последствиях и горах трупов невинных людей; о выжженных пустошах, земля которых усыпана остатками пепла и пропитана кровью до такой степени, что из неё вырастают цветы ненормально-алого оттенка, якобы увековечивая место прошедшей бойни; слышали о давно забытых и брошенных руинах целых населённых пунктов, в сравнении с которыми их затхлая деревушка даже не ставилась. Но также они слышали о завораживающих своим изяществом и красотой животных, каких не встретишь во всём Тейвате; слышали о «других звёздах», не тех, что они каждую ночь наблюдали с крыш скромных деревенских домиков; слышали о прекраснейших пейзажах, открывающихся с утопающих в таких далёких облаках гор; слышали об огромных городах, где даже в условиях кровопролитной войны продолжала течь жизнь. И это то, что привлекало их, несмотря на опасность.       Однажды Кадзуха заявил, что хотел бы свободно странствовать по миру, познакомиться с новыми людьми, коих за всю жизнь он встречал от силы раза два-три, исследовать каждый уголок безграничной вселенной и просто наслаждаться жизнью, следуя за ветром, за которым он никогда не мог угнаться.       И пусть он и не сказал, но подсознательно Кадзуха всегда хотел, чтобы Томо отправился с ним. Его друг знал об этом. Он слишком хорошо его знал, но порой всё равно не мог понять бесов в его голове, которые по ночам писали романтические стихи, а днём практиковали боевые искусства, делая его уже в юном возрасте одним из самых выдающихся самураев в деревне.       «Свобода идёт бок о бок с одиночеством», — серьёзно отвечал Томо на его очередные философские размышления под звёздным небосводом, которые были слишком далеки и таинственны для его приземлённого разума. Но, скорее всего, Кадзуха не воспринимал его слова всерьёз, если вовсе не пропускал мимо ушей, будучи поглощённым беспрерывным потоком мечтательных мыслей.              — Просто беги! Ты же знаешь, что не можешь им противостоять…              — Ты же знаешь, что я не могу просто так тебя оставить! — прошипел Каэдэхара, с трудом отбив очередную атаку, под напором которой прослуживший ему верой и правдой клинок мог с лёгкостью сломаться пополам, как делило небо устрашающая вспышка молнии, являющаяся единственным возможным проблеском света помимо сверкающих кровавым огнём глаз отвратительных существ, жаждущих крови и ужаса невинных жертв, у которых нет шанса ни отбиться, ни спастись бегством.       Всё вокруг мелькало, словно в покадровой съёмке, вновь и вновь освещаясь ослепительно-ярким светом и погружая всё вокруг во мрак, закрадывающийся в душу вместе с неописуемым ужасом, совсем нехарактерным для вечно спокойного и хладнокровного во время битв Каэдэхары.       Он выдохся после тридцати минут непрерывного боя из-за голода и отсутствия сна, пока демоны всё не отступали. Сердце билось чаще стуков дождя, собираясь пробить грудную клетку насквозь, словно проклятый топор очередного жуткого существа, оставляющий рубящие следы на вязкой смеси грязи, песка, пепла и гноящейся крови. Дышать было невозможно оттого, что душно и ужасно страшно, а уворачиваться от смертельных ударов уже было чем-то выходящим за рамки его возможностей. Но он всё ещё мог стоять на ногах.       А вот Томо не мог. И Кадзуха это знал. Но он был не в силах помочь ему убежать, ведь тот слишком рьяно запрещал ему не просто приближаться, а даже думать о чём-то подобном. Это он тоже знал. Поэтому не было иного выхода, кроме как дать отпор исчадиям бездны и их общему ночному кошмару, вследствие которого они либо умрут, либо…

      «До рассвета осталось совсем немного…»

             …Бойня не кончалось, а монстров, сбегающихся на запах чужой крови, было всё больше и больше. Попытки отразить атаку были так же бесполезны, как если бы они старались убежать, не имея ног. Тем временем ливень продолжал усиливаться, скрывая из виду всё вокруг, и бить по ушам ритмичным стуком, сводящим с ума так же, как с этим справлялся злосчастный гром, что словно насмехался над их ничтожностью; гром, что оглушал, отрывая от реальности и не давая ни шанса услышать чужой испуганный выкрик.       — Кадзуха!.. — лишь услышал названный прежде чем, обернувшись на родной голос, на лицо и одежду брызнуло что-то густое и горячее, сопровождаясь режущим воздух звуком, от которого кровь стынет в жилах, а коленки подкашиваются, заставляя обессиленно осесть на землю и застыть, словно статуя.       Мир остановился, когда над Каэдэхарой нависла фигура с торчащим из груди лезвием огромных размеров, которое явно не мог поднять обычный человек.       Ужас и неверие сковали тело, прервали дыхание, остановили бешеное сердцебиение и окончательно выгнали все беспорядочные мысли, когда в свете очередной вспышке молнии пришло осознание, что эта фигура — не одно из демонических отродий, не предсмертная галлюцинации и даже не какой-то случайный человек. В горле встал ком, губы задрожали, а глаза перебегали с детали на деталь, пытаясь зацепиться за изъян, отыскать неправильность, ложь в жестокий реальности, повод сказать, что всё происходящее — неправда, ошибка, сон, самый обычный кошмар. На впалые щёки начала капать чужая кровь перемешиваясь со слезами, по́том и до дрожи холодной дождевой водой. Тело обмякло, пока руки больше не могли держать клинок, но он этого не ощущал; не замечал так же, как и приближающихся в темноте существ, что были готовы воспользоваться его секундной заминкой и благосклонно подарить ему ту же судьбу смертника.       — По… жалуйста… Б-беги…       Он не знал, что делать дальше; он не знал уже абсолютно ничего, продолжая сидеть на земле и пилить взглядом дрожащее в предсмертных судорогах тело, свалившееся замертво на землю, как только разъярённое чудовище рывком выдернуло проклятый топор из гниющей плоти, чтобы замахнуться для нового удара. Под ноги упал еле светящийся во мгле глаз бога, которым он сам был обделён. Его хозяин значил для выжившего слишком много. Непозволительно много. Он был для него словно воздух, словно земля под ногами; словно так желаемая им свобода.       Недолго думая, Кадзуха схватил угасающее воспоминание о чужой жизни и бросился бежать. Неизвестно куда — это неважно — главное подальше; главное бежать, не останавливаться и выжить, ведь иначе жертва стала бы напрасной, как и его жизнь, потерявшая всякий смысл в какое-то жалкое мгновение.       Оторвавшись от монстров, которые сейчас были увлечены вовсе не им, а разлагающимся ещё будучи при жизни трупом, Кадзуха выбежал в поле, бескрайнее и пустое, сравнимое с испытываемыми им чувствами после улёгшегося адреналина. Потерянность и невыносимая пустота заполнили собой всё вплоть до небес и других миров, ведь сейчас не важно абсолютно ничего. Даже сама жизнь потеряла смысл, оставив лишь всё никак не выходящий из головы кадр искажённого болью лица, принадлежавшего человеку, которого он ценил больше всего и которого вряд ли вновь когда-нибудь увидит.       Вернее, более никогда не увидит.       Поднял лицо к затянутому тучами небу, надеясь найти спасение, объяснение и смысл жить дальше, но даже то лишь прятало в безмолвии драгоценные звёзды, среди которых, скорее всего, появилась ещё одна — маленькая и незаметная, но такая родная и навсегда потерянная.       Нервная система не выдержала, эмоций одновременно было слишком много и не существовало вовсе; они переливались через край и опустошали истощённый организм, забирая смысл, цель и надежду. Забирая его душу. Было больно; очень больно где-то в районе груди; где-то там, где он схватился за одежду и сжал ладони до хруста костей и побеления костяшек, не ощущая физическую боль, ведь что-то незримой перебивало её, делая каждый вдох невыносимым и заглушая всё вокруг так же, как душераздирающий крик был заглушён очередным грохотом смертельной вспышки яркого света, что более не нёс с собой спасения и мнимого счастья.

— — —

             — Казу, ты в порядке?.. — вырывает его из некой апатии и грёз беспамятства встревоженный голос, для которого не характерна та обеспокоенность, что чувствуется в односложной речи, дыхании и даже в словно осязаемых мыслях. Но от чужого прикосновения к собственным запястьям становится легче на душе, не так больно, как казалось всего пару секунд назад, когда он выпал из реальности и поддался тревожным воспоминаниям.       Мир плывёт перед глазами то ли из-за осевшего серым облаком тумана, в котором вполне может почудиться если не призрак, то что-то отдалённо его напоминающее, то ли из-за обжигающих осунувшиеся щёки слёз, ставших уже слишком привычными, чтобы Кадзуха обращал на них должное внимание.       Лес тонет в сумерках, сознание всё ещё не может оправиться от наплывших штормом воспоминаний, словно наяву показывающих вновь и вновь тот ужасающий момент, гласящий о начале его скитаний по миру. Тянущая боль постепенно нарастает, поглощает и вновь окунает в пучину безумия и непереносимого страха, оповещая о начале новой ночи.       Может быть, последней.       Кадзуха не знает, было сокращение его имени галлюцинацией или Алатус сделал это намеренно, проявив некий жест привязанности или, может, так называемой нежности. Сейчас он в принципе не думает о чём-то подобном, а после и вовсе посчитает это всего лишь обычным сном, ведь совсем скоро он уже не сможет отличать выдумку от действительности, на что, вероятно, якша и надеется.       Сейчас, под тихий стук накрапывающего дождя, Каэдэхара слышит лишь знакомые фразы, произносимые приятным мягким голосом, который он более никогда не услышит по собственной вине.