Волчье солнце

Летний лагерь «Хэкеттс Куори»

2016 год

Пайпер всегда догадывалась, что сестра часто ее обманывает. Водит за нос, как сказала бы бабуля. С детства между ними пролегла пропасть из трусости Энни, и Пайпер всегда казалось, что они никогда не приблизятся друг к другу из-за этого. Сестра считала ее дурочкой, думала, что она в десять лет до сих пор верит в Санту. Или в двенадцать не понимает, что папа ушел жить к той блондинке с завитыми кудрями, которая сидела однажды в его машине. Но Пайпер кивала, чтобы не рушить и без того хрупкую сестру. Энни думала, что Пайпер никогда не сбегала на эту злосчастную ярмарку. А она сбегала. И бывала на гадании у ведьмы, и ела сладкую вату бесплатно за красивые глаза. Стреляла в тире, потому что задумчивый черноглазый мужик оплатил ей билетик, когда она похлопала глазками. А ещё она знала Сайласа. Видела его тонкую, как шелк, кожу, касалась её. И видела его бесцветные грустные глаза. Ночью он был бодрее, чем днем, придвигался ближе к прутьям, не боялся, что его мама будет ругаться. Ночью она пропадала в лесу. Они болтали обо всем на свете, хоть ей иногда и сложно давалось разобрать его слова. Сайлас вроде как был цыганом, но родился в этом лесу. Только жители Норт-Килл этого не знали. И никто не знал. Он доверился ей, даже позволил потрогать волосы. Они были грязными, но такими белыми, что Пайпер все равно понравилось трогать их. Она бы хотела провести все лето рядом с его клеткой. Дрейк скоро отошел на второй план. Он не был блондином, не был высоким и таинственным. Не был иностранцем. Иногда она видела неприятную кучерявую девочку и ее братца, они донимали Сайласа, вопили рядом с ним и ругались. Пайпер знала, как он не любит громкие звуки, и поэтому ненавидела их обоих. Энни она иногда тоже ненавидела за то, что та вечно мнется в стороне, ни на что не решаясь. Но любила она сестру все же больше. А вранье ее начала уважать, назначив его проявлением сестринской заботы. Она чувствовала, что Сайлас необычный. Он не такой, как все, и это не просто романтичный оборот. Он скалился иногда, когда пытался улыбнуться, и действительно становился похож на волка. Но сколько бы она не спрашивала, он никогда не отвечал, что с ним, почему он заперт. Пайпер решила, что он тоже показывает любовь враньем. И полюбила его в ответ. И испугалась, что, когда лето кончится, они расстанутся навсегда. Она пришла к нему снова с горсткой конфет и бутербродом с обеда. Пересчет после тихого часа еще не скоро, так что девочка смогла выбраться к нему незаметно. День сегодня был особенно жарким, почти невыносимым, и Пайпер принесла и воду. Она знала, что старая Элиза поит сына только по утрам, чтобы к ночи он был изможден. — Сайлас, здравствуй. Это я. Как ты? — она протянула руку сквозь клетку. Мальчик лениво шевельнулся на ее голос, повел носом. Захрипел. Узнал, значит. — Па-пер, — протянул он. Ему тяжело давались некоторые звуки, и она уже давно привыкла. — Я принесла тебе воды. И покушать. Не знаю, любишь ли ты бекон. Держи. Он жадно пил из бутылки, и девочка не могла насмотреться на то, как дергается его кадык на тонкой шее, как по голой груди стекают неаккуратные капли. Когда он напился, то снова вернулся к ней. — Твои красивые волосы, — через прутья он пригладил косу. — Я видел… сегодня такие. Пайпер задумчиво провела по волосам. Шоколадные, густые. Она не встречала других таких в лагере. Кроме… — Наверное моя сестра снова приходила сюда. — Се-стра, — протянул он. — Твоя сестра. — Да, старшая. Она тоже хорошая, тебе бы понравилась, — вдруг ее кольнула ревность. — Но я лучше. Намного. Правда. Сайлас улыбнулся. Его вытянутое лицо смешно сморщилось, а глаза совсем исчезли. — Да. Лучше, — на это Пайпер покраснела, уставившись на свои ноги. — Расскажи мне… что-нибудь, — Сайлас всегда просил историй, и скоро Пайпер с грусть и некой злостью к самой себе поняла, что очень скучная. Все ее истории были про школу или про поездки с мамой и сестрой. Тогда она быстро начала выдавать чужие приключения за свои, а иногда и пересказывала книги, которые помнила. Истории из книг нравились Сайласу больше остальных, и остаток их сегодняшнего времени она потратила на пересказ Щелкунчика, только с некоторыми оговорками. Сайлас не отличал правду от вымысла, потому что не знал, что реально, а что нет. Это иногда пугало её, но и одновременно радовало. Они врали друг другу, но это вранье роднило их, а значит, она все делает верно. — Избавила… от проклятия? — мальчик наклонил голову как любопытная птица. Он, не мигая, уставился на неё, и где-то в глубине души Пайпер поняла, что допустила промах. Но признаться сейчас — оказаться врушкой, все равно что проиграть. Опозориться. Перед Сайласом! — Да! — выдала она. — А что? — Ма-ма говорит… что на мне… проклятие. Я проклят. «Только тем, что родился у неё, садистки», — однако вслух лишь сказала: — Не может быть. Кто же тебя проклял? — Мой отец. Он был… пропо-вед-ником. — Сайлас с трудом выговорил слово. Его бескровные бледные щеки покраснели. — Он обижал тебя? — девочка прильнула к клетке. Сайлас и не подумал отстраниться, крепко задумавшись. — Не помню. Его загрызли. — Как печально, — ахнула она. Они смотрели друг на друга в упор, их носы почти касались друг друга. Однако если Пайпер пыхтела от предвкушения, то Сайлас лишь с любопытством разглядывал ее. Она порывисто чмокнула его в щеку и неловко не удержалась за прутья, рухнув вниз. Мальчик тихо хихикнул. А она боялась поднять голову и увидеть издевку, но с удивлением разглядела на его лице лишь улыбку. Тоже посмеялась, скорее, чтоб не терять лицо, и скоро попрощалась. Ей нужно было вернуться к тому времени, как все проснуться. Девочка хотела чмокнуть его и на прощание, но не решилась. Мальчик-волк тоскливо и напряженно смотрел ей вслед, гадая, сможет ли она снять проклятие и с него. Она вернулась через пару дней, но Сайлас больше не хотел историй. Мальчика охватило странное возбуждение, и когда Пайпер пришла рано утром, он метался в своей клетке. Это было необычно, его будто била дрожь. Он и слова пытался сложить, рассказать ей что-то, но младшая Гловер никак не могла его понять. В конце концов, она почувствовала злость и раздражение и ушла намного быстрее, чем рассчитывала. А потом весь день корила себя за это. Вдруг Сайлас больше не станет с ней разговаривать? Вдруг он ее разлюбит? Вечером она пришла снова. Пришлось наврать вожатым в три короба и поссориться с сестрой, но она справилась. — О, а я все боялась, что не увижу тебя до закрытия ярмарки, — елейным голосом пропела Элиза. У Пайпер кровь отхлынула от лица, она не заметила старуху, что страшной тенью пряталась за углом. Сайлас был там же в клетке, но выглядел несчастным и мрачным. — Здравствуйте. — Здравствуй, ты девочка Хэкетт? Пайпер запнулась, не понимая, о чём она говорит. А потом сообразила, что та, наверное, говорит о лагере. — Наверно, — протянула она. — Я из «Хэкеттс Куори». Пайпер Гловер. Очень приятно познакомиться. Старуха долго молчала в ответ, сверля ее пустым взглядом. Ее старческие губы все время подергивались, глаза бегали. Наконец, она снова улыбнулась. — Да, и мне. Сайлас много рассказывал о тебе, — мальчик-волк на этих словах вздрогнул и забился поглубже в угол. — Прошу, приходи завтра ко мне. Хочу тебе погадать, — она протянула свои костлявые руки, но Пайпер не двинулась с места. — Даже не знаю… завтра лагерь закрывается. Мне еще нужно собрать вещи. — Наш цирк тоже уезжает, — ведьма повернулась к сыну. — Надолго. Еще одна причина увидеться напоследок, — старуха нырнула в карманы своего балохонистого платья, нарыла там что-то и протянула Пайпер. Пальцы ее едва могли удержать тонкую картонку, карту «Жрица», и девочке вдруг стало жаль старуху. Та помрет не сегодня-завтра, и Сайлас останется один. Нет! Она обязательно найдет его, когда ведьма умрет. Юная Гловер как под гипнозом потянулась за картой. — Оберег от несчастий, — протянула ведьма. Пайпер видела лишь краснощекую женщину, сидящую на троне. И яркий тяжелый крест на ее тонкой шее. В тот же миг ей самой, признаться, на плечи будто рухнул неподъемный груз.