На той стороне

— Томиока-сан, ты, что, от меня прячешься?.. Звонкий мелодичный голос, раздавшийся за спиной Столпа Воды, заставил воронов, затаившихся в кроне деревьев, встрепенуться, гулко каркнуть. Томиока едва слышно выдохнул. — Я собирался порыбачить. Доума подсел рядом, бросив короткий взгляд на скромные рыбацкие принадлежности Столпа Воды. Доума прекрасно помнил, что начал он свои поиски Томиоки-сана именно с этого места. С этого пустующего, но очень живописного места. Еще полчаса назад присутствие Гию здесь ощущалось едва-едва, будто Столп Воды очень не хотел, чтобы его обнаружили. Но от Доумы нигде было не скрыться — особенно, когда Доуме очень хотелось поболтать. — О, прости-прости, я и не хотел отвлекать. Просто мне хотелось уточнить кое-что… Кое-что очень-очень важное для меня. — Что именно? — в слабом нетерпении спросил Гию. Доума намеренно выдержал напряженную паузу, дождавшись, когда Томиока-сан будет весь во внимании. Ловля всяких головастиков немного подождет. — Зачем ты подписал себе приговор, Томиока-сан? Ты же Столп, твоя жизнь так ценна… Или не ценна? Томиока промолчал. Закинул удочку в воду. Две пары глаз уставились на всплески водной глади. — Это тебя не касается, Доума-сан, — спустя минуты наконец подал голос Гию. В невозмутимом Столпе Воды теперь так и кричала немая обреченность. Сейчас так просто от него не отвяжутся. — Как грубо… Совсем на тебя не похоже, Томиока-сан. Я всего лишь хотел поинтересоваться, все ли у тебя в порядке. Все ли у тебя в порядке с головой… Ты же знаешь, как я переживаю за тебя. Мы же… Мы же с тобой настоящие братья по дыханиям! Почувствовав на плече руку Столпа Льда, Гию напрягся еще сильнее, почти вздрогнул. Доума как обычно говорил какие-то странные, понятные только ему вещи. Никакие они не друзья, не братья. Наблюдательный проницательный Гию вообще вряд ли бы мог назвать хоть одного человека в штабе, кто приходился бы Доуме другом. Доуму, искусного охотника, Столпа и преданнейшего члена организации не то чтобы старались обходить стороной — люди не хотели подпускать его к себе опасно близко. Потому что никто не знал, чем это могло быть чревато. С Доумой было что-то не так. Но никто не знал, что именно. Доума со всеми пытался сдружиться, всем пытался помочь, всех пытался обойти в горящем желании истребить демонов — главную проказу пресвятого дома Убуяшики. И все же с Доумой было что-то не так. Он отталкивал своим дружелюбием, добродушием, открытостью, состраданием. И вовсе не потому, что в Доуме чувствовалась фальшь. В нем не чувствовалось совершенно ничего. И это пугало. Порой до нервной дрожи. Доума был не таким, как все. Другим. Это неосознанно понимали все. Но далеко не все принимали. — А мы ведь с тобой так похожи, правда, Томиока-сан? Гию едва не выронил удочку из рук. Ну и что на это ответить? Гию впервые, наверное, пристально продолжительно взглянул на подозрительно затихшего Доуму. Хотелось убедиться: не шутил ли он. Нет. У Доумы вообще были проблемы с чувством юмора. Оно у него было слишком извращенное. Специфичное, как и он сам. — Ты тоже изгой, Томиока-сан, — с легкой натянутой улыбочкой пояснил Доума. От этой пустой улыбки Гию стало не по себе. Холодно. Гию поежился. — Санеми-сан тоже называет тебя, э-э-э… мутным хмырем. И ты тоже на это совсем не обижаешься. Не обижаешься ведь? Гию совсем не знал, что на это ответить. Доума всегда загонял его в какой-то тупик, из которого просто так не выбраться — короткими пространными ответами от него ведь не отделаешься. Проницательный Гию знал Доуму уже не один год, но все равно его совсем не понимал. Это напрягало. Пугало. — Шинобу говорила, что меня недолюбливают. Не более, — лишь бросил Гию. Послышался тяжелый вздох. А затем снова всплеск воды. Доума закатил глаза, понимающе закивал. — Ох, Шинобу-чан как всегда до ужаса тактична! Одна из причин любить ее всем сердцем… Нет, тебя не любят, Томиока-сан. Потому что тебя не понимают. И мне это так знакомо… Доума смахнул пробежавшую по скуле одинокую слезу. Опечаленно вздохнул. Тяжело быть непонятым. Тяжело быть чужим среди своих. Томиока-сан наверняка понимал его лучше всех хотя бы в том, что быть отвергнутым изгоем очень-очень тяжко. Доума был в этом почти уверен. Гию между тем снова косо посмотрел на Доуму. — Мы с тобой не похожи. И я не изгой. Повисла тяжелая тишина. Совсем ненадолго — Томиока даже не успел расслабиться. — Ох, я и правда обидел тебя, — Доума всплеснул руками, а лицо его исказилось в кривой гримасе. Гию же стало совсем не по себе. — Прости-прости-прости, наверное, наше родство отвергнутых душ должно было остаться тайной!.. Томиока смолчал. Он решил просто подождать, когда Доуме надоест портить ему рыбалку своими попытками «побрататься». Гию нравилось быть одному. И уж точно он не хотел бы «породниться» с… таким товарищем. Уж лучше и правда быть совсем изгоем. Уж лучше, чтобы его действительно все недолюбливали. Даже Доума. Наверное, одиночке Томиоке Гию так было бы только легче. — Вы распугали мне рыбу, Доума-сан. — А по-моему, я распугал тут только тебя, Томиока-сан, — в непривычной невозмутимости парировал Доума, резко поднявшись с земли. Гию позволил себе удивиться: бросил на Доуму многозначительный взгляд. Тот только фыркнул, отряхиваясь. — Когда-нибудь я доберусь до твоего сердечка, Томиока-сан. Мы обязательно станем друзьями. Санеми-сан еще будет проситься в нашу дружную компанию. Кстати, ты не знаешь, где он может быть? Его я тоже обыскался… Я по нему так скучал, так скучал!.. Точнее, не совсем по нему, а по его… — Шинадзугава-сан у себя в поместье, — безэмоционально перебил Гию. — Наверное. Доума просиял. — Спасибочки, Томиока-сан! Ну что, удачной тебе рыбалки. Не против, если я загляну вечером на ужин? Ты знаешь, я столько всего могу приготовить из твоего улова… Гию выдохнул. Прикрыл глаза. Рыбалка — единственное занятие, во время которого он мог забыться, отвлечься и расслабиться, сегодня отменялась. Провести аж ужин вместе с Доумой было бы выше его сил.

***

— Йоу, Санеми-сан, как у вас дела-а? — пропел Доума и едва не осекся, получив вместо ответного приветствия уничтожающий взгляд. Санеми сидел на крыльце своего дома и сосредоточенно занимался заточкой клинка. Он совсем не ожидал, что этот самый клинок ему сейчас очень даже понадобится — надавать по шее одному кретину, который посмел заявиться прямо к нему в додзе средь бела дня. Ублюдский смертник. Доума. «Ублюдский смертник» же не верил своей удаче: со Столпом Ветра они обычно пересекались очень редко и чаще всего их встречи получались просто незабываемыми — каждый раз все так или иначе доходило до рукоприкладства. Но ублюдскому смертнику — Доуме нравилось. Нравилось, что грозный, но в глубине души очень ранимый и несчастный Санеми-сан при каждой их встрече срывал все накипевшее именно на нем. Доуме нравилось быть грушей для битья, нравилось чувствовать боль: свою, чужую — неважно. Боль была единственным чувством, которое мог пронести через себя Доума. И он держался за него. А потому доводить Санеми-сана было для него особенным развлечением: уж он-то один из немногих, кто вообще решался поднять руку на товарища по правому делу, да еще и такого высокого ранга. Санеми и правда редко бывал сдержан в отношении Доумы. Санеми его ненавидел. Ненавидел, потому что был уверен: этот мерзкий тип насквозь фальшивый. Не такой, как нормальные люди. Даже бесячий Томиока Гию на его фоне казался не таким мутным, не таким раздражающим. — Свали по-хорошему отсюда, кусок дерьма, — Санеми отложил клинок. Сжал кулаки. На правом виске уже вздулась вена — первое предупреждение. И последнее. Бесстрашный Доума же только цокнул языком и качнул головой. Он уже привык к грубостям Санеми-сана. Привык, что его терпения хватало всего на пару минут разговора. Доуме нужно поторопиться выпалить все накипевшее и волнующее. Иначе опоздает — кулак Санеми заткнет его быстрее. — Слышал, ты очень расстроился из-за того, что брат и сестра Камадо останутся при штабе, а Томиока-сан не получит никакого наказания… Скажи, чем я могу тебя утешить? Может, пойдем потренируемся вместе? А то что-то ты сегодня грустнее обычного, Санеми-сан. Не держи все в себе, Санеми-сан, я же хочу… Договорить Доума не успел — в челюсть ему прилетел тяжелый удар. »… очень хочу довести тебя до белого каления». По рассеченной губе Доумы потекла кровь. Которую он тут же быстро слизал. Улыбнулся — Доума был явно доволен таким приемом. Ожидаемым приемом. — Потрясающе! Ты как всегда в отличной форме! Ну-ка, давай еще раз, хочу проверить, второй удар будет сильнее или нет, — полный восхищения Доума повернулся — подставил вторую щеку под удар. Но удара не последовало. Санеми Шинадзугава смотрел на него с нескрываемым отвращением. Смотрел как на в край больного. Безумный взгляд Санеми лишь на мгновение перевелся на лежащую на ступенях катану. «Может, прирезать его, чтобы не мучился?» — Санеми уже не в первый раз задумывался о подобном. Только задумывался — Санеми все еще помнил об Уставе и помнил, что Доума все еще был человеком. Хотя насчет последнего он давно уже сомневался. — Что такое, Санеми-сан? — в расстроенных чувствах между тем снова подал голос Доума. — Тебе же нравится меня бить, нет? Ты же у нас такой садист, Санеми-сан, от тебя все младшие охотники в ужасе. И не только младшие… — Чего тебе надо, — больше всего Санеми сейчас хотел, чтобы этот урод оставил его наконец в покое. Санеми был готов на многое, чтобы этот урод отвалил. Готов даже на диалог. — Я уже сказал, Санеми-сан. Я хочу, чтобы ты перестал грустить. Хочешь, мы вместе с Шинобу-чан возьмем тебя на опыты? Санеми ничего не ответил — он даже не пытался разобраться в бреде, который в привычной своей раздражающей манере нес этот помешанный. — Ой, на опыты Незуко-чан, конечно же. Думаю, Шинобу-чан разрешит проверить ее навыки регенерации именно тебе, Санеми-сан. Ну как, заманчиво? Пойдешь с нами? Будешь третьим в наших исследованиях? — Иди к черту, — рявкнул Санеми и толкнул Доуму с такой силой, что тот едва удержался на ногах. В следующий момент дверь в дом Санеми Шинадзугавы с протяжным скрипом захлопнулась — едва не сорвалась с петель. Губы Доумы снова растянулись в улыбке. В кровавой улыбке — краешек разбитой губы все еще кровоточил. — Санеми-сан, ты забыл свою катану!!! Доума отряхнул свое белоснежное хаори, невольно поморщился от вспыхнувшей боли в предплечье. Тихо пробормотал про себя расстроенно-рассеянно: — Мда-а… а Санеми-сан бывает обидчивей Томиоки-сана. Какие же все-таки они все нежные… Ужасно, просто ужасно.