Amantes sunt Amentes или Влюбленные — безумны

Тэхен

      Система полива газона, что торохтела где-то вдалеке, яркое солнце, которое слепило даже сквозь затемненные очки, знойный ветер, обжигающий и пересушивающий слизистую. Все эти мелочи, обычно не имеющие на меня никакого влияния, сейчас дико бесили. А монотонный, потрескивающий скрип плетенного стула под боком окончательно сводил с ума и вызывал необузданное желание биться головой об стену.       Глаза рывков распахнулись, голова вернулась в ровное положение, взгляд раздраженно метнулся в сторону. Обычно непроницаемый, непоколебимый и держащий под контролем каждую мелочь Чон Чонгук сейчас выглядел довольно взволнованным. Нервно дергал стопой, безжалостно кусал уголок рта, барабанил пальцами по кружке и, не моргая, таращился на вблизи играющих детей. Согласно его скудной шкале эмоционального выражения, подобное поведение было чем-то сродни истерической паники, внутреннему апокалипсису, предсмертной конвульсии последней нервной клетки. — Ты хочешь дыру в ней прожечь? — прослеживаю взгляд друга на маленькую хмурую девочку и без промедления возвращаюсь к раздражающему источнику звука. — Или меня довести до психбольницы этим бесящим скрипом? — Прости, — Чонгук бросает это извинение машинально, бездумно и совершенно равнодушно. Нога перестает дергаться, но остальные навязчивые действия сохраняются без изменений. — Я просто не особо понимаю, что делать дальше, — ноготь все также намеревается испортить покрытие ни в чем неповинной кружки, взгляд остается таким же сосредоточенным, зубы безостановочно терзают отсутствующий пирсинг. — Все что делал до этого, — ответ кажется до глупого очевидным, перемещаю взгляд от скованной фигуры друга к миниатюрному объекту его наблюдения и также изучаю.       Сумбурно сведя брови к переносице, Юлли стояла посреди лужайки и, с несвойственной маленькому ребенку строгостью, смотрела на Ёнхго. Сын отвечал таким же сверлящим взглядом. Бедная Джина пыталась всеми возможными способами скрашивать натянутую атмосферу, предлагая фрукты и игры. И только Тэквон, казалось, не замечал всеобщее напряжение, раз за разом поправлял съезжавшие очки на носу, осторожно изучал нового участника их странной компании, издалека рассматривая бело-рыжего мышонка со всех сторон. — Я не могу вести себя так как раньше, — Чон оставляет кружку в покое и тянет пальцы к нижней губе, помимо того что кусает, принимается ее еще и щипать. Такое самоотверженное рвение не оставить на губе ни единого живого места еще больше нервирует, раздразнивает, выводит из себя. — Теперь все по другому, Тэ, теперь Юлли моя дочь, а не просто посторонняя девочка. Она такая маленькая, отстраненная и… — Чон, с каких пор у тебя появилась фобия маленьких девочек? — не выдерживаю и шлепаю друга по неугомонным рукам, на что он оборачивается только мельком и снова равнодушно возвращается в прежнее положение. — Вот именно, она твоя дочь. Теперь ты можешь не сдерживать и не опасаться сделать лишнее движение. Просто будь собой, до этого вы вполне неплохо ладили, — мое моральное наставление незамедлительно утонуло в новом глотке кофе, второго выпитого Чоном за последний час. Стягиваю солнцезащитные очки, стараюсь рассмотреть эмоции друга детальнее, но разве можно что-то рассмотреть за этой железобетонной маской, которая формировалась годами? — Слушай может тебе чего покрепче налить? — сам отпиваю намешанный на скорую руку коктейль и чувствую терпкий привкус виски, пикантного коричного сиропа и сладкого яблочного сока. — Ты шутишь? — сиюсекундное возражение и осуждающий взгляд в мою сторону, обозначающий первые явные эмоции. — Я ответственен за ребенка, я должен сохранять ясность ума. — Ясностью ума здесь и не пахнет, — ядовитые слова вылетают как пушечный выстрел, неожиданно и с сильной отдачей. Чонгук меняется в лице, смотрит на меня спокойно, вот правда в темных глазах четко прослеживается испытываемая уязвленность. Ослепленный желанием выпустить копившуюся внутри желчь хоть на грамм, я вспылил и вывалил ее на друга, обесценивая достойное стремление того быть хорошим отцом. — Прости, — осознаю, что только что ляпнут и виновато выдыхаю. — Прости, Чон, — и еще раз повторяю для надежности, в корни меняя свой тон и теряясь взглядом сначала в прозрачном стакане со льдом, затем в лужайке.       Ненадолго повисает вынужденная пауза, Чонгук молчит учтиво, прекрасно понимая причину моего состояния. Он все видел на кухне, точно также все слышал и уверен, сделал ряд соответствующих выводов, но до сего момента вежливо оставлял их при себе. В отличии от меня. Я же храню молчание из-за необходимости понизить градус собственных эмоций, абстрагироваться от беспокойного шума в голове.       Слух снова улавливает только шелест листьев и бесящее торохтение системы полива. Пытаюсь сделать что-то естественное, тру и сжимаю переносицу, облизываю пересохшие губы, зачесываю волосы назад и чувствую, как меня постепенно попускает. — Тэ, ты не злись на Таю, — Чонгук это прекрасно замечает, поэтому позволяет себе затронуть тему, требующей моей неоднократной обмозговки. Разворачивается в пол-оборота, по-дружески хлопает по колену и подбадривающе елозит по домашним штанам. Не злиться в такой ситуации было для меня крайне трудно. Правда пока я плохо понимал, направленна эта злость на жену или на самого себя. — Знаешь же, ты и дети всегда будете у нее на первом месте.       С фальшивой увлеченностью раскачиваю стакан в руке, наблюдаю за тем, как вертятся подтаявшие кубиками льда и ломтик лимона, обвожу пальцем стеклянный ободок. Спорить с этим фактом тоже было неразумно. Я знал Таю как себя, я понимал, что мы всегда будем для нее в приоритете, но вот ее отношение к себе. Это пренебрежительное, безответственное отношение к самой себе просто ставило в тупик, связывало руки и отправляло с тяжелым грузом непонимания на дно безысходности. — Понимаешь, Чон, она совсем не думает о себе, — дублирую свои мысли и делаю глоток коктейля, но в этот раз он кажется каким-то безвкусным и пресным. — Она убивается ради этой работы днями, не спит ночами, вредит своему здоровью, а все ради чего? Чтобы заработать за месяц то, что я получу за час просто своего существования? — распаляюсь с новой силой, чувствую, что теряюсь в вопросах, на которые не могу добиться никаких ответов, отставляю стакан на столик, подхватываю из подставки соломинку и начинаю вертеть ее в руках, будто это каким-то образом может помочь лучше сформулировать плавающие мысли. — Я же столько лет впахивал для того, чтобы моя семья ни в чем не нуждалась, чтобы имела возможность просто наслаждаться жизнью, делать все в удовольствие, а не из-за необходимости. Чтобы Тая забыла… забыла о тяжелом прошлом, расслабилась, ни в чем себе не отказывала, проводила время с детьми, как всегда мечтала и…и… — негромкий треск под пальцами и мелкая соломинка была сломана, отброшена в сторону и тут же забыта. — Просто чтобы была счастливой.       Будучи озвученными, слова заиграли новыми красками, новым смыслом, новым значением, стали по новому особенными и важными. — Тэхен, ты же сам прекрасно понимаешь, дело вовсе не в деньгах, — на колене снова подбадривающе сжимаются пальцы друга, а он сам подвигается чуть ближе, будто показывает этим, что рядом, что разделяет мою проблему и мои переживания. — Для Таи это важно, она живет этим как мы живем музыкой. Вспомни, сколько раз ты сам до потери пульса зависал в тренировочном зале и студии.       Я откинулся на спинку кресла, безразлично цепляясь взглядом за причудливые облака. Слова друга казались правильными, логичными, имеющими под собой весомые доводы и аргументы, но что-то подсказывало мне, что любовь жены к своей работе отнюдь не является главной причиной такого поведения. — Я все это прекрасно понимаю, но в последнее время… — высказать свои предположения оказалось сложно, ведь даже в мыслях они формировались пока невнятно. — Не знаю, как это правильно объяснить… — ерзаю на месте, стараюсь сосредоточиться и чувствую, как тонкая ниточка сути начинает парит перед самим носом. — Она постоянно гонится за чем-то, будто ее что-то тревожит… — постукиваю зубами друг об друга, испытывая желание теперь и самому погрызть губу, живо перебираю пальцами по быльцу кресла и думаю, думаю, думаю. — Мне кажется словно… словно Тая хочет намеренно потеряться в своей занятости.       Хочет потеряться в своей занятости. Верная мысль наконец-то обрела четкие очертания. Это именно тот вывод, который так навязчиво крутился в голове месяцами и который не давал покоя. Тая прячется от чего-то в своей работе, или может от кого-то? Может от меня? Неужели я стал причиной такого ее состояния, неужели чем-то обидел или задел? Легкая тревога разгоняет в венах кровь, мне хочется прям сейчас все бросить и поехать к ней на работу, спросить, выяснить, решить этот вопрос. — Хм, — но непредвзятое «хм» Чонгука сбивает меня с выстраиваемой цепочки действий. Парень всерьез задумывается над моими словами, пьет свой кофе, смотрит поверх ободка кружки на меня, но куда-то мимо, в вымышленное пространство. — Из меня конечно плохой советчик в любовных делах, — начинает неуверенно, как-то робко, выжимая из себя крупицы сложноподчиненных ему эмоций, — но если Тая правда так себя ведет и при этом продолжает молчать, тогда может еще не готова об этом говорить? Возможно, ей сначала самой нужно разобраться в своем состоянии, понять, принять и признать его? — спутанная речь звучит на удивление просто и правда смахивает на объяснение проблемы. Чонгук наверняка знает, что я стараюсь разобраться в состоянии жены, что постоянно нахожусь рядом, но задаю вопросы. Так может ли этих самых вопросов и напора быть в избытке? В этом определенно что-то есть. — В конце концов, Тэ, вы же так близки. Я еще не встречал людей, которые так… ммм… так хорошо бы взаимодействовали в паре, — с огромным трудом подбирает слова, видно, что все больше испытывает неловкость, заметно теряется, начинает беспомощно бегать глазами по всему вокруг, будто это может как-то помочь высказаться. — В общем, думаю, когда Тая будет готова, тогда все и расскажет. Сама. А ты пока можешь… Можешь, как всегда, быть просто рядом!       Хоть причин для веселья было как никогда мало, но я просто не смог не улыбнуться облегченному выдоху парня, который вырвался вместе с последними словами нетипично длинного монолога. Друг не пытался его скрыть, как-то завуалировать, а выпустил на волю честно и открыто, сбрасывая тяжкий груз обременительных разговоров, хоть как-то касающихся чувств. Чонгук рассуждающий о сердечных делах — сильно непривычное явление, настолько феноменальное событие, что его стоило бы, по меньшей мере, занести в календарь праздников, а еще лучше пометить звездочкой. — Да, ты реально самый хреновый советчик, которого только можно найти, — хмыкаю себе под нос, верчу головой, смотрю на свои полностью расслабившиеся ладони, — но в твоих словах что-то есть, я учту, — и к своему огромному удивлению слышу такое же добродушное посмеивание в ответ.       После такой реакции, взгляд неосознанно тянется к другу. Смотрю не на обескровленное лицо, уже ставшее естественным, а на взволнованный, здоровый румянец щек и живой блеск черных глаз. Еще раз убеждаюсь, что вижу не пустой сосуд, а человека с желаниями, чувствами, эмоциями, пусть даже не всегда позитивными. Довольно признаю, что Чонгук медленно, но уверено возвращается к жизни, что еще не все потеряно, что его точно можно реанимировать. И почему-то мне кажется, что этому сложному процессу в значительной мере посодействует маленькая, странная девочка с такими же черными глазами.       Чонгук снова смотрит на дочь. Возвращает к ней взгляд при любой подвернувшейся возможности, изучает издалека, словно маленького, непонятного инопланетянина и, очевидно, усердно продумывает план, как лучше начать с ним контактировать. Юлли же выглядит и ведет себя согласно определенному образу нездешнего ребенка. Две нетугие косички, соединяющиеся в маленькую гульку на затылке втянутыми разноцветными нитками и тонкой цепочкой, причудливый комбинезон из черного джинса, кофта с длинным рукавом, которая точно не соответствует сегодняшней жаркой погоде, и плетенная обувь, что была почти сразу отброшена в сторону. Подогнув босые ноги под себя и полностью игнорируя наличие коврика, Юлли умостилась прямо на траве и протянула уже освоившегося мышонка еще не совсем освоившемуся Тэквону. Она что-то воодушевленно бормотало сыну, пока на его взбудораженном личике не проступило что-то переходное между первоначальным страхом и всепоглощающим интересом, и он все-таки решился вытянуть палец и дать обнюхать себя любопытному питомцу. — Как тебе в новой роли? — искренне интересуюсь, запоздало признавая, что погруженный в детали утренней соры, даже не придал значение тому, что Чонгук с Юлли показались на заднем дворе. Только вдвоем. — Пока очень неоднозначно, — его глаза быстро наполнились усталостью. — С одной стороны я еще не свыкся с мыслью, что у меня есть ребенок… довольно взрослый ребенок, — Чонгук поправляет сам себя и объясняется довольно размыто, но даже так я улавливаю нужный посыл. Будь перед ним сейчас не четырехлетняя девочка, с уже устоявшимися привычками и сформированным характером, а четырехмесячный малыш, с которым можно постепенно научиться взаимодействовать, то уверен, таких трудностей не возникло бы. Чонгук бы просто своевременно привык к своей роли, а не пропустил все возможные этапы адаптации. — А с другой стороны я уже волнуюсь за все подряд, — парень трет шею, раздражается от собственной неопределенности в ощущениях и необходимости эти ощущения озвучивать, но героически продолжает жалкие попытки правильно изъясниться. — Черт, не знаю, я начал чувствовать какой-то постоянный, необоснованный и совершенно беспочвенный страх, когда дело касается Юлли, появилась некая ответственность что ли?       Ответственность, переживание, страх. Хоть Чон и обозначил эти чувства только сейчас, но испытал он их куда раньше. При первой встречи, на дне рождении Чеху, на пикнике. Еще не догадываясь о том, что Юлли его родная дочь, парень уже проявлял опеку, заботу, тепло и открытость совсем несвойственную просто постороннему человеку, да и Чон Чонгуку в целом. — Волнуешься и переживаешь уже сейчас? — хочу разбавить наши серьезные темы банальными шутками, как-то подстрекнуть и приободрить друга, ведь его озадаченность и моя подавленность сегодня не на шутку настораживают. — Тогда что с тобой станет, когда какой-то отмороженный полуфабрикат начнет донимать Юлли как этот мерзкий Хондо донимает Джину? — но добиваюсь обратного эффекта, причем в обоих случаях.       От упоминания ухажера дочери внутри возгорается новая волна гнева, в мимике Чонгука же изначально читается непонимание, которое по мере работы воображения, переходит в осознание, принятие и крайнее…. — Эй, принцесса, смотри сюда… …крайнее негодование.       Признавая в этом насмешливо-задиристом «эй, принцесса» голос сына, я оборвал так некстати мной же сказанные слова и метнулся взглядом на лужайку, дабы опровергнуть свои неутешительные предположения. — Похоже, твой крысеныш бракованный, смотри, как его заело, — правда они не просто подтвердились, но и пошли по самому худшему из возможных сценариев.       Ёнгхо, частыми спутниками которого становились чрезмерная уверенность и беспечность, скрестил руки на груди, явно доволен отпущенной колкостью. Едкий взгляд с откровенной, злорадной издевкой был прикован не к мелкому мышонку, который бегал по ноге Тэквона и, достигая препятсвия в виде его руки, замирал, переворачивался, падал на землю и снова забирался на ноги, чтобы затем также зациклено побежать и снова упасть, а на Юлли. Сын намеренно хотел задеть девочку, ждал реакцию на свои слова с очень уж явным нетерпением и самолюбием.       Стыд, злость, осуждение своевольного, невоспитанного поведения сына. Логично было бы испытать именно эти чувства, но нет. Нет и еще раз нет. Все эти шаткие, быстротечные ощущения уступили перед одним очень стойким и неизбывным.       Страхом. Подлинным страхом за своего ребенка, пусть даже и неправого в этой ситуации.       Ну почему, почему, почему мой маленький, строптивый засранец именно сейчас и именно с этой девочкой решил показать свои самые скверные черты характера?       Внутренний огонь очень быстро потух, растворился и бесследно исчез, будто его никогда там и не было, от ледяного взгляда, которым Чонгук одарил ничего не подозревающего Ёнгхо. Подбородок друга незамедлительно вздернулся, брови сошлись к переносице, упрямые губы оттопырились, язык стал недовольно гулять по щеке, а пальцы нетерпеливо барабанить по быльцу кресла, подстраивая под себя мой сердечный ритм. Предполагать, что за эти несчастные пару секунд произошло у друга в голове не было смысла. Я был уверен, он уже четвертовал моего сына, стер его в порошок и развеял прах над бездонной Марианской впадиной — сильно вьедливое, близкое мне чувство, чтобы его не узнать. — Чонгук, не переживай, я сейчас все улажу… — я пришел в движение одновременно с решительно поднявшимся парнем, намереваясь сделать замечание Ёнгхо за его неподобающую манеру общения, провести с ним воспитательную беседу, возобновить свои бесконечные попытки достучаться к его благоразумию, но по итогу, замер на пару с Чоном у выхода из беседки. Сказать или сделать что-либо ни у него, ни у меня так и не вышло. И причиной этому стала все та же миниатюрная, казалось бы уязвимая девочка.       Улыбка играющая до этого на безобидном личике Юлли слетела оттуда в мгновение ока. Но обиды, досады или растерянности на ее месте не появилось. — Крысеныш? — девочка дернула кончиком носа и с наивным удивлением склонила головку к плечу. — Я думала, восьмилетние мальчики могут отличить крысенка от мышонка, — ледяной взгляд, идентичный взгляду ее отца секундой ранее, тот же безразличный тон и Ёнхго поперхнулся своей же ухмылкой. — Разве этому не должны учить в школе?       Финальная точка диалога была поставлена крайне твердо и отразилась на каждом из присутствующих по своему. Джина смотрела на Юлли с явным уважением, Тэквон скрыто ликовал над развернувшейся короткой перепалкой, Чонгук был определенно сбит с толку и теперь сомневался в необходимости вмешиваться. А у меня, против воли и здравого рассудка, возникало чувство глубочайшего удовлетворения, ведь еще ни разу в жизни я не видел своего любимого, беспечного медвежонка таким. С ярко-багровым румянцем на щеках, смущением в округленных глазах и удивленно приоткрытыми губами. Сын потерянно хлопал ресницами и не сводил взгляда с быстро потерявшей интерес собеседницы. Это был момент его первого уязвления, первый показательный проигрыш и первый важный урок в жизнь. Необходимый, сильно ощутимым для его мальчишески излишнего самолюбия, но самым невинный и щадящий благодаря этой необычной девочке.       Обычно такие ситуации надежно отпечатываться в памяти, запоминаются надолго и бесспорно влияют на отношения и судьбы людей. Вот только станет это началом крепкой дружбы или наоборот породит острую вражду сможет показать только время.

Тиен

      Плотный и гладкий на ощупь, ванильно-табачный на запах, терпко-сладкий на вкус.       Шоколад надломился с характерным звоном и приятным хрустом, а растаял во рту равномерно, медленно превращаясь из твердого ломтика в однородную массу с вязкой консистенцией.       Обычно, его вкус зависит от огромного количества влияющих факторов: в каком регионе были добыты какао-бобы, какого были сорта, в каких условиях выращивались, как собирались, просушивались, обжаривались, хранились. Бытует даже мнение, что благодаря одному лишь вкусу можно предположить, какие плантации находились по соседству.       Изначально вся эта высокоточная оценка выглядела абсурдом и выдумкой в моих глазах, маркетинговой уловкой компаний, которые хотят получше продать свой товар. Но когда во рту, помимо привычного сливочно-сладкого вкуса заиграла насыщенная цитрусовая кислинка, язык стало приятно сводить от стойкого послевкусия терпкой и пикантной горечи специй, все тело окутало ощущением чего-то знакомого, до боли привычного, а меня словно забросили в густые заросли шри-ланкийских плантаций, я против воли поверила в эти небылицы. — Понравился? — даже по интонации голоса с легкостью можно понять, что Тая улыбается. — Ммм… ты еще спрашиваешь, — удовлетворенно мычу, чувствую, как щеки, язык и небо все еще вяжет горечью уже полностью растворившегося кусочка, и нехотя, но вынуждено приоткрываю один глаз. — Тая, кажется, я только что получила самый быстрый гастрономический оргазм в своей жизни.       От такого насыщенного вкуса одновременно хочется и не хочется пить, организм испытывает жажду, требует по меньшей мере несколько глотков прохладной воды, а ликующие рецепторы не желают расставаться с только что испытанным изобилием ощущений. И более того подбивают меня дополнить это разнообразие горячей кружечкой крепкого эспрессо. — Такого откровенного отзыва я еще не получала, — девушка смущенно отводит взгляд, пряча серые глаза в кондитерском мешке, чтобы по десятому кругу наполнить его свеже взбитым кремом. — Это высшая похвала, которую я могла ожидать от такого гурмана как ты, — Тая застенчиво хихикает и принимается увлеченно выводить на покрытии торта новые узоры.       Десяток испеченных бисквитов, столько же подготовленных разных начинок и сваренных пропиток дают о себе знать. На пятом часу беспрерывной работы шея начинает нещадно ныть, мышцы плечей и рук выкручивает, ноги затекли и немеют, а про бедную поясницу, которая все это время находилась под прямым углом, мне больно даже думать. Переступаю с ноги на ногу, стараясь не придавать значения дотошно гудящим стопам с к хренам нарушенной циркуляцией, и еще недолго позволяю себе полюбоваться проделанной работой, прежде чем снова вернусь к нудной упаковке десертов.       Взгляд как по указанию в сотый раз проходится по кухне. Первоначальный шок уже давно спал, но виды изысканных творений продолжают вызывать беспорядочную мысль: «Неужели это вообще возможно?».       Здесь собрались изделия на любой вкус и цвет. Торты традиционные бисквитные с парусами из рисовой бумаги, шоколадными шарами, бабочками, серебристыми брызгами, золотой фольгой, разноцветными мазками и изощренные муссовые с проекциями космических планет, звезд, галактик. Круассаны непривычной квадратной, цилиндричной, круглой формы с щедрой начинкой из крема и цельных ягод. Наборы конфет, походившие больше на драгоценные самородки и отшлифованные кусочки мрамора, чем на привычные куски шоколада с начинкой. Макаронс, украшенные дробленными орехами, кофейными зернами, хлопьями, сладкими чипсами. И даже фрукты в шоколаде, которые хоть и являются довольно обыденным десертом, но не уступают остальным представленным своим великолепием. — Они совершенны, — искренне восхищаюсь оставшимися от заказа ягодами клубники в шоколаде, провожу по волнистому узору: белому, молочному, черному, крашенному розовому. И сжимаю одну из них между кончиками пальцев, но температура тела на текстуру ни коим образом не влияет. — Как ты успела за столь сжатые сроки повысить свой уровень мастерства с кондитера-любителя к первоклассному шоколатье? — ценой огромных усилий и тонны выделившейся слюны стремлюсь оградить себя от дальнейшего искушения съесть крупную ягоду, поэтому как можно скорее натягиваю перчатки и продолжаю выкладывать круассаны в коробку. — Методом проб, ошибок и огромного количества курсов, — Тая перехватывает удобнее орудие работы, подкручивает прозрачный мешок, выдавливая остатки крема, и устраняет последние неровности покрытия. — Подбор и правильное темперирование шоколада всегда было моей огромной болью, я долго экспериментировала с вариантами изначального сырья, его пропорциями, методами нагрева и охлаждения, но так как качество шоколада все равно меня не устаивало, пришлось научиться делать его самостоятельно, — девушка говорит, не отрывая внимательного взгляда от крутящейся подставки с тортом, тыльная сторона ладони машинально поправляет скошенную шапочку на место, подхватывает маленький металический шпатель с вытянутым кончиком, зачерпывает им заранее подготовленный окрашенный крем и оставляет несколько пробных мазков на торте. — Поэтому наш ассортимент за время твоего отсутствия пополнился еще парочкой новых позиций. — Пополнился парочкой новых позиций? — повторяю слова подруги, мысленно перечисляя все то гастрономическое изобилие, свидетелем которого сегодня стала. — Это очень мягко сказано, Тая, — и истерически усмехаюсь, подвязывая лаконичную визитку к упакованной коробке.       Количество труда, времени и сил, положенных на этот результат, было необьятным для восприятия. Их отпечаток четко прослеживался в каждом мазке, что становился лепестком кремового цветка, в каждой брызге, выходившей финальным штрихом гениального оформления. И хоть с виду все было так же как раньше, будто я никуда не уходила, будто не прошла целая вечность и не выстроилась целая пропасть между тем, что было и тем, что есть сейчас, но эти изменения хорошо чувствовались в изменившейся атмосфере этого когда-то тихого и неприметного места. — Просто тебя долго не было, — что собственно и подтверждал быстрый ответ Таи. — Сильно долго… — а вот странный, ностальгический тон, пронизавший его, уже настораживал.       Бросаю взгляд на список заказов лишь мимолетно, продолжая на автомате наполнять коробки десертами, и внимательно смотрю на Таю. Былая сосредоточенность никуда не делась, просто теперь она не касалась выполняемой работы, а была направлена на мысли и их согласование с действиями. — Тиен, дорогая, ты прости меня, — правда то, что в итоге говорит девушка, остается за границами моего понимания. — За что? — задаю глупейший вопрос, хоть уверенна, на лице уже неплохо обосновалось идиотское выражение, требующее дополнительных разъяснений. — За мою невнимательность, — поясняет Тая, все также не глядя на меня. — Я была так увлечена своими делами, что не заметила ваших с Чонгуком чувств.       Девушка продолжает что-то машинально чертить на маленьком торте, работать на выведенном до автомата режиме, но в стальных глазах отражаются не мазки и узоры, а искреннее сожаление. Кажется, этими странными, быстротечными отношениями мы с Чонгуком усложнили жизнь не только себе, но и всем вокруг. — Перестань, Тая, — сразу отмахиваюсь от ее слов и напускаю на себя всю непринужденность, которую могу выдавить, еще более усердно выполняя отведенное задание. — Мы и не хотели, чтобы их заметили… Да и замечать то особо было нечего…       Наперекор строгим указкам трезвого рассудка оставить тему «Чонгука» до лучших времен, отвлекаясь на рутинные дела хотя бы здесь, добавленная фраза сквозит досадой и некой обидой, в происхождении которых не было ни малейшего основания. Тая смотрит на меня лишь украдкой, затем шумно выдыхает, сводит брови к переносице и немного нервно продолжает выводить надпись, напряжено храня молчание. Возможно, это только игра фантазии, но кажется, будто девушка уже знает всю правду о нас, о расставании, о его истинных мотивах, и искренне сочувствует моей наивности. А мне не хочется вызывать в ней такие эмоции. — Тая, прошло столько времени и столько событий, что это уже не имеет значение. Мы взрослые люди, теперь у каждого из нас новая жизнь, новые люди рядом, ни к чему думать о прошлом, — громкими заявлениями стараюсь убедить подругу в том, в чем убедила саму себя еще не до конца. Пять лет, оказывается, сильно маленький для этого срок.       К моему удивлению, Тая охотно глотает наживку, быстро переключается, подменяя прежнюю напряженность любопытством и вовлеченностью, которые никоим образом не сказываются на ее отточенных движениях, и отражаются только в мимике. — Тот кто сейчас рядом – это Джихо? — пользуется моментом, задает вопрос, но делает корректную паузу, отчего-то осторожничает, боится перейти на личное. — Вы с ним давно вместе? — но все-таки переходит. Такая прямота от столь непрямолинейного человека вызывает быстро проносящийся вихрь непривычных эмоций. И главной из них становится не смущение, не растерянность, как было бы логично, а неуверенность. — Три месяца, — от этой цифры по коже бегут непонятные мурашки, она выглядит очень мизерной и шаткой по отношению к тому периоду, что занимало другое чувство, преследующее меня всю осознанную жизнь.       Отчего-то Тая реагирует не менее странно, резко дергается, оставляя на поверхности торта глубокую надщербину, явно не являющуюся частью задуманного декора, и рывков переключает на меня внимание. Это занимает всего секунду, мимолетное мгновение, но в стальных глазах успевает заиграть живой, ободрённый блеск. Такой взгляд можно встретить у отчаявшегося человека, которому только что дали надежду на лучшее будущее. — Хм, неожиданно, — удовлетворенно закушенная губа, скрывает непонятную мне полуулыбку. Девушка хмыкает себе под нос, удерживая такое заинтересованное выражение на лице еще мгновение, и как ни в чем не бывало возвращается к крутящейся подставке, чтобы умело залатать нанесенное покрытию торта повреждение. — Кстати, Юлли такая лапочка, — обдумать что-либо не успеваю, Тая немедля переводит тему, ловко виляет в сторону и направляет разговор в иное русло, оставляя свою реакцию не разгаданной. — Спасибо, — и моя расшатанная психика хватается за эту возможность, предпочитает сохранить этот статус неизменным, не вникать в подробности и не пытаться в чем-либо разобраться. Так спокойнее.       Заставляю себя не думать и, следуя примеру Таи, возвращаюсь к прежнему занятию. Новых упаковок под руками не оказалось, поэтому в голове прикидываю нужные размеры и количество коробок, и ныряю под стол, чтобы пополнить их запасы. — Признаться честно, я серьезно опасалась, что ты никогда не захочешь ребенка, — сквозь толщу шкафчика, слышу приподнятый голос подруги и едва сдерживаюсь от колкого замечания, что выбора у меня по факту не было. — Уж очень скептический настрой у тебя был на этот счет.       В дальнем углу полочки нащупываю несколько разобранных картонок и уже заочно страдаю от того, что их придется складывать к презентабельному виду. — Признаться честно, такой мой настрой никуда не делся, — подражаю манере речи собеседницы, выбираюсь из шкафа, обязательно цепляя косяк дверцы затылком, жалобно шиплю. — Я тебе больше скажу, во время родов моя скептичность била все поставленные ранее рекорды, — тру ушибленное место, мысленно раздосадую на сложившуюся несправедливость, но быстро забываю о ней. — Серьезно? — светлая кухня наполняется девичьим смехом, Тая прикрывается тыльной стороной ладони и выглядит до того мило, что отвлекаться на какие-то другие ощущения просто не хочется. — Чем тебя роды то успели не устроить?       Трачу еще парочку миганий и тройку вздохов на любование пухлыми щечками подруги и обожествление ее вздернутого носика, и только после этого шоркаю обратно к рабочему столу. — Эм, дай-ка подумать, — строю высокофилософскую гримасу, подкатывая зрачки в верхнему веку, напускаю глубокомыслительный вид, потирая подбородок так, будто у меня там имеется бородка мудреца, а затем осенённо вскидываю указательный палец. — Точно, всем. Меня абсолютно всем не устроили роды, — Тая заливается звонким хохотом и по инерции откидывается на стуле, чуть не слетая с него окончательно. — Я просто обязана услышать какие-то подробности этой истории, — щеки девушки знатно раскраснелись, на глазах проступили слезинки веселья. И я снова не могу сдержаться от умиления. — Ну… если так подумать, — важно начинаю рассказ, упираясь бедром в столешницу и скрещивая руки на груди, — стоило пройти всем этим адским мучениям токсикоза, чередующегося с нападками жора, вялости и сонливости, что сменялись бешеным приливом энергии, я и правда прониклась приветственными толчками по своей печени.       Память сразу транслирует фрагменты воспоминаний, где я вся в соплях и слезах сижу посреди узкого коридора съемной квартиры, после того как не смогла завязать шнурки самостоятельно из-за большого живота и выбросила кроссовки в коридор. От этого улыбка без права отмены оседает на губах, а в груди чувствуется тепло. В такие нелегкие для меня моменты всегда появлялся утешительный острый бугорочек, который был пяточкой или локтем маленького человечка внутри меня. Единственного моего человечка. — Но это мимолетное помутнение рассудка быстро рассеялось, когда, лежа в своей палате я услышала крики другой роженицы. Нечеловеческие крики, Тая, — а вот эти воспоминания я бы с радостью изьяла из чердака памяти и забросила куда подальше. — Тогда все мысли были лишь о том, как бы сбежать из этого места, спрятаться и ходить беременной еще лет десять, — на этом нелепо вздрагиваю, мышцы сами импульсивно дергаются, вызывая разовое, но наглядное сокращение, что только больше забавляет полностью забывшую о работе Таю. — Не знаю, что находят трепетного и прекрасного в родовом процессе, но в момент встречи с дочкой все что я смогла испытывать, так это облегчение после пережитого кошмар и радость за то, что осталась живой.       Тая закрывает лицо ладонями, ее плечи ежесекундно подскакиваю вверх и сотрясаются. Атмосфера между нами разряжается окончательно, настроение становится приподнятым, а то что когда-то казалось ужасом, сейчас выглядело довольно забавным. — Аха…хах… — дыхание девушки сильно сбилось, ей даже пришлось взять салфетку и промакнуть влажные глаза, чтобы дать себе время успокоиться. — Возможно ты удивишься, но я до сих пор отношусь к этому моменту трепетно.       До сих пор. Внезапно осознаю, что Тая проходила через это дважды и в один из таких разов из нее вылезли близнецы. — Возможно удивлюсь? — глаза от этого неприлично вылазят из орбит, челюсть отвисает, и если бы не вовремя протянутые ладони, наверняка она оставила в полу сквозную дыру. —Господи, Тая, да ты сумасшедшая, просто безумная женщина, — взываю к высшим силам без наличии должной веры, потому что поражена до такой степени, что готова верить во что угодно. — Родить троих и находить это трепетным? Да ты шутишь! — обхватываю свои щеки, заторможенно моргаю головой со стороны в сторону. — Еще скажи мне, что добровольно согласишься на эту пытку еще раз.       Бросаю бездумно, тут же отмахиваясь от этой абсурдной мысль как от заочно невозможной, и все еще покачивая головой, спонтанно принимаюсь проглаживать стыки первой попавшейся под руку упаковки. — Да, с удовольствием согласилась, если б могла, — чтобы также спонтанно бросить это дело.       Вразрез предположениям, интонация еще недавно веселого голоса переходит в подавленный, настрой необоснованно резко тухнет, а по ощущениям в кухне сгустились тучи и стало более тускло. — Если б могла? — переспрашиваю очень боязно, надеясь, что додумала проблему, которой на самом деле нет.       И к сожалению, вид Таи свидетельствует обратное. Она незаинтересованно поправляет пальчиками декор, хоть он и не нуждался больше ни в чем кроме любования и выглядит совсем другой. Невесомая, парящая девушка в глубоких серых глазах имела что-то тягостное, неподъемное и непосильное.       Перчатки были отброшены на стол, чепчик ждала та же судьба. Я сама не поняла зачем, но преодолела полкухни, притянула подругу к себе и крепко обняла. Тая без малейших возражений поддалась мне навстречу, будто только в этом и нуждалась. Руки безучастно повисли по швам, тогда как прохладный носик причастно умостился на моей ключице. Глажу по спине, прижимаю еще сильнее к себе, молчаливо жду, даю возможность определиться, хочет ли она чем-то делиться, развивать тему дальше. — Пятый год постоянных попыток, гора тестов и бесконечная череда отрицательных результатов… — дыхание выдается ровным, глубоким, обычно присущим людям, которые сдерживаются на грани плача. — Хоть я уверенна, что моя семья будет также счастлива и без еще одного малыша, но понимаешь… это едкое чувство своей неспособности… как-то угнетает… — девушка осекается, шмыгая носиком, и я чувствую первый мокрый след на рубашке, который заставляет мое сердце сочувственно сжаться. — Тиена, оно порой так сильно давит меня, что я начинаю тупо забивать каждую свободную минуту делами, пропадаю днями и ночами на работе, загружаю свой график до отказа, лишь бы перестать о всем этом думать, — то самое признание вырывается наружу. Тая с сожалением пожимает плечами под укрытием моих ладоней и давит бесшумный отрешенный всхлып, который режет слух как острое лезвие ножа.       В голове проносится бегущая строка из ругательных слов. Мне хочется дать себе подзатыльник, отпинать ногами, заклеить собственный рот и забить его чем угодно, только бы он не произнес ту беспечно брошенную, глупую фразу. — Моя хорошая, я зря затронула эту тему, — кажется, любой звук с моей стороны может сейчас ранить ее еще больше, больно ужалить, затронуть израненные участки души, поэтому компенсирую произнесенные слова прижатой к макушке подруги щекой. — Нет, нет, — ощущаю легкое жжение на коже, когда Таи принимается отрицательно мотать головой, тем самым елозя по моему лицу волосами. — Я больше не могу так, я очень запуталась, — речь немного ускоряется, девичьи ладони, все еще защищенные перчатками, механически находят край моей рубашки и начинают его теребить. — Я вижу, что отдаляюсь от детей, чувствую, как неосознанно ограждаюсь от Тэхена, держу его на расстоянии, не отвечаю на заданные вопросы, отказываюсь от помощи, а он все равно продолжает быть рядом, хоть и давно не понимает моего состояния, — очередной всхлып выходит немного истеричным, нездорово горячим и дребезжащим, слезинки сыпятся по моему плечу активным градом и мне хочется прижать подругу еще сильнее, спрятать от всех страданий, но понимаю, что не имею такой силы. — Я понимаю, что все мои страхи идиотские и надуманные, понимаю, что сейчас трусливо прячусь и игнорирую их, постоянно бегу, гонюсь за чем-то несуществующим, возможным, понимаю это, но все равно продолжаю ничерта не делать и рушу этим бездействием семью, о которой всю жизнь мечтала, — в мгновение Тая обрывает свои слова и замирает. Руки внезапно перестают ощущать ее вздохи, а шея уже не чувствует горячего дыхания. Девушка медленно отстраняется от меня и дает увидеть наполненное испугом лицо, от которого и самой становится крайне неспокойно. — О, Господи, Тиен, я последние пять лет собственными руками рушу свою семью… — лихорадочно повторяет она, словно только сейчас поняла всю сложность своего положения и суть проблемы. От этого становится еще более жутко. — Что мне теперь делать? Я должна что-то сделать… — на лице Таи загорается паника, она снова начинает бежать, только уже не от своей проблемы, а к ней навстречу. — Собирай манатки и едь домой, — эффект неожиданности действует именно так, как я успела понадеяться в секунду своих размышлений. Тая обескураженно моргает и смотрит мне прямо в глаза, напрочь забывая про все высказанные проблемы. Остается только она и мое предложение, которое сейчас усваивается в взвинченной голове и сопоставляется с реальными событиями. Обхватываю ее раскрасневшееся от слез лицо, немного сдавливаю щеки ладонями и говорю как можно более спокойно и убедительно. Хочу чтобы она перестала думать о постороннем. — Просто оставь все заказы мне и едь к Тэхену с детьми. Прямо сейчас.       Тая сомневается лишь мгновение, а затем серые радужки наполняются блеском, девушка быстро целует меня в щеку, оставляя на коже несколько следов от своих слез и срывается к двери, на ходу сбрасывая с себя рабочую одежду и подхватывая сумку.       Пять лет. Пять лет — это невероятно огромный срок, когда дело касается чего-то желанного, чего-то того, что получить ты не сможешь, как бы ни старался и что бы ни делал, просто потому что это не зависит от тебя. Пять лет могут сломать, убить в тебе все эмоции, лишить способности чувствовать и погрузить в непроглядную тьму собственных страхов. Подобное невозможно вынести в одиночку, невозможно выбраться живым из океана своих же демоном без посторонней помощи.              Давать советы, вести долгие беседы и копаться в состоянии Таи. Как бы мне не хотелось, а все это должно было произойти не здесь и уж точно не со мной. Сейчас ей необходима поддержка, нужен ее самый близкий и важный человек, который не смотря ни на что остается рядом, который точно сможет ее излечить, который несомненно рано или поздно нужен каждому человеку.       От этим мыслей что-то странно щемит в груди. Ноющие, тягучее, вязкое чувство встает поперек горла, пока я наблюдаю за стремительно удаляющейся фигурой подруги, ее счастливой улыбкой и решительным взглядом, после которого обычно жизнь переходит на новый этап.       Искренне улыбаюсь Тае вслед, хоть и знаю, что она этого не увидит, делаю ровный, глубокий вдох, обычно присущий людям, которые сдерживаются на грани плача, и оборачиваюсь к доброму десятку неупакованных коробок, что остались незамеченными в порыве моего очередного спонтанного предложения сегодня. Растираю лицо, снова улыбаюсь, уже отвлеченно и предвкушающе, и плетусь на поиски куда-то заброшенных перчаток.