Amantes sunt Amentes или Влюбленные — безумны

Чонгук

      Еще с утра ничем не примечательный день с каждым новым часом становился все более непредсказуемым. Сначала я согласился присмотреть за Юлли и считал это довольно непоследовательной затеей. Затем не без удовольствия залез с ней на верхушку вишни в саду Кимов, просто чтобы выпить бананового молока и был абсолютно уверен, что большего безумия за этот день уже не совершу. Но после этого следовал внезапный звонок Ены с ее «мне придется задержаться, если можешь, отвези Юлли к Джиён или домой» и моим легкомысленным «мы будем ждать тебя дома». Хотелось бы обозначить это краем моего неблагоразумия на сегодня, но шестое чувство настоятельно рекомендовано воздержаться от поспешных выводов и громких заявлений. Боеголовка спонтанности была запущена, а это, как ни крути, процесс необратимый. «Запасные ключи на своем месте, еда в холодильнике. Юлли все знает.»       Глаза оторвались от только что присланного сообщения, чтобы сразу найти ему подтверждение. Она и правда все знает. Не успел я отойти от машины, как Юлли, забросив Руди себе на плечо, активизировалась. Коротенькие ножки преодолели маленький сад с помощью бега, поднялись на крыльцо благодаря трём уверенным шагам и взобрались на невысокий забор за счет одного шустрого прыжка. Прежде чем я успел подойти, девочка встала на носочки, юркнула к незримой в плохом освещении нише, извлекла оттуда связку ключей и посмотрела вниз, примеряясь решительным взглядом.              Густые сумерки, приличное расстояние и даже севшее зрение не помешало распознать намеренье Юлли соскочить с огорожи и страх скукожившегося на детском плече мышонка от этой идеи. — Юлли, не спеши, я сейчас помогу, — уже ставшее за сегодня привычкой предложение было благополучно встречено таким же привычным «я сама, здесь невысоко».       Хроническая тревога за девочку не заставила себя долго ждать, она снова возникла по щелчку пальца, бросила тело в жар и разогнала еще сильнее мой и так спешивший темп. Мысленно проклиная эту упрямую самостоятельность, я преодолел оставшиеся шесть ступеней всего двумя шагами и буквально на лету перехватил заведомо недовольную Юлли.       Вид свободно бултыхающихся стоп принес небывалое облегчение, а восстановленное равновесие безопасности — какое-то особое моральное удовольствие. Девочка смешно повисла на моей ладони, но это не помешало ей состроить негодующую мордашку и вопиюще скрестить ручки на груди. В отличии от расслабившегося Руди, который при первой попавшейся возможности перебрался ко мне на плечо. — Я же сказала, что могу сама, — протестующе брошено через плечо.       Сама. Сама. Сама. Вена на виске конвульсивно запульсировала от такого неумолимого желания быть постоянно независимой. Только за этот день я слышал его по меньшей мере десяток раз. «Я сама залезу», «сама возьму», «сама открою», «сама достану». Даже засранцу Ёнхго она сама смогла дать отпор.       Возможно, я накручиваю себя, и всему причиной есть ее замкнутость и недоверие к посторонним, возможно, врожденная особенность характера, а может все-таки на ребенке таким образом сказалось отсутствие отца?       Стенка сосуда снова дрогнула под воздействием бьющейся крови.       Последняя гипотеза засела в голове очень надежно и все чаще перерастала в навязчивую мысль. Въедливая, неприятная, гнусная. Она подтачивала мою уверенность как вода точит камень — медленно, но уверенно, оставляя за собой необратимые последствия. В моем же случае, вагон сомнений и сожалений о содеянном. О том, что уже нельзя вернуть. — Хей, Чонгук, ну чего ты застыл?       Нельзя вернуть, но, к счастью, еще можно исправить.       Протестующий голос малышки и ее барахтающийся вид смахивает с меня остатки наваждения и я расслабляюсь. Все еще можно исправить. Стальная решимость поступает в кровь, вязко бежит по венам подобно плавленому металу и я также медленно, но уверенно наполняюсь готовностью во что бы то ни стало исправить свои ошибки. Попытаться стать для этой девочки той опорой, которой не смог быть для ее мамы. — Тучка, послушай, — перехватил Юлли и усадил себе на руку я скорее на уровне инстинктов. Сейчас мне нужно было убедиться, что малышка правильно усвоит мои слова. — Помнишь, ты сказала, что из нас вышла хорошая команда? — вспоминаю ее заключение после соревнований и вижу, как изначально оторопевший вид круглой мордашки сейчас плавно сменяется заинтересованностью. — Помню, и что? — Юлли легонько кивает и вовлечено прищуривает глазки. Вместо коронного, исчерпывающего «да» звучит полноценный ответ, на который я даже не рассчитывал. — Просто хочу, чтобы ты знала, — пытаюсь изъясняться на понятном ей и доступном мне языке. — Чтобы не случилось, ты всегда можешь на меня положиться, можешь мне доверять и можешь не быть самостоятельной точно так же как в той игре, — последнее слово гулко кануло в тишину.       Юлли послушно продолжила сидеть у меня на руках и даже не попыталась высвободиться. Круглый подбородок настороженно втянулся, она каким-то образом умудрилась посмотреть исподлобья, будучи на одном уровне со мной. Проницательно, с былым интересом, который дополнился чем-то новым, не особо понятным. А может я тороплю события? — Хм, — изогнутая книзу линия губ ровно вытянулась, вздернутый носик тихо хлюпнул, черные зрачки с сомнением сместились к притихшему на плече Руди, словно искали какого-то одобрения у питомца, после чего смело вернулись ко мне. — Если так хочешь, можешь открыть дверь, — машинально закусываю щеку, правда все равно улыбаюсь. Улыбаюсь как, вопреки своей изначальной напряженности, улыбался целый день ее чудаковатым затеям и непредсказуемым реакциям.       Это не просто банальное предложение, снисходительное одолжение или жест доброй воли, а своеобразное разрешение помочь ей в том, что вне всяких сомнений она собиралась сделать сама. Что это как не маленький успех? — Спасибо, маленькая, — дразня, щипают вздернутый кончик носа, только после этого принимая щедро протянутые ключи. — Пойдем уже, — проявление чего-то подобного для Юлли как и для меня несвойственно, поэтому я прекрасно понимаю ее зашифрованное смущение. Под его влиянием она ловко изворачивается, сползая с моих рук, переключается на дверь и как только я ее открываю, теряется в темноте.       Покорно отправляюсь следом, не пропуская сквозь себя ни единой мысли. Это выходит интуитивно, почти бессознательно, как всегда происходило в обществе Тиен. По-видимому, способность беспрекословного подчинения меня своей воле передается по наследству.       Несколько секунд шагаю наощупь, пока не щелкает выключатель и небольшой коридорчик не наполняется блеклым светом. Уязвимые глаза больно резнуло даже от такой яркости, поэтому пришлось прикрыться рукой и привыкнуть. Белое ослепляющее пятно медленно стало рассеиваться, постепенно наполняясь цветами и формами. Весь дом открылся как на ладони. Смежная кухня с залом, пара закрытых комнат по одну сторону, столько же открытых, спальных, по другую и небольшая непокрытая терраса, хорошо видимая с любой точки помещения. Компактная площадь просматривалась довольно легко и быстро, но это только способствовало особенной атмосфере. Уютной, теплой, умиротворенной, такой, что всегда создавала Тиен, где бы не находилась, и той, за которой я скучал.       Я до дури скучал за этими цветами и благовонными свечами, которые она расставляла по всему дому, за пледами и подушками, что хранили ее аромат, за книгами, обитавшими в каждом уголке дома, за ковриком, брошенным посреди зала, за салфетницой и корзинкой с фруктами на столе, за комнатными тапочками маленького размера и махровыми носками, брошенными возле кровати, за хаотично расставленными баночками уходовой косметики, которые заставляли мне всю раковину, за еще одной зубной щеткой в стаканчике и огромной кружкой, используемой для кофе, но совершенно не подходящей для него.       Я безумно скучал за всем этим и чтобы ни делал, как бы ни старался создать себе этот уют сам, ничего не выходило. Ведь в конечном счете все сводилось к Тиен, в действительности оказалось, что дело было только в ней одной. — У вас очень уютно, — ностальгически дергаю щекой и дублирую только часть своих мыслей, поддевая носком одной ноги задник обуви на второй. — Я знаю, — Юлли бросила это не задумываясь и не оставляя свои упорные попытки развязать запутанные шнурки. Интересно я когда-то привыкну к ее незаурядной манере общения и крайне интересному способу, с которым она это делает?       Маленькие стопы наконец высвободились из очевидно надоедливых кроссовок. Юлли с явной неприязнью сунула их на полку для обуви, поспешила захлопнуть за ними дверцу, словно они могли выпрыгнуть обратно и напасть на нее, и с нескрываем облегчением пошевелила пальчиками в неизменно черных носках.       Что делать дальше? Встал вполне ожидаемый вопрос ребром, когда мы молча двинулись вглубь зала.       Все что делал до этого. И пришел быстрый ответ невзначай брошенными словами Тэхена, когда мы остановились посреди комнаты. — Юлли, хочешь кушать? — было ли это спонтанное предложение спровоцировано собственным накопившимся голодом или вызвано проверенный способ взаимодействия с девочкой – не знаю. Хотелось не думать хотя бы о чем-то, не взвешивать правильность слов и просто говорить первое, что проходит на ум. — Ооочень, — к моему облегчению, Юлли тянет согласие, ни на секунду не сомневаясь в своих желаниях. Будто только и ждала подобного предложения.       В глазах тотчас сверкнул радостный огонек, ладошки предвкушающе прижались к животу. — Тогда пойдем искать что-то вкусное…— предательская улыбка снова по-хозяйски разместилась в уголках губ, когда Юлли еще до окончания моей фразы сорвалась с места и бегом пересекла комнату.       Ну что за чудной ребенок?       Короткая дорога к кухне быстро наполнилась фантазиями о еде, вследствие и жалобным урчание скрученного в тугой узел желудка. Под ребром отдало голодной болью, а мой живот по ощущениям прилип к позвоночнику. «Чонгук, запомни, сейчас очень важно поддерживать водный баланс и сбалансированно питаться…»       Кажется, за сегодня я выпил несколько кружек кофе и ничего не съел. Водный баланс и сбалансированное питание — в целом, все как и советовал доктор Пак.       Сбросив Руди на ближайшую тумбу и в ускоренном темпе ополаскивая руку, я не без удовольствия перебирал в голове все то, что хочу съесть и то, что из этого смогу найти в холодильнике. Но стоило мне к нему добраться и весь аппетит смело одним морозным порывом и парой написанных от руки предложений. «Не утруждай себя готовкой перед отъездом. Я купил твою любимую курицу. Целую тебя и обезьянку.»       Как специально, на уровне глаз стоит запечатанный пакете с небольшой запиской. Температура воздуха мгновенно подскакивает, несмотря на сочившийся холод. Над головой сгущаются тучи, готовые с минуты на минуту обрушиться сильным снегопадом. С ушей и ноздрей валит густой пар, а зубы трещат под нажимом челюсти.       Не утруждай себя… Целую тебя и обезьянку…       Язвительно звучало на повторе в кипящем котелке колких мыслей. И что самое интересное, больше всего цепляло именно это свойское «обезьянка». Как-то непредвиденно моя бестолковая ревность распространилась с Тиен на Юлли. В своей воображении я уже сжег эту слащавую записку и вышвырнул бесящий пакет из окна, прямиком в мусорный бак за двором, чтобы затем сжечь и его. «Нет, нет, Чонгук, прийди в себя, — настойчиво шептало благоразумие. — Малышка ведь сама тебе сказала, что Джихо не живет с ними, что просто иногда остается в гостях. Разве этого тебе не достаточно, разве мог ты надеяться хотя бы на такую поблажку судьбы? — и подкрепляло свои доводы, вспоминая слова Юлли на верхушке вишни, которые едва не свалили меня вниз.» — Чонгук, ты нашел что-то? Я голодная, — Юлли подала признаки присутствия и я состроил кислую гримасу, с ее помощью стараясь не упустить незримый, как никогда тонкий и призрачный зов разума. — Нет, ничего интересного, — однако толстолобое упрямство быстро затоптало очажок благоразумия еще на стадии возгорания, вдобавок хороня его под огромной грудой новоприбывшей ревности. Для пущего эффекта. — И что же мы будем кушать? — звуковой фон окрасился скрежетом передвигаемой мебели и тихим металлическим скрипом, по которому стало понятно – Юлли взобралась на подставленный к мойке стул и открыла кран. — Я сам тебе приготовлю.       Слово «сам» резнуло слух. Я слышал его за сегодня достаточно часто, чтобы оно смогло смело претендовать на место новой фобии.       Прогоняюще передернув плечами, я отметил, что никаких возражений на мои слова не последовало. Поэтому обернулся. Тщательно намыливая ладони, Юлли выглядела равнодушной. Однако, на секунду мне показалось, что на детском личике мелькнула довольная тень полуулыбки, которая с тем же успехом могла оказаться обычным продуктом распада моей больной фантазии.       Стараясь меньше думать и больше не смотреть в сторону мозолящего глаза пакета, я порылся на забитых полочках. Морепродукты, мясо, овощи, фрукты, соусы и различные полуфабрикаты. В этом холодильнике, в отличии от вечно пустующего холодильника двадцативосьмилетней Тиен, было все и в избытке. Организм же требовал что-то вкусное, сочное, сытное, питательное, что-то, что восполнит истраченные за день ресурсы одним махом и при этом понравится моей маленькой напарнице. — Тучка, любишь онигири? — огнянувшись за ответом, я встретил непонятливо наехавшие друг на друга брови. Сейчас они полностью оправдали новоиспеченное прозвище. — Что это? — девочка, все также хмурясь, но не глядя, рванула бумажное полотенце, и кропотливо промакнула мокрые ладошки.       Мое удивление пронеслось настолько быстро, что поданный мозгом импульс не сумел дойти ни к одной мышце лица. Он сразу поглотился новым, несущим трезвость и понимание. Юлли сильно много времени провела за границей, чтобы так легко ориентироваться в местных блюдах. — Это такие рисовые треугольники с начинкой, хочешь попробовать? — спокойно пояснил я и тут же выдвинул предложение, не заостряя внимания на незнании ребенка. — Хочу, — за ровным тоном притаилось любопытство, а прежнее сухое «да» все чаще уступало место полноценным, хоть и односложным ответам. Это изрядно поднимало мой настрой.       Прикинув вариации блюда без нелюбимой Юлли рыбы, использованной в классическом рецепте, я отобрал подходящие продукты и взгромоздил их на стол. Овощи, рис, небольшой кусок куриного филе и разная съедобная мелочь, которая могла пригодиться в процессе импровизации. — Юлли, не подскажешь, где лежит сковорода? — перерывать кухню в поисках инвентаря было неразумно, тем более когда уверен – малышка в курсе местонахождения каждой имеющейся здесь тарелки. — Мама любит прятать ее в верхнем шкафу, чтобы я не готовила одна, — из уст четырехлетнего ребенка это звучит неизменно странно, хоть уже не столь поразительно как поначалу.       Короткий пальчик указал более конкретное направление, а Юлли уже вскарабкалась на столешницу, наглядно демонстрируя, что, вопреки надеждам матери, не имеет никаких затруднений добраться к любому уголку этого дома. Сосуд возле брови опять заистерил, когда она принялась ощупывать высокие полки. Ладони помокрели, отчаянно вытягиваясь по швам, когда воображение дорисовало груду посуды, которая могла свалиться на эту кроху. А сомнения в том, что преждевременное старение и противоречащее нормальной физиологии, ранее поседение волос мне обеспечено, отсеялись как-то комплексно. Убежден, прямо сейчас, в эту самую секунду, на висках обесцветилась парочка новых волосков. — Вот здесь, — правда, в разрез ожиданиям, уже ухватившись за ручку сковороды, Юлли встрепенулась, помедлила и затем порывисто отпрянула. — Бери.       Трачу несколько вздохов для переориентации мыслей и чувств. Она снова уступила мне. Совпадение? Результат проверенного вместе дня? Или следствие моих недавних слов? — Хорошо, спасибо, кроха, — так и не разобравшись с выводом, беру сковороду одной рукой, а вторую, для более быстрой релокации, приглашающе предлагаю Юлли. — Надеюсь, вы с Руди мне поможете? — серьезный взгляд прожигает мою ладонь. Сомневаюсь, что Юлли оценивает мои физические возможности, скорее обдумывает стоил ли делать еще один шаг навстречу. — Мг, — чаша весов легла на принятие моей вольности и в этот раз. Издав короткий звук в ответ, девочка тянется ко мне и обхватывает шею, но сразу отворачивается, с важной занятостью смотря в сторону, куда-то поверх плеча.       Неприступность высшей степени.       Вид продуктов, хоть и сырых, дразнит. Голод разыгрался не на шутку. Работа закипела в активном темпе, но процесс не шел так быстро как хотелось бы. Рис варился и остывал невыносимо долго. За это время одежда поэтапно пропиталась ароматами поджаренного на сливочном масле лука, курицы и чеснока. Я топтался на месте, раз за разом пробовал компоненты на готовность, что-то мешал, переворачивал, добавлял, переодически захаживал к холодильнику за забытыми продуктами, каждый такой раз испепеляя взглядом досаждающий психике пакет, и все ждал, ждал, ждал.       Ароматы стали еще более выраженными и насыщенными после добавления в сковороду соусов и специй. Желудок нещадно ныл, выдавливая из изнуренного слепым голодом мозга подстрекавшую идею: «А не оставить ли привлекательный вид блюда до лучших времен и просто съесть полуготовую начинку с рисом прямо с плиты?».       Уверен, именно так я бы и подступил в обычный вечер. В обычный, но не в сегодняшний. Не когда под боком пыхтит вовлеченная Юлли с ее упорными попытками покрошить перец мелкими кубиками.       Весь вид малышки: стойка, выражение лица, общая сосредоточенность, подтверждали одно интересное наблюдение. Юлли не просто нарезала овощи лишь бы помочь мне, а выполняла поставленную самой себе задачу сделать это совершенно, одержать неоспоримое первенство, даже когда соревноваться было не с кем. Девочка делала это молча, терпеливо, но максимально напряженно, с готовностью взорваться в любой момент и отшвырнуть разделочную доску в соседнюю стену. Раздраженный стук детского ножа не раз нарушал мою непринужденность и умиротворенную атмосферу поедавшего семечки мышонка. Руди испуганно дергался, готовый бежать от потенциальной опасности, но, видя, что ту самую опасность представляет только скверное настроение его маленькой хозяйки, успокаивался и возвращался к прежнему занятию.       Несколько осторожных советов с моей стороны встретились довольно смиренно. Юлли даже не стала возражать, когда я выставил ее ладошку в правильное положение, и взял ее в свою ладонь, показывая, как правильно делать надрезы.       Только после десятка ровных кубиков накал запертых внутри эмоций заметно спал. Юлли приободрено продолжила работать, пока сковорода в достаточном количестве не наполнилась яркими красками оранжевого перца, рисовые комки не дополнились добротным слайсом сыра с начинкой и не превратились в крупный треугольник, который мы, окончательно впадая в импровизацию, еще и обжарили.       Коллективным решением нашей скромной компании мы разместились в зале. Руди возился в своей кормушке, делая там бесполезные подкопы и зарывая их обратно. А мы с Юлли наслаждались поздним ужином под просмотр транслируемого по телевизору мультфильма, просто сидя на полу перед низким столиком.       Проведенный вместе день, игры в саду, посиделки на деревьях, совместная готовка, вкусная трапеза. Каждый фрагмент сегодняшнего дня стал маленькой ступенькой, новым кирпичиком, который укреплял наши взаимоотношения. Юлли утром и Юлли сейчас — два совершенно разных человечка. Она заметно расслабилась и разговорилась, без стеснения посмеиваться над героями и даже отпускать какие-то короткие комментарии в перерывах между укусами. Мое присутствие в ее обыденной жизни теперь не казалось таким чужеродным и ненормальным для нас обоих. Наоборот, чем больше я смотрел на нее, чем дольше находился рядом, тем сильнее не понимал, а как вообще жил без всего этого раньше? — Не сейчас, Руди, — обиженный писк стал последствием отведенной руки.       Юлли отодвинула питомца довольно мягко, осторожно стряхивая с себя прикосновение влажного носика, но это не помешало задеть его самолюбие. — Чего он хочет? — укладываю предплечья на стол и принимаю на ладонь в отместку прибежавшего ко мне мышонка. Уверен, Руди сделал так неспроста и это легко подтверждалось пристальным прицелом презрительного взгляда, которым его проводила Юлли, словно последнего предателя. — Он просит свой домик, — говорит с набитыми щеками и все равно делает еще один укус, с восторгом наблюдая, как плавленный сыр тянется от румяного риса к вытянутым трубочкой губам. Это определенно стоило того, чтобы поголодать и придать блюду соответствующий вид. — Но там сломалась горка и у мамы не получается ее сделать, а Джихо всегда работает.       Щеки, легкие и кончики пальцев колит ледяными иголками досады. Как глупо с моей стороны реагировать на незнакомого парня подобным образом, но как предсказуемо. Подкидываю Руди свежих кусочков моркови, отмахиваюсь от своих чувств подобранными палочками и заедаю мысль несформированными остатками риса. Челюсть интенсивно работает, тем самым притупляя работу мозга. Сейчас не время и не место об этом думать. — Ты интересный, — вдруг выдает Юлли и я поворачиваюсь. Прямолинейно, открыто, рассматривая меня намного смелее и увереннее, чем парой часов ранее. Пока продолжаю жевать, цепкий взор шерстит в моих волосах, изучает неаккуратно собранный хвост, пару колец в ухе и рывком перепрыгивает на видимую часть руки, теряясь в татуировках с каким-то особым блеском неравнодушия. — Можно мне потрогать твои рисунки на руке?       Рисунки. Как наивно это звучит. — Конечно можно, — скула дергается в ухмылке, вытягиваю руку и отдаю ее в полное распоряжение любопытной собеседницы.       Словно боится, что я передумаю, Юлли рывком хватается за мою ладонь и принимается крутить и вертеть ее, комплектом запуская в движение еще и предплечье. Худые пальчики горячими угольками ведут дорожку верх по контуру так называемых рисунков, неморгающие глаза жадно поглощают интересующие детали, впитывают непонятные фрагменты для будущих разъяснений. — Кто тебе рисовал вот это? — и кто бы сомневался, что конечной остановкой окажется не какие-то там цветочки и надписи, а когтистая рука на моей шее. — Ну… — лениво ползу по чердаку памяти, в заминке отправляя себе в рот найденую маринованную соломку фасоли и огурца, — эскиз я точно делал сам, а потом в салоне мастер мне перебил его на кожу. — Эскиз… — вполголоса тянет Юлли, будто пробует слово на вкус. — Ты делал его красками? — по какой-то причине вопрос сквозит скрытой надеждой. — Нет, карандашом, — чтобы вылится в итоге наглядным разочарованием сорвавшегося плана.       Внимание девочки безразлично ускользает к увлеченно грызущему овощи Руди. Юлли подпирают щеку кулачком и скучающе поддевает тонкий хвост питомца на чуть менее тонкий указательный палец, чем вызывает его прямое недовольство. — А красками ты умеешь рисовать? — делает еще одну попытку уже не так воодушевлено.       На зубах еще потрескивал твердый огурец, я жевал не спеша, смотря на эти резкие перепады настроения и пытаясь предугадать их причину. Почему именно этот момент выступает таким важным? — Умею, — наконец-то глотаю остатки еды, после отхлебывая банановое молоко. Сомнений в том, что его запасы теперь всегда будут иметься в моей рюкзаке нет. Ведь первым, что я услышал от Юлли сегодня было застенчивое: «А у тебя еще осталось молоко из банана? Оно было такое вкусное…». — Ты же сможешь научить меня, правда? Мне очень нужно! — перевозбужденная бегущая речь, перевозбужденная реакция. Девочка подползает ко мне ближе и смотрит так, как еще не смотрела ни разу до этого. Предвещающе, нетерпеливо и в то же время умоляюще. Как на внезапно возникшего человека, который сможет решить очень важную проблему и значительно облегчить жизнь. — Конечно могу, если у тебя есть… — Есть, у меня все есть, — не успеваю договорить, как меня обрывает Юлли?       Сам не верю в то, что вижу и слышу. Не удивление, не шок, скорее нехилая озадаченность стопорит меня и мои по новой занесенные палочки с салатом на полпути. Во-первых, непривычно много слов для такой молчуньи, во-вторых, сильно много напора в них для просто обычной просьбы, хотелки или желания, в-третьих, куда, черт бы его побрал, она так понеслась?       Обронив последнее слово, малышка ураганом сорвалась с места и, оставляя после себя лишь эпичный порыв ветерка на моем нахмуренном лбу, умчалась к противоположному краю комнаты. Шелест, треск, стук, когда Юлли обчищает расположившийся там невысокий шкаф, и бегущий топот, когда возвращается ко мне с набитыми руками. — Вот, — последний глоток молока идет тяжелым камнем по горлу. Я едва успеваю забросить пустую упаковку в полупустую тарелку, как вся посуда на столе всего за одно моргание замещается чистыми листами бумаги, кисточками и красками. А только что метушливая Юлли оказывается послушно сидящей рядом с вытянутой как струна спиной, но с еще бьющимися импульсами неконтролируемой энергии в расширенных зрачках. — Эм… — все еще безбожно торможу, — ты хочешь научиться этому прямо сейчас.       Нет, это вовсе не вопрос. Простая констатация факта моего зависшего мозга, который даже не удостоился сделать это мысленно. — Хм, ну да, — отвечая немного запыхавшимся тоном, Юлли нетерпеливо шмыгает и перебирает пальцами по своей коленке. — Ты же согласился.       И правда, я же согласился, к чему тянуть и откладывать то, что можно сделать уже сейчас, прям в эту минуту, на когда-то непонятно потом?       Зачесываю сразу двумя ладонями волосы по пробору, активно моргаю, пока одно полушарие мозга укладывает по полочками перечень событий в соответствии с их временной последовательностью, а второе в экспресс-режиме намётывает новый план действий. — Ну что ж, давай попробуем, — проезжаю бедрами по полу, пристраиваясь позади Юлли и усаживая ее между своих ног. — Думаю, начнем сразу с самого простого и веселого…будем рисовать руками.       Под видом вопросительно задранной вверх мордашки, отодвигаю подальше кисти и открываю разноцветные баночки, макая палец в краску и оставляя мазок на кончике по-заячьи дернувшегося носика.       Начали мы и впрямь с самого элементарного: желтое солнце в одном углу листа, голубые облака в другом, по центру синее море с волнами. Затем перешли к более продвинутому уровню, не просто оставляя разводы и линии, а изображая бело-розовые цветы с отпечатками пальцев вместо лепестков и многоцветные кляксы вместо листьев на деревьях. Чтобы затем, общим усилиями, добиться вполне сносного портрета Руди и весьма реалистичного силуэта самой Юлли.       Следы краски присутствовали теперь везде: на столе, отставленных тарелках, к которым мы не единожды возвращались в процессе творчества, дабы подкрепиться, на щеках, бровях и даже стопах. Уж больно хорошо подходили отпечатки пальцев ног на уши нарисованного мышонка.       Сколько времени я не брался за рисование? Как долго не прикасался к краскам? С тех пор, когда и эта лазейка моей жизни стала непосредственно ассоциироваться с Тиен.       Смотрю на перепачканные пальцы, тру ими друг о друга, наблюдаю за краской, которая впитывается в узор на их кончиках, и вспоминаю, как рисовал ими на хрупком девичьем теле. Как оставлял мазки на тонкой шее, острых плечах, излюбленных ключицах, оголенной груди и округлых бедрах, как окрашивал бледно-розовую нежную кожу в новые тона, как сжимал ее с разыгравшимся желанием и затем целовал. Целовал долго, с нежностью и упоением, совершенно несвойственным привычному мне.       Точно выверенный мазок маленького пальчика по моей ладони бесследно сметает мимолетно нахлынувшие воспоминания, прогоняет остатки ностальгии, которая сегодня возникает с непозволительно короткими промежутками.       Юлли суетливо толчется на месте, поворачиваясь ко мне в пол-оборота. Повторно ныряет пальчиков в баночку с краской, не глядя в ее сторону, и усердно елозит черным цветом, окрашивая своими мягкими подушечками мои острые костяшками. — Почему тебе нравятся злодеи? — черный цвет, определенно точно выбранный Юлли неслучайно, наталкивает меня на вопрос, который интересовал давно, но в связи с огромным количеством новой информации и изобилием событий, не был задан.       Создается впечатление, что кроха слушает меня краем уха, но упорядоченные мазки, превратившиеся в хаотичную мазанину, говорят о том, что ее внимание рассеивается, она гуляет в размышлениях и думает над заданным вопросом. — С героями неинтересно, они сильно правильные, — парочка финальных штрихов на кончиках моих пальцев и под натиском детской ладошки, моя припечатывается к чистому листу, оставляя крупный непроглядно черный след. — А со злодеями по другому, — влажная салфетка сразу вступает в бой, Юлли шустро оттирает въедливую краску, пока та не начала подсыхать. — С ними можно лазить высоко-высоко на деревья, резать ножом ммм… лук, кушать не в кухне и весь вечер смотреть мультики, даже если мама не разрешает, — с детской наивностью, заменяя лишь перец на лук, Юлли проводит очевидную аналогию с сегодняшним днем и мной.       Черт…       Мои глаза абсолютно точно намереваются выскочить из орбит, чтобы сбежать, а губы сжаться до такой степени, чтобы исчезнуть из этого измерения в кратчайшие сроки. Иначе, как я вообще смогу оправдать такую легкомысленность в первый же совместный день с ребенком?       Почему, вот почему мне даже не пришло в голову, что Ена может не разрешать что-то из этого дочери, а еще хуже, всего сразу? Ведь это было бы вполне логично и в какой-то степени правильно и… да ну черт… — Это все? — вырвалось не то чтобы с интересом, скорее от отчаянья. Но малышка неожиданно мнется и снова уносится в мысли с одним лишь отличием – в этот раз наоборот трудится над ладонью намного торопливее. — Неа, — неравнодушие бросает свои тени на опущенное личико и снова притормаживает детскую речь.       Как и задумывалось изначально Юлли тянет мне свою ладошку в ответ. Доверчиво, открыто, без лишних размышлений на этот счет. Она послушно тонет в моей ладони и кажется до того маленькой и хрупкой, что становится боязно приступить к выполнению своей части задания.       Скептически осматриваю свой отпечаток и пальцы по велению подсознания ныряют из баночки в баночку, чтобы окрасить детскую ручку в множество ярких цветов и оставить ее след не рядом с моим отпечатком, как планировалось, а в его центре. Это черное пятно, так точно отражающее мое душевное состояние в последние года, хочется наполнить чем-то ярким, так же как Юлли наполнила новыми красками мою жизнь сейчас. — Просто злодей… он не всегда был злодеем… и потом он – злодей, не потому что он только… плохой, — последнее слово выделилось не только паузой, но и завуалированной интонацией, явно означая намного больше стандартного значения.       Измазанный краской носик нервно дергается, выдавая недовольство предоставленным объяснением, а слегка затянувшаяся заминка сочится сомнением: «Стоит ли вообще давать мне эти объяснения?».       Я же нахожу в неумелой детской формулировке свой смысл. И правда, иногда выходит так, что жестокость, бесчувственность и равнодушие, которое мы проявляем, на самом деле являются только последствием, а не изначальным мотивом нашего истинного отношения к кому-то. Не каждый поступок, что делает тебя мерзавцем в чужих глазах имеет такой же мотив в твоих. В этом я убедился на собственной шкуре неоднократно. — Кхм… просто мой папа, он же тоже злодей… — неожиданный поворот в разговоре, напрямую касающийся меня, перенаправляет внимание в иное русло. До этого с сомнением медлящая Юлли сейчас бросает на меня быстрый взгляд и делает глубокий вдох, как перед стартом решающего забега. — Точнее он делает все как злодей, но совсем не плохой на самом деле… он ушел и оставил меня, но не специально, просто потому что не знал, что я уже есть, что я родилась у мамы, — спешащее бормотание смолкает также быстро как и начинается, но при этом успевает взволнованно подогнать мое сердце к финишу.       Мыслительный процесс аннулирует остальные функции мозга. Я перестаю оттирать детскую ладошку от краски, перестаю моргать, дышать и двигаться, все на что способен — просто пробовать думать.       Оставил меня… не знал, что я родилась…       Выходит, Тиен сказала Юлли правду. Именно ту часть правды, которая никак не омрачала мой образ «отца» в детских глазах и не затрагивала того момента, как я и правда бросил ее одну. Ена не стала придумывать папу-путешествинника, папу-мореплавца или папу-космонавта. Она просто осталась с ребенком честной, чем могла подставить себя.       Злодей. Выходит это не только предпочтение ребенка, а еще и своеобразный способ оправдать отца.       Оправдать меня. — Но это ничего страшного, — хватилась Юлли, заметив мой ступор и замершую над ее ладошкой руку. — Я все равно найду папу, — твердо заключает малышка, перехватывает у меня салфетку и стирает остатки краски с пальчиков самостоятельно.       В иной день, при других обстоятельствах меня наверняка бы накрыло по новому гадким и по особенному паскудным настроением. Но близость Юлли, ее по-детски наивный, оптимистичный настрой усмиряет эти гнилостные чувства. Ее рядом торчащая макушка навевает спокойствие, решительно сжатый кулачок и упрямо стиснутые губы, взывают к радости, которую сегодня я испытывал на удивление часто, а крохотная ладошка, все еще лежавшая в моей руке, поселяет надежду и свет там, где до этого была пустота. Также как и яркий отпечаток на бумаге. — Значит хочешь все равно его найти? — хмыкнул я, повторяя. — Я не хочу, я точно знаю, что найду его, — придирчиво поправляет малышка. Признаться честно, я не сразу нашел, что ответить на такой напор. А когда додумался, в этом уже не было никакой необходимости.       Нагретое на груди место обдало до мелкой дрожи неприятным холодом, когда Юлли подорвалась на ножки и бегом пересекла комнату, скрываясь за открытыми дверьми.       Наверное, ее комната. Проскочило бессмысленное предположение. В этот раз не было никакого шума. Малышка точно знала за чем пошла и где это стоит искать. Минута ожидания и мне была протянула детская книга сказок. Неожиданно. — Хочешь, чтобы я тебе почитал? — без особой уверенности уточняю, но по выражению лица напротив, понимаю, что не просто промахнулся, а выстрелил в совершенно ином направлении. — Нет, посмотри сюда, — подталкивающая указка на бумажный срез и я распахиваю книгу на рандомной странице, сразу натыкаясь на перевернутую маленькую фотографию, которая служила закладкой. Все точь-в-точь как в библиотеке Ены. — Это мама мне показала папу и сказала, что он очень любит рисовать.       От короткого щелчка в голове, который последовал стоило мне перевернуть фото, сразу проясняется. Желание Юлли научиться рисовать именно красками объяснилось, а фраза «я точно знаю, что найду его» стала понятной и обоснованной. Ведь малышка уже начала узнавать о жизни папы новые факты, а это не иначе как начало пути.       Она сохранила его….       Глаза не отрываются от старого снимка. Моего снимка, на котором я сижу в темноте пустой набережной и, отвернувшись от камеры, тычу на сверкающий огнями мост. Одна из множества десяток прогулок, но почему-то особенная для меня. Я помню эту ночь как сейчас, помню беззаботный смех и холодный песок под спиной, успокаивающие рассказы о созвездиях и божествах древнегреческой мифологии, помню ясное звездное небо, которое меркло на фоне смущенной улыбки, помню свое счастье в тот момент и то, как впервые осознал, что люблю. До безумия люблю эту неугомонную девушку с темно-оливковыми глазами. — Чонгук, — кажется, я смотрел на фото лишь мгновение, но Юлли успела заметно измениться как внешне так и в поведении. В том, как она меня окликнула, больше не было прежнего боевого настроя, она выглядела грустной и не на шутку обеспокоенной. Ножки поджаты под себя, голова опущена, глаза потуплены в переплетенные на коленях пальчики. — Что такое, малыш? — мгновенно откладываю все лишнее в сторону и подаюсь вперед, осмеливаясь ободряюще вздернуть маленький носик. — Как ты думаешь… — совсем нетвердо, почти шепотом и сквозь закушенную губу, — как ты думаешь папа обрадуется мне? — черные крупные зрачки взлетают к моим, и мечутся между ними закрытой в клетке птицей.       Так вот что на самом деле скрывается за этой уверенностью и решительностью? Солнечное сплетение сильно сдавливает, а мое удивление смешивается с огромным количеством разных эмоций. Эта маленькая неприступная кроха только что доверилась мне, сказала о своих переживаниях и настоящих чувствах так открыто. — Я не думаю, я знаю, малыш, — подражаю ее недавней манере речи и опускаюсь еще ниже, на уровень чернявых глаз, — папа будет очень рад, что у него есть такая замечательная дочь-злодейка, с которой можно карабкаться на деревья и весь вечер смотреть мультики.       Потому-то он уже очень рад. Добавляю мысленно и поражаюсь тому, насколько хочу сейчас сказать это вслух.       Рука мягко приземляется на детскую макушку и осторожно гладит смолянистые волосы. Малышка не вжимается в плечи и не возражает, как сделала часом ранее, а спокойно подставляется под ладонь. Она смотрит все также исподлобья, но ни раздражения, ни недовольства, ни даже смущения в мимике нет. Юлли просто верит мне. Хочет верить.       Деревянный столик отбил тихую вибрацию. Но прерывать это момент очень не хотелось. — Это мама? — не шевелясь, спрашивает Юлли. — Скорее всего, — также отвечаю я. — Наверное хочет, чтобы я пошла спать, — вполне разумное предположение выдвигает она. — Наверное, — и я его подтверждаю. — Хорошо, — миллисекундная полуулыбка, и малышка как ни в чем не бывало, поспешно сгребает с пола несколько рисунков, книгу, брошенную фотографию и, под моим внимательным взглядом, уносится в свою комнату. «Юлли пора спать. Прости, что так задержалась. Уже выезжаю домой.»       Это сообщение, как и десяток предыдущих, было коротким, отчеканенным, походившим на один из пунктов какого-то списка. Складывалось впечатление, что Тиен печатала их в спешке или на ходу. Вероятнее всего, именно так и было, раз она сегодня замещала Таю в кафе.       Дверь в ванную тихо захлопнулась. Юлли уже пошла готовится ко сну, оставляя загадкой, откуда взялось столько осознанности и понимания в столь малом ребенке.       Телевизор на фоне проигрывал уже новый мультфильм и под его веселые саундтреки, с параллельно возникшими звуками включенного крана в ванной, уборка пошла намного продуктивнее. Быстро напечатав в ответ совсем необязательное «хорошо», я собрал пропитавшиеся краской салфетки, пустые упаковки из-под молока и грязную посуду, чтобы замести следы нашего сегодняшней с Юлли творчества в зале. Все столы были вытерты, пол подметен. Краски, альбомы убраны обратно в шкаф. Ложки, вилки и ножи вымыты вручную. Тарелки, сковороды и стаканы загруженны в посудомойку. Домик Руди, как и сам Руди, были найдены аж у входной двери. А задача «починить сломанную горку питомца» поставлена на ближайшее время.       Вокруг восторжествовал порядок, все было убрано и давно находилось на своих законных местах, кроме Юлли. Поначалу из ванной еще слышалась какая-то возня, теперь же кроме шума льющейся воды не поступало никаких других звуков. — Тучка, у тебя там все нормально? — учтиво поинтересовался я, стоя у закрытой двери и почесывая кругленький бочок заметно потяжелевшего мышонка. Но ответа не последовало, а звуковой фон никак не изменился. — Юлли? — и снова тишина.       Осторожно приоткрыв дверь, чтобы в любой момент ее снова можно было захлопнуть, я заглянул в ванную и благополучно замер в проеме головой. То, что вижу кажется невозможным. Вырезкой из фильма или маловероятным фрагментом книги.       Она хоть когда-то перестанет меня удивлять?       Создавшая шум вода беспрерывно хлещет из крана. Юлли стоит коленками на специальных ступеньках-подставке, в одной руке открытый тюбик пасты, вторая держится за зубную щетку, торчащую из приоткрытого ротика. Сдавалось бы, все идет как нужно, ребенок просто чистит зубки, но нет. Ребенок, на которого я сейчас смотрю, не чистит зубки, а спит. Спит, развалившись на раковине.       Как и прежде, возникает боль в щеках и онемение в скулах. Сколько раз за сегодня я улыбнулся этой чудной малышке? Пять? Десять? Двадцать раз? Я давно сбился со счета. Похоже, мышцы моего лица надолго запомнят следы ранее незнакомой мне радости.       Перевожу смеющийся взгляд к Руди, но в мышинных глазках читается лишь: «это норма, чего ты вообще удивляешься».       Отставляю щетку на место, осторожно промакиваю мокрое личико полотенцем, в темпе ленивца беру спящую кроху на руки и также несу ее в комнату. Постель как ни странно была подготовлена заблаговременно, мне остается только уложить ее под одеяло и поправить перекрутившуюся пижаму.       Уходить отсюда совсем не хочется. Хочется просто продолжать смотреть и намертво запечатывать каждый момент у себя в памяти. Простояв у кровати несколько минут, я все-таки присаживаюсь на корточки и тыльной стороной пальца глажу розовую щечку. По незнакомому ласково и бережно, будто смогу разбудить, одним дыханием нарушить эту безмятежность. Медленно веду почти невесомую линию вверх и снова вниз, прикрываю открытый ротик, вытираю плохо смытую желтую краску с носика и легко ерошу заломленные бровки. Запоминаю каждый волосок, каждую родинку, каждую веснушку, всматриваюсь в и так хорошо изученный черты, но нахожу в них что-то новое. «Мама говорит я точная копия папы...»       В области желудка клубится что-то новое, незнакомое, но бесспорно приятное. Оно поднимается вверх по солнечному сплетению, просачивается в кости и бежит по ребрам как электрический ток по проводам прямо к сердцу, чтобы дать ему сильный разряд и заставить биться энергичнее. Теперь я вижу не только сходство Юлли с Тиен, но и со мной. Тот же изгиб бровей, овал лица с пухлыми щекам. Прическа точно как в у меня в детстве, такая же сонная припухлость век, и цвет глаз тоже точно такой же как у меня. Эта замкнутость и вспыльчивость, целеустремленность и жажда победы, которые я каким-то чудом не заметил сразу.       Это моя дочь. Частичка меня.       Только сейчас приходит полное осознание вместе с невыносимым першением в горле. Дыхание перехватывает частыми ударами в груди, подавшись порыву, убираю мокрую торчащую челку в сторону и прижимаюсь губами к нахмуренному лобику, чтобы ощутить в волосах уже знакомый аромат сладкого кокоса и остаться там на неопределенный срок.              Моя девочка. Моя маленькая бесстрашная злодейка. Как можно после всего этого жить без тебя?