Amantes sunt Amentes или Влюбленные — безумны

Тиен

«Господи, я обещаю, что стану паинькой, начну вести здоровый образ жизни, буду каждый день заниматься йогой и пить нужно количество воды… только прошу, пусть это прекратит мои мучения…»       Настраивающийся вдох-выдох, тянущий время отсчет до трех, резкий поворот ручки смесителя вправо. — Щщщ… — и я шиплю как нераскаянный грешник в обряде экзорцизма.       Тропический душ изливается обильным потоком ледяной воды, отчего меня пробирает озноб. Ладони, что были уперты в кафель для устойчивости, вмиг сносит на дрожащие плечи, а ногти впиваются в тотчас ставшую гусиной кожу. Кости нещадно ноют, зубы с нравом гнедого жеребца резво цокотят друг об друга, пока грудь и легкие так сильно сковывает холодом, что дышать нормально попросту не выходит.       А разве можно было надеяться на что-то другое после такого?       Чисто условный сон с четверга на четверг, в сопровождении тревожных метаний, с первыми лучами солнца обогатился сильной головной болью, тошнотой, гиперчувствительностью к яркому свету, восприимчивость к малейшему изменению звукового поля в радиусе ближайшей сотни метров и, как бонус, невыносимой сухостью во рту.       Как показала практика, похмелье в двадцать и похмелье в тридцать имеет меж собой весьма мало схожего. Отличия остро прослеживались как в необходимом количестве спиртного, что может довести тебя до такой неоднозначной кондиции, так и в последственных симптомах столь неутешительного состояния. По этой причине в эту не самую легкую для себя секунду, я могла лишь с горестью скорбеть о беззаботных временах юности, о утренних мыслях, что были заняты лишь тем, как побыстрее отправиться на продолжение вечеринки и о готовности унять докучающий сушняк первым попавшимся напитком неизвестного происхождения. Ведь сейчас, разменяв третий десяток, мой главный вопрос дня — как не вывернуться наизнанку от капли родниково-чистой воды и просто дожить до следующего часа. «Глупая, гл..глупая, Тиен, кто тебя просил столько пить вчера? — даже думаю через скрежет зубов, но продолжаю упрямо стоять на месте, ведь это моя последняя надежда привести мешок с костями под громким названием «тело» в какую-никакую дееспособность. — Еще и целую одноразку выкурила после пятилетнего перерыва, с..серьезно? Какой черт тебя дернул начинать в один вечер все и сразу? — успешно продолжаю сетовать на свою неразборчивость, заочно зная, какой именно черт все это со мной сделал.»       Чон Чонгук — Бермудский треугольник моей тленной жизни. Рядом с ним все базовые законы физики перестают распространяться именно на меня, навигационные панели здравого мышления выходят из строя, а датчики предупреждения опасности ничерта не предупреждают о ней.       Этот парень просто возникает на моем пути в светлое будущее, как потопившее Атлантиду цунами сметает весь боевой настрой, в два счета рушит заоблачные планы и отправляет в глубины океанской пучины всю уверенность, при этом, более чем уверенна, даже не замечает той или иной перемены в моей рухнувшем психоэмоциональном состоянии.       Здесь наверняка попахивает закономерностью.       Подставляю потоку воды лицо и волосы, стою в этом положении так долго, насколько позволяет деспотичная натренированность легких. Бездумно открываю рот и делаю пару крупных глотков, даже в процессе сего опрометчивого действа испытывая адскую жажду. «Это что нужно вычудить, чтобы стало еще более неловко? — издевательски ёрничаю, цитируя свои вчерашние слова.»       Какой абсурд, что для опровержения данного предположений потребовалось так мало времени. Мало времени и мало мозгов, если быть точным. Перечень того, что еще можно было сделать, оказался непомерно велик. И я сделала все из этого списка. Выполнила каждый возможный пункты без исключения, да с такой неслыханной отдачей, жертвенностью и упорством, что теперь уж не знаю стоит мне плакать или смеяться. — Ваа… — жалобно вырывается утробное вытьё щекочущим бульканьем воды в горле. «Откуда, вот скажи мне, откуда, неразумная ты девка, снова взялась эта неадекватная реакция на Чонгука? Эти неконтролируемые приливы жара, перепады настроения, беспочвенная потерянность, путаница в словах и мыслях… Какого ж лешего именно рядом с ним ты превращаешься в рыбку Дори, не помнишь, что было минутой ранее, и творишь невесть что? — сплевываю гадостную воду с насыщенным кислым привкусом желчи, шатко упираюсь локтями в кафель и ладонями в лоб.»       На самом деле я старалась оставаться к себе снисходительной. Пыталась понять свое спонтанное решение выпить с ним, принять легкомысленное предложение остаться у нас на ночь, а также отыскать в природном законе подлости с пометкой «паническая атака» юридическую лазейку для оправдания своей тяги к парню на ряду с нежеланием отпускать его от себя.       Я пыталась это сделать и я сделала. Нашла объяснение абсолютно всему в этом долбанном дне, оправдала свое поведение в любую из выбранных секунд. Вот только за исключением нескольких.       Быстротечных и нескончаемых одновременно. Тех, что благополучно запечатались в памяти как во временной капсуле и не давали мне покоя даже в те жалкие часы сна, что были отведены.       Жаркое дыхание на моем подбородке, наверняка такие же горячие губы в миллиметре от моих, совершенно условное расстояние, которое внезапно захотелось стереть с лица Земли, и, вот так неожиданность — такая же встречная реакции на это.       Ведь она же была? — Брр… — грудь снова скаканула вверх, сбивая темп, а меня опять-таки шарахнуло коротким разрядом вытрезвляемой дрожи. Определено точно в следствии холода. «Нет, нет, нет, стоять… зачем я опять думаю об этом? — вымученно обрываю себя на полумысли, перекатываясь по кафелю с локтей на спину. — Стоит думать о том, что все наконец разрешилось. Что порог неловкости в итоге пробит, рамки недоразумений в значительной степени стерты, а небольшое взаимопонимание все же достигнуто. И столь ли важно, ценой какого количества омертвевших нервных клеток? — убеждаю себя, упираясь в стену еще и затылком. — Не додумывай того, чего нет, Тиена. Все, что произошло – лишь глупое недоразумение, коварные игры эмоций, обманчивая иллюзия чувств, вызванная спонтанностью, усталостью, стрессом и естественной ностальгией о минувшем, — начитываю малоубедительные лозунги, усиливая водный напор. Нужно срочно подбавить приводящего в чувство холода. — Просто недоразумение… просто иллюзия… просто ничего не значащие тени прошлого… — и повторяю снова и снова и снова.»       Уже по обычаю, на защиту душевного здоровья встает моя уникальная суперспособность приглушать эмоции там, где я не могу на них повлиять, временно затуманивать то, что трудно отпустить, и местно обесцвечивать того, кто в голове мигает красной кнопкой «небезопасно». Спустя какое-то время активного самовнушения, дыхание подстраивается под повторяемые по кругу слова. Усмиряется, выравнивается, находит свой индивидуальный размеренный ритм, а я постепенно адаптируюсь к ранее парализующим ощущениям. Тряска в конечностях унимается, а обрушившийся каплями лед теперь кажется лишь тонизирующей прохладой, что проникает вглубь тканей с благородными побуждениями отыскать и активизировать давно дремлющие там клетки.       Правда жаль, что этими малыми изменениями преимущества утреннего душа ограничиваются.       Через несколько минут ситуация не изменилась, а еще через парочку я снова начала коченеть. Похоже, это тот самый максимум, который я могла выжать из данной процедуры. Спасибо и на этом.       Для чего-то снова отчитываю посреднические секунды, поглубже вдыхаю и только затем выключаю душ. Плечи удовлетворенно передергиваются, когда по коже развозится приятное покалывание тепла. Махровое полотенце закрепляет созданный согревающий эффект, а пушистые комнатные тапки и вовсе ставят точку в былой проблеме с терморегуляцией.       Шевелю пальцами в мягкой стельке, с каким-то мазахистским усердием пробую размять ноги, но мышцы голеней все еще судорожит, простреливая болью. Старая добрая крепатура.       Отрываю взгляд от посиневших ногтей, смотрю в зеркало и вижу в нем не молодую, полную сил девушку, коей должна быть, а познавшую все паскудство мирской жизни женщину, которой всегда боялась стать. Побледневшая кожа, что сейчас отливала нездоровым болотным цветом. Синюшные губы с ранками, что за недолгие часы обезвоженного сна успели покрыться подсохшей коркой. Тяжелые веки, которые ставили каждое последующее моргание под сомнение. И, естественно, темные круги под ними, куда без них. Мое лицо просто откатилось к заводским настройкам.       Без преувеличений, я выгляжу крайне печально, но отчего-то меня такой расклад совсем не волнует. Разве время думать о столь обыденных вещах, когда накопился вагон и далеко немаленькая тележка прочих проблем? Проблем посерьезнее, поважнее, таких, на фоне которых неприглядный внешний вид трусливо пятится в свою глухую нору.       Усердно прохлопываю лицо ладонями, тру лоб, щипаю себя по щекам и успокаиваюсь лишь тогда, когда на них проступает блеклый намек на румянец. — Пора возвращаться к реальности, Ким Тиен, — нахожу опору к краях раковины и гипнотизирую свое отражение комбинацией севшего шепота и уставшего взгляда.       Конечно же пришла пора подумать об отключенном телефоне, уйме непрочитанных сообщений, запланированных встреч и предстоящих событий. Подумать о работе, которая ждет меня за многие сотни километров отсюда. Подумать о родне, которая не слышала от меня вестей почти сутки, скорее всего похоронив заживо. И в конце концов подумать о дочери, которая нуждается в своей бесстыжей матери, неважно похмелье у нее или нет. — Сейчас ты выйдешь за эту дверь и с легкостью разрулишь все насущные проблемы, не думая ни о чем прочем, — отдаю последнюю подбадривающую указку мозгу. — Ведь все прочее – лишь глупое недоразумение, иллюзия и самообман, — и не забываю намертво вдолбить ключевые существительные в свои ветхие извилины.       После недолгих переглядок и короткой дискуссии с потускневшей зеленью собственных глаз становится спокойнее. Киваю себе напоследок и, пока весь настрой не просеялся сквозь пальцы, а я не вернулась к утреннему состоянию «аль-денте», делаю первый шаг в свое настоящее, коим вынуждено становится тесный гардероб.       Облачаюсь в мега презентабельный домашний наряд, состоящий из древней футболки, что видела рассвет моей студенческой жизни, и велосипедок, которые застали ее закат. Плетусь к кровати, чтобы забрать телефон с зарядки, задерживаюсь около нее всего на секунду, испытывая непреодолимое желание свалиться туда и бессовестно провести так остаток дня. Но вместо этого подробно бесформенной субстанции перетекаю к выходу из спальни и врываюсь в зал образцом непринужденности.       Желая казаться увереннее, ненавязчиво отбрасываю мокрые волосы с плеча, с притворной увлеченностью запускаю подзарядившийся телефон. Грациозно расправляю спину, тянусь макушкой к потолку и будто невзначай поднимаю безучастный взгляд на открывшуюся комнату. Но он моментально становится разочарованным, когда канет в гробовую тишину правящей там пустоты. «Ну и где он? — забрасываю вопрос в такую же пустоту головы, удрученно опуская плечи к прежнему положению сутулой собаки.»       От вчерашнего бедлама не осталось и следа, а моего соучастника по его созданию нигде не было видно. Только одиноко валяющийся рюкзак под креслом и незнакомый ноутбук на журнальном столике говорили о том, что Чонгук находится все еще где-то в границах нашего обширного имения. Только если он не решил сбежать с утра пораньше, оставив все это добро как плату за ночлег. «Тем-то лучше.»       Стоит признать, такое положение вещей меня нисколечко не расстраивало. Мозг быстро подмечает подвергнувшиеся преимущества и перестраивается на новый лад, делая мое увлекательное турне по достопримечательностям зала чуть более легким.       Миную комнату дочери, лавирую меж журнальным столиком и диваном, беспрепятственно захожу на просторы кухни, немного медля уже у самого холодильника. Проснувшийся экран телефона заходится бликами выскакивающих уведомлений и мне приходится улучить момент, чтобы прекратить это физическое измывательство над зрением и слухом.       Разом очищаю нескончаемый ворох висящих новостей, непринятых звонков, прочего ненужного спама и только несколько виновато задерживаю внимание на ожидаемо длинном списке непрочитанных от Джихо. Я прекрасно знала о нем, хоть и не видела воочию. Но как бы не было безответственно, цинично и эгоистично с моей стороны, просматриваю я их, особо не вникая в смысл «сказанного».       Разве смогут сейчас мои переживания по поводу этого что-либо изменить, на что-то весомо повлиять или в правильном ключе объяснить все, что произошло? К сожаления, нет. В такой запущенной ситуации поможет только встреча. И раз в данную минуту я никак не могу ее организовать, ограничиваюсь лишь вынуждено-приукрашеным: «Доброе утро, к вечеру уже буду с тобой», уже предвкушаю, каких усилий на самом деле будет стоить мне эта поездка в столь-то хлипком состоянии, и нехотя перехожу к следующей теме на рассмотрении.       Почему нехотя? Да потому что на очереди стоит проблема, которую при всем желании обойти стороной, вынуждена уладить в срочном порядке. Джиён и моя недавняя просьба остаться с Юлли.       Предвещающий тяжесть сей меры вздох, и я выискиваю в забитом мессенджере нужный чат, чтобы одним коротким кликом перейти в наступление тяжелой артиллерией звонка. К чему оттягивать неизбежное?       Гудок, гудок, гудок, когда наконец-то открываю холодильник. И еще с полдесятка ноющих сигналов, пока скачкообразно оцениваю оставшийся ассортимент продуктов, параллельно делая две жизненноважные вещи: проклинаю создателя этих монотонных звуков и стараюсь удержать последние капли желчи в рамках печени. Очень уж сильную неприязнь сейчас вызывает одинокое зеленое яблоко посреди полки, определенно точно сочное и кислое.       Превозмогая острую потребность зафутболить гадостный фрукт в мусорный отсек, награждаю его взглядом, полного осуждением. Как можно быстрее добываю с полок нужные мне продукты, прикрываю за собой дверцу как можно тише и ухожу от холодильника как можно дальше, все еще продолжая вслушиваться в надоедливые сигналы вызова.       Сестра упрямо тянет с ответом и это начинает раздражать, несмотря на присутствующее чувство вины. Я прекрасно знаю, она делает это намеренно, из вредности и горделивости, так некстати присущей её характеру. Но также отлично понимаю, что девушка имеет на это полное право. На что еще можно было надеяться, после того как динамила ее весь день? Не позвонила в условленное время, чтобы спасти от свекрови, так как занималась благотворительными сборами Чонгука домой? И вместо того, чтобы прослушать голосовое, отправленное нею в конце дня, просто оставила бесстыдную пометку «прочитано», благополучно забросила телефон в тумбу, и без малейшего угрызения совести завалилась спать?       Сейчас мне было весьма сложно обосновать такой свой поступок, но скорее всего Джиён не потребуется подобная опции. Наверняка весь вчерашний день девушка провела под прицелом свекрови, весь вечер после ее отъезда отходила от сего нелегкого испытания, всю ночь мысленно придавала меня экзекуции, закапывая в самом отдаленном уголке своего сердца, а все утро ждала этой самой минуты, чтобы отдать дань справедливости и сполна упиться сладостным возмездием игнора. — Доброе утро, Тиена, рада слышать тебя, — правда приветствие, что неожиданно резко замещает противные гудки, умудряется меня удивить.       Первостепенная пелена эмоций очень быстро застилает мимику и действия. Кривлюсь брезгливо, словно съела то самое определенно точно сочное и кислое яблоко. И сохраняю ровно то же подозрительное выражение лица, когда смотрю на экран, проверяя, точно ли я попала по адресу. — Эм… и тебе доброе утро, Джиён, — проговариваю довольно медленно, возвращаю телефон к уху с очень уж откровенным недоверием, и от этого, теряя бдительность, лишь чудом умудряюсь удержать накренившуюся пачку сыра на вершине продуктовой пирамиды.       Где недовольство, которое я ждала? Где что-то на подобии «поверить не могу, ты нашла кнопку вызова» или «небось устала, пока с инструкцией телефона разбиралась»? Где вся эта радушная гамма сарказма, иронии и издевки, что всегда была и просто обязана быть в таком случае? — Как спалось, милая, как дела? — однако новая реплика не вносит никакой ясности.       Напротив, преувеличено-восторженный тон сестры озадачивает, а уменьшительно-ласкательное «милая» выглядит настолько далеким от общепринятого понятия ласки, что начинает пугать.       Какого черта здесь происходит?       Завидев отличное место для выгрузки, грудой вываливаю ношу на барный островок, что сразу расползается одним хаотичным слоем по его поверхности. Как приметка, сыр просто улетает восвояси, со столешницы на стул и затем на пол, но я и на секунду не допускаю, что полезу его поднимать. — Да вроде неплохо, — недоверчиво бросаю в ответ и лениво тяну к себе ближайшую упаковку клубники. Нужно хотя бы попытаться начать готовить. — Ясно, хорошо, — но не успеваю разорвать обертку, как уже нарушаю план, безответно отвлекаясь.       Мои пальцы пружиной отскакивают от коробки, а слух улавливает какую-то активную возню за границами чужого гаджета. Что-то с усердием двигается, перетаскивается, елозится, шарудит, привлекая мое внимание. И если опустить факт того, что неизбежно каждый такой раз награждает мою барабанную перепонку штрафным броском звука, то еще и выглядит как-то очень странно возбужденно. — А у тебя… у тебя все нормально? — прижимаюсь к динамику телефону еще сильнее, целиком и полностью обращаясь в слух. Много несостыковок. Сильно много. — Просто превосходно, Тиен, — как по скрипту отчеканивает сестра в коварном тандеме с чередой мелких, но быстрых перестукиваний. — Конечно же у меня все превосходно, разве может быть по другому? — что звучит несколько истерично, когда повторяется дважды.       Дробный стук замещается одним четким, протяжным, рипящим, и на этот раз мне не составляет труда определить его происхождение. Скрежет лезвия ножа об деревянную поверхность. Его я не спутаю ни с чем и никогда. Крайне мерзопакостное сочетание для слуха в обычном состоянии, я уже молчу о таком.       По затылку проходится поднявшийся бунт волосинок от несколько раз повторившегося скрежета. В воображении быстро дорисовывается цельная картина, а прежняя цепочка шумовых вспышек обретает четкий смысл.       Джиён на кухне, до этого разгребала посуду и шерстила шкафы, а сейчас что-то усердно кромсает на разделочной доске. И все было бы хорошо и логично, пойми я только накой ей понадобилось этим заниматься в столь несоответствующее время?       Формирую основополагающий вопрос, и опускаюсь на удачно подвернувшийся стул, в закулисье испытывая от всех этих телодвижений и рассуждений ужасную усталость. Амебное состояние «аль-денте» возвращается куда быстрее положенного.       Брошенный через плечо взгляд на автопилоте сверяет время с электронными часами. Десять утра. Сильно поздно для завтрака, но еще рано для перекуса. Согласно укоренившемуся и всегда безоговорочно соблюдаемому распорядку дня сестры, сейчас самое время для йоги, пилатесса, какого-то нового урока по массажу или быть может пробежки где-то в парке. Но никак не для активной деятельности у плиты или внеплановой уборки на кухне.       Разглядев тончайшую нить смысла, толкусь на месте, но какое бы не приняла положение, оно ощущается скованным. Удобная поза ускользает от меня также юрко как и нужные ответы. «Конечно, случайно и добровольно подобное безобразие никак не могло произойти с сестрой. Для столь серьезного нарушения распорядка дня должна быть веская причина, — подбираюсь чуть ближе к сути и пробую улечься на стол. — А такая веская причина существует только одна – некто хорошенько потрепал ее дотошно созданный порядок, — но в итоге, не нахожу ничего лучше, чем изогнуться вопросительным знаком, упиреться лбом в стол, ладонями в стул между ног и просто закрыть глаза. — В таком случае, кто может быть настолько отрешенным, чтобы вносить свои коррективы в планы сестры? Кто настолько бесстрашный, чтобы столь упорно тестировать ее терпение? Кто настолько бессмертный, чтобы так отчаянно испытывать свою судьбу? Или же… кто столь важный, чтобы иметь права и привилегии творить все это безнаказанно? — веки в мгновение распахиваются до предела, глаза слепо тупятся в пол, собирая из спутанной кучи ниток, полноценный клубок. — Неужто?» — Джиён, а мать Минхо случайно у вас не осталась? — без надобности чешу ногтем переносицу, спрашиваю как бы вскользь, но с ужасно скрытой надеждой: «а может я все-таки ошиблась?». — Тц, неужели до сих пор не закончила, невестушка!? Уже час возишься с такой элементарной нарезкой, когда грозилась управиться за десяток минут. Сколько мне еще ждать? — но, увы и ах, кажется, виновница сего депрессивного торжества решила явиться собственной персоной и сбросить меня с последней ступени той самой надежды в безотрадное ущелье невозврата. — Подождете. Мне нужно отлучиться, — а нет, маленькая поправочка, это делает не свекровь Джиён, а она сама, своим надломано-грозным тоном и давно иссякнувшим терпением. «Браво, Тиен! Браво. Тебе вовек не отмыться от клейма сестроубийцы.»       Пока я героически соскребаю себя со стола, пауза на том конце провода искрит напряжением. Еще бы. Сейчас там идет кровавая бойня нравов и характеров, принципов и убеждений, которая косит под чистую весь покой, надежду и веру, хоть и заключается лишь в молчаливых переглядах. — Ладно иди, только недолго, — но выдержать холодный, обозначающий рамки дозволенного, взгляд Джиён, под силу далеко не каждому.       Сквозь выдавленную улыбку, она цедит двусмысленное «всенепременно» и уже через мгновение гулко захлопывает за собой дверь. Критичность положения повышена.       По зловещему цокоту подошвы об кафельный пол, вангую назревающую беседу. Нелегкую беседу, долгую и кровавую для себя. Из этих соображений принимаю вынужденную меру немного повременить с готовкой, что и без этого стояла на паузе, и передислоцироваться к мягкому кухонному уголку, чтобы хотя бы попробовать сдержать оборону, не утонув в болоте ярости преждевременно. — Мелкая сучка, хренова предательница, змея подколодная… — но фоновая зарисовка успевает поменяться и нарастить обороты агрессии еще до того, как я пришвартовываюсь к дивану. — Ондатра ты пустоголовая, инфузория одноклеточная… Как только наглости хватает мне звонить после такого?       Согласно видоизмененному звуку в динамике, Джиён быстро, но глухо шаркает по мелкому гравию, охотно подбрасывая в свой движок мракобесия все больше добродушных эвфемизмов.       На время убираю телефон от уха, ползу к уголку дивана и наспех решаю, что наиболее разумным выходом будет сначала счесать острые углы нехватки информации, а затем уже накладывать на них защитные слои извинений. — Джиён, дай мне все объяснить… — с ходу вклиниваюсь в развернувшийся монолог и с блаженством расползаюсь по ворсистой обивке, тем самым облегчая отток слов. — У меня серьезно был очень сложный день вчера, я правда не думала, что он выльется для тебя в такие неприятности и приведет к такому исходу, но… — Охохо, да что ты говоришь, — но разве можно вклинится туда, где не пролезет и мизерная песчинка. — Не льсти себе, милочка, «ты» и «думать» – два несовместимых понятия, — прилетает неоспоримым ударом смысла ниже пояса и писком разблокированной машины в ухо.       Тем не менее палец с готовностью возразить вскидывается вверх, рот уже приоткрывается, чтобы раствориться в многочисленных доводах и веских аргументах. — Ха! Объяснить она хочет, — столь же благополучно захлопываясь обратно. — Почему-то вчера тебе не хотелось ничего объяснять, — полная презрения интонация обречено сносит на соседствующий обеденный стол еще и руку, давая уразуметь истину – все изначально было обречено.       Джиён говорит точь-в-точь как мама в порыве нравоучительных нотаций. А это значит, проси не проси, умоляй не умоляй, пытайся не пытайся, она не уймется, пока не пропустит твой мозг через мясорубку иступленного раскаяния. Такого раскаяния, когда готов признать любую провинность лишь бы поскорее прекратить пытку. Когда твоим единственным шансом на спасение становится смирение и роль слушателя. — Знаешь, Тиен, я до сих пор не уясню, как можно было натворить столько дуростей всего за один день, — говорит сестра, еще не подозревая о всех тех дуростях, которые я натворила. — Ты в тупую игнорила меня почти сутки, заставила пройти через адские муки перестирывания штор, переглаживания полотенец, перепротирания всех плафонов на всех лампах в доме… — перечисляет мои грехи и пороки, пока я, по старой привычке, ищу бесполезное занятие, чтобы скоротать время. — Хотя ж я их сама мыла три дня назад, лампы были в идеальном состоянии, да все было идеально, пока эта анархистка не стала нарушаться мою бытовую гармонию… — и уходит в короткое лирическое отступление искренней обиды, пока я ухожу в мысли, выбрав в жертвы декоративную салфетницу неподалеку.       Бытовая гармония Джиён очень спорное и неоднозначное понятие. Сложно не нарушить то, что базируется на ключевых постулатах фен-шуя, основных принципах перфекционизма и начальных стадиях психического расстройства. Иначе как объяснить маниакальную тягу блюсти безукоризненную чистоту и порядок всегда и везде, озабоченную потребность ставить кружки ручкой к дверце шкафа, складывать полотенца именно в три с половиной подворота и оставлять обувь задником к входной двери?       Горестно вздыхаю, вспоминая как далеко ни раз попадала за такие нарушения под раздачу, отрываю от избранной салфетки тонкую полоску, и отбрасываю ее на стол, зная, что за подобное расточительство получила бы нагоняй от сестры даже в своем доме.       Ведь конечно же, у Джиён всегда все было идеально, вот только в понимании, которое в корни не совпадало с пониманием дотошной идеальности ее свекрови. Именно поэтому их парочка так рьяно не переносила друг друга. Именно поэтому стоило им остаться в одном помещении более нескольких часов подряд, как все начинало в состязательном подтексте натираться, стираться и переставляться.       Они просто были сильно похожи меж собой. — …но тебе же мало было всего этого, да? Недостаточно создала проблем для меня днем и решила подбросить еще парочку на ночь глядя? — реанимируюсь я не столько новой порцией аргументов, сколько громким хлопком двери машины и возродившимся шуршанием в поисках чего-то. — Вчера мне звонили все кому не лень, Тиена! — звучит с откровенной угрозой. — Я натерла на пальце хренову мозоль, отмазывая твою неугомонную задницу перед толпой потерявших тебя параноиков, — продолжается ярым негодованием по этому поводу. — Перед мамой, которая так и не испекла пирог из-за отсутствия идиотского блендера, — отправляется острой стрелой осуждения в мою сторону. — Перед папой, который был уверен, что ты утопилась вместе с ласточкой в какой-то луже, — стремительно сокращает дистанцию, нацеливаясь задеть металическим наконечником еще и мою совесть. — Перед Таей, которая волновалась, хорошо ли ты добралась до дома, — приближается сильно близко к заветной цели моего предположительного раскаяния. — И конечно же перед Джихо, которого пришлось отговаривать возвращаться в Сеул посреди ночи, ведь даже ему ты не удостоилась написать за целый день! — и конечно же сверкает оперением, пролетая мимо всего этого.       Каждый последующий аргумент выглядит весомее предыдущего и воспринимался куда сложнее, чем я могла предположить.       Да, да, да, я была со всем согласна, подписывалась бы под абсолютно каждым сказанным сестрой словом. В какой-то степени осуждала и ругала себя за свое равнодушие, но уж точно не сожалела всем сердцем. Бурно реагировать, активно думать, и тем более сожалеть — не моя прерогатива на ближайшее время. Лимит этих способностей исчерпался похмельем. — Ну прости, малыш, мне правда жаль, — но нужно хотя бы попытаться изобразить искреннее покаяние, это же не сложно, верно? — Ой, да заткнись ты со своими извинениями, думаешь я не слышу, что ты нихрена не сожалеешь сейчас, — не сложно с кем угодно помимо Джиён. «Ты что-то призабылась, Тиена.»       Попытка провести сестринский детектор лжи — провалена. Уныло переваливаюсь на полубок и продолжаю наносить бесцельные увечия подопытной салфетке, запуская ментальный таймер обратного отсчета.       Четвертый оторванный лоскут… пятый… шестой…       Следующий пункт экстренного примирения — смирено-уступчивое молчание, которое, согласно моим вычислениям, не продлится долго. К счастью, есть в характере сестры нечто доминирующее над упрямством и принципиальностью. Нечто, проявляющееся сейчас в незаинтересованной, вероятнее всего созданной лишь для вида суете. — Ладно, оставим твое искупление до лучших времен. А сейчас рассказывай, какого хрена вчера творилось?       Жаркое женское любопытство — необузданная, еще никем непобежденная сила, столько раз сыгравшая кому-то на руку, и которая наконец играет на руку мне. — Расскажу, я все обязательно расскажу, маленькая, — лепечу эталоном послушания, — только может сделаем это при встрече, а? До моего отъезда осталось не так много времени, сильно сжатые сроки, — и само собой пробую вильнуть в сторону. Не могу же я вот так просто взять и упустить попытку отсрочить ненавистную роль рассказчика. — Пха…ха-ха… — Джиён же в один презрительно-кичливый смешок сводит не только мои мизерные шансы слинять к нулю, но и весь недавний шум динамика на нет. Сильно просто для столь опытного оппонента. — Тиена, ты разве в том положении, чтобы задавать тон разговора? — без промедления спускает меня с Небес на Землю, судя по глухому шлепку, и сама куда-то рухнув. — У тебя есть только два возможных варианта, сладкая: либо успеть все рассказать в своих сжатых временных сроках мне, либо шуровать на поклон к маме, — и намертво прибивает к зыбкой почве деликатным напоминанием о безвыходности моего положения.       Манипуляции, запугивание, ультиматумы. С кем бы еще я смогла так душевно пообщаться с утра пораньше?       Ненадолго повисает благотворная тишина, разбавляемая лишь звуком рвущейся салфетки с моей стороны и слабым чирканьем спичек со стороны Джиён. Теперь-то становится ясно, что так отчаянно искалось в машине — временное притупление стресса, возможности отвлечься и расслабиться хотя бы на пару минут.       Этим коротким антрактом Джиён дает мне потешится мнимым разнообразием поставленного выбора, пока я пытаюсь смириться с его предопределенностью. С чувством превосходства тянет в себя дым, с ощущением безупречной победы выдыхает его обратно, смакуя каждую терпкую секунду моей неизбежности. — Ладно, будь по твоему, — кротко повинуюсь я, не без усилий принимаю прямосидящее положение и с готовностью вываливаю исполосованную кучу бумажных лоскутов на стол.       Мне все равно не избежать этой исповеди. Так если Джиён так хочет краткий рассказ сейчас, почему бы не дать ей краткий рассказ? — Ммм… Ты же помнишь, что я хотела поговорить с Чонгуком утром? Так вот утром ничего не вышло, — не от великого желания поболтать захожу издалека, ведь это последняя известная сестре информация. — Так как у Таи возникли проблемы с кондитером, а я вызвалась ей помогать, Чонгуку пришлось привезти Юлли домой и дожидаться моего возвращения, — очень бегло вдаюсь в незначительные подробности, ведь без них будет проще, но не особо понятно. — А дальше мы просто решили поговорить, просто немного выпили, расслабились, просто обсудили основные моменты, касающиеся дочери, и просто пошли спать, — и фильтрую остальную информацию до невозможности, ведь не уверена, что смогу нормально объяснить даже малую часть всего эмоционального избиения, произошедшего со мной за крайние сутки. — Кхем… что ты сказала? — тем не менее мой рассказ умудряется удивить сестру и в таком щадящем виде. В секунду растеряв всю свою важность, Джиён давится дымом и переходит от кряхтяшего кашля к сиплому полушепоту. — Что значит «просто пошли спать»? — к счастью хватается за самое невинное, что можно было избрать. — То и значит, было поздно, я предложила ему остаться, и он остался, это же логично, — отвечаю с помесью спокойствия и даже какой-то скуки, играю пальцами на столешнице, подумываю придать садизму еще что-то сродни салфетки, но мне даже от таких мыслей становится как-то очень лень. — Просто так и сказала «оставайся у нас»? — уточняет сестра все также взбудоражено. — Да, — реагирую все также уныло. — И он просто остался? — на этот раз с некой непонятливостью. — Ну да, — на это раз с какой-то нервозностью. — И вы просто легли спать? — откровенно недоверчиво с ее стороны. — И мы просто легли спать, Джиён, — откровенно раздраженно с моей.       Задумчивый хмык, выпускающий на свободу новую порцию дыма, обрубил странную перемолвку с типичной скептичностью и недоверием. И сложно понять, это больше напрягало или раздражало меня. Припадаю к спинке дивана и сцепляю руки в замок, будто это поможет спастись от наставленного прицела собеседницы. А ведь я точно чувствую, он наставлен. Прямо в лоб, вплотную к коже.       Джиён с безпромашным чутьем охотничей собаки рыскает по темному лесу нашего разговора, перебирает все веточки, обнюхивает все сучки диалога. Она сильно хорошо меня знает, поэтому наверняка чувствует скрытый подвох и будет копать все глубже и глубже, пока не упрется в само ядро сути. — Гм… — что лишний раз подтвердилось ее просвещенным мычанием. — Тиена? — зовет тоном человека, уже подозревающего неудовлетворительный ответ на свой предстоящий вопрос. — Прошу, скажи мне, Джихо уже в курсе твоих логичных умозаключений?       Прямое попадание с сиюсекундным поражением цели. И как только у нее это выходит? — Вообще нет, но я ведь… — Ууу… Тиенааа, — обрывается несостоявшееся оправдание отчаявшимся вытьем сестры и теперь уже прямым попаданием ладони в лоб. — Ну почему, почему ты всегда попадаешь в такие тупейшие ситуации?? — продолжает вещать еще более горько, пошатывая мою решительность не думать об этом.       Неужели все выглядит настолько плохо? — Не вижу никакой тупой ситуации, — твердо парирую враньем номер один, — у меня вообще-то все под контролем, — досадливо бурчу вранье номер два. — Ха, все под контролем? — крайне надменно кривляется Джиён. — О каком к бесам контроле может идти речь, если ты не в состоянии проконтролировать свой будильник! — и яростно вспыхивает, растягивая мои губы в прямую тонкую линию.       В какой-то момент становится даже обидно, вопреки правильности замечания, но я предпочитаю промолчать. Разве есть смысл говорить с сестрой в таком-то состоянии? — Только представь, как все будет выглядит в глазах Джихо!? Не отвечаешь весь день, оставляешь на ночь не просто бывшего, а, на минуточку, отца своего ребенка, за которым убивалась пять лет! И мало того что не согласовываешь такой шаг с ним, так даже элементарно в известность не ставишь! Ой, ой, ой, как все печально выходит… Вам нужно обязательно поговорить, и как можно скорее. Чонгук ведь давно в прошлом, и Джихо важно это видеть…       Джиён наново заводит свой аппарат словоизвержения, но я уже слышу лишь монотонное бла-бла-бла, бла-бла-бла, бла-бла-бла…       Сильно много информации, которую я успела проштудировала сотни и тысячи раз. Моя безответность, халатность и пренебрежение в этой ситуации… Обо всем этом я и сама отлично знаю. «Это надолго, — приходит неутешительное понимание.»       Отталкиваюсь от спинки дивана — моей мягкой обители, разворачиваюсь к окну — моему промежуточному пункту переправы, и сходу облокачиваюсь на подоконник — мое надежное пристанище на ранее определенный срок «это надолго». Дабы все с той же актуальной целью отвлечься, изучить погоду.       Несмотря на прогноз, что без устану вещал о непрекращающихся ливнях на эту неделю, погода выдается неожиданно ясной. Солнечный лучи уже залили все видимое пространство, а небо почти полностью заполнилось чистейшей голубизной. Все свое «штормовое предупреждение» природа извергла на один вчерашний день недельной мощью.       Как ни странно, этого оказывается достаточно, чтобы нескончаемый поток слов в динамике стал постепенно обращаться белым шумом, а мысли и вовсе затерялись вместе с взглядом, бесцельно бороздившего панораму сада. Той части сада, что оставалась безопасной для моего нестабильного состояния. С верандой по левую сторону дома, машиной Чонгука, небольшой игровой площадкой Юлли и с последствиями вчерашней бури, которые можно было легко исправить. Посколько нет ничего критического в поваленных цветах, примятой траве и разбросанных по газону листьях.       Чего не скажешь о тотальном запределье, что оставалось по правую сторону дома и сейчас очень кстати изолировалось зрением. Я успела насладиться его видами вчера и если оставаться честной, испытывала на этот счет весьма неутешительные прогнозы. Буйство природы в этой части двора ощущалось в самых ярких красках. Требовало моего непосредственного внимания и что еще хуже участия. Перекособоченные набекрень вазоны, которые придется поднимать ценой изодранных рук, унесенные на другой конец двора мусорные баки и разбросанные ветки, которые вынуждена буду перетаскивать обратно ценной сорванной спины, и как вишенка на торте, искривленный навес главного входа, который обязана буду ремонтировать ценой собственной жизни. Ведь с моей-то удачей, я убьюсь еще до того, как доберусь до него. — …Тиена, ты же согласна, что это серьезная ситуация, нужно что-то предпринять? — доносится откуда-то сильно издалека. — Ага, — мычу с незамаскированный безразличием, но этого выявляется достаточно для продолжения монолога. — Отлично, я как раз тут набросала несколько вариантов…       Наверное в десятый раз за весь разговор перекидываю телефон на другое ухо, распределяя слуховую нагрузку. Плечи заведомо поникают, уже предвкушая количество и тяжесть свалившейся из ниоткуда работы. От нее ведь никак не получится отмазаться в этой глупой взрослой жизнь, со своими нескончаемыми заботами, ответственностью и идиотскими правилами, согласно которым тебе приходится тянуть все это в одиночку.       В голове автоматизировано выстраивается рутинная последовательность действий: съездить в магазин, закупить мусорные пакеты для уборки, вызвонить арендодателя, чтобы уведомить об убытках, вызвать садовника, дабы привести двор в божеский вид, посмотреть видеообзор, как чинить навес, где-то нарешать недостающую часть инструментов, а потом, потом… потом…       А потом мои мысли рассеиваются как дым на ветру. Вид сада незаметно смазывается до стадии не представляющего никакой важности фона, когда боковое зрение фиксирует движение. «Так вот ты где…»       Из ранее слепой зоны главного входа выныривает Чонгук. Переодевшийся в чистую одежду, с сияющей бронзовой кожей и живостью телодвижений, он выглядит изрядно отдаленным от ярлыка «с похмелья».       Просто идет к машине шагом человека не знающего дезориентации. Просто открывает ее, не ведая, что такое головная боль от звука, превышающего 40 децибел. Просто шустро ныряет в багажник и также шустро появляется обратно с каким-то чемоданом, даже не подозревая, что у кого-то от одного только вида таких крутых виражей появилась тошнота.       Возмутительно несправедливо.       Обижено припадаю к откосу виском, вспоминая свое отражение в зеркале, чувствую все еще присутствующую ломоту в конечностях и беспроглядную пустоту в голове. Сдается, коснись я ее и по черепной коробке загуляет эхо колокольного звона.        Возмутительно несправедливо в квадрате.       Однако ощущение несправедливости очень быстро откатывает свои изменения назад, а нить разговора, что и так держалась на соплях, окончательно ускользает со скоростью ползущего вниз бегунка.       Чонгук расстегивает спортивную кофту, дергает плечами, ловко скидывая ее с себя и забрасывает в распахнутый багажник. Будто лохматый пес, пытающийся стряхнуть с себя воду, активно мотает головой со стороны в сторону, а затем придирчиво зачесывает растрепанную шевелюру назад.       Один раз приглаживает волосы пальцами, второй, третий... и мои глаза широко раскрываются, брови удивленно прыгают вверх, а челюсть на контрасте виснет книзу. «Разве вчера он был таким большим? — проносится галопом от одного полушария к другому и равным образом покидает голову.»       Стоило Чонгуку коснуться волос, как его спина становилась непомерно огромной даже в сравнении с крепкими бедрами. Белоснежная футболка, которая по своей сути не должна натягиваться в принципе и ни при каких обстоятельствах, плотно облегает фигуру.       Широкие плечи, крепкие лопатки, усыпанные бугристыми мышцами, что выделялись даже сквозь его вечно любимый оверсайз. Кажется, они отлиты из бетона и стали, но при этом остаются гибкими и подвижными как самодостаточная часть тела. Ловко играют и перекатываются от самых незначительных движений тела.       Жилистого, сухого, натренированного тела. «Чон Чонгук, ты жил что ли в зале все эти года? — снова является проблеск сознания вопросом, лишенного какого-либо иного подтекста, кроме неподдельного удивления.»       Возможно дело в светлой ткани, которая удачно подчеркивает достоинства, а может и в самом деле под этими тонким слоем материи скрывается нечто подобное. Но в комплекте это выглядело до глупого неожиданно. Особенно учитывая тот факт, что я не только лицезрела эту спину огромное множество раз за последние дни, но еще и успела на ней прокатиться.       Из пересохшего горла скрежетит заржавевшее кряхтение, когда Чонгук удовлетворившись созданным видом, захлопывает багажник и обратно ныряет в слепую зону.       Куда? Зачем? И почему? Не успеваю ответить ни на один вопрос, как проезжаюсь вдоль всего подоконника и становлюсь неотъемлемой частью штукатурки противоположного откоса. «И все это лишь бы не потерять его из виду, серьезно? — удивляюсь своему внезапному порыву. — Да здравствует, рыбка Дори, которая не помнит, что было минутой ранее и творит невесть что… — и прихожу уже дважды к одному и тому же выводу.»       С уже известным мне чемоданом в руках, которому изначально я не придала никакого значения, Чонгук целенаправлено пересекает зону, которой я не хотела придавать значения намеренно. Но все мои опасения растворялись с каждым новым шагом парня.       Клумбы хоть и остались подмяты, но не были усеяны крупными сломанными ветками, мусорные баки каким-то чудом встали на свои места, а вазоны у главного входа оказались поправленными к своему идеальному положению. Единственным, что выбивалось из вернувшегося порядка, стал навес. Но то как уверенно напротив него остановится Чонгук, сулило скорое устранение и этой проблемы. — Превосходно… — вырвалось ликующим шепотом непроизвольно. — …да-да, я тоже думаю, что ты справишься, рецепт легкий даже для тебя, — что ошибочно принимает на свой счет Джиён. — Тем более Джихо любит лазанью, это идеально подойдет для примирительного ужина.       Я моргаю, судя по пощипывающей сухостью оболочке глаза, впервые за последние несколько минут.              Какая к бесам лазанья? Какой примирительный ужин? Куда ее там занесло?       Но вместо того, чтобы выяснить ответы на эти немаловажные вопросы, обнадежено прилипаю к стеклу и упираюсь в него лбом, лишь бы рассмотреть все до мелочей. И куда это уносит меня?              Чонгук бегло осматривает навес, так словно уже детально изучил его на неисправность, а сейчас лишь выбирал, с чего лучше начать восстановление. С готовностью шмыгнул носом, что стало понятно по образовавшимся на переносице бороздкам, опустился на корточки, закопошился в своем чемоданчике, поддавая инструменты какой-то взыскательной оценке, и в итоге вынул молоток с еще какой-то штукенцией, именуемой то ли пассатижами, то ли выкруткой, которых точно не было в моем арсенале. После этого сунул пару зажимов в зубы, несколько гвоздей за ухо, или шурупов или саморезов. Разве вычислишь все их названия, да при таком-то расстоянии? А затем вскочил на предварительно подготовленный табурет, который уже принадлежал мне. Выходит он и правда исследовал здесь все, вплоть до захудалой пристройки.       В щеках кольнуло таким-то смущением, а в груди теплом, но я быстро отогнала эти чувства, фокусируясь на развернувшемся процессе.       Пара ловких ударов известным мне инструментом выровняло съехавшее металическое покрытие навеса. Выходит, оно еще и погнулось. Еще несколько — вставило невесть откуда торчащий штырь каркаса на его предполагаемое место, которое я бы наверняка и вовсе не отыскала сама. Долгий сосредоточенный взгляд под прикрытие нахмуренных бровей, что определял качество промежуточной работы. Тройка примеряющих морганий, что рассчитывали ее дальнейшее течение. И гвоздь или шуруп или что оно там есть, просовывается в по волшебству образовавшийся разьем, закручиваясь таким же непонятно удивительным мне образом.       Затем еще что-то придерживается, подравнивается, прибивается, проверяется и вуаля — происходит магия! То, с чем я должна была возиться не меньше дня, со всеми заблаговременными подготовками и предварительными видеоуроками «сам себе мастер», встало на свои места за несчастные минут. И что самое главное без помощи меня. «Одним паскудным делом меньше.»       Приходит некое умиротворение не только мне, но, очевидно, и Чонгуку. Ведь парень стоит с таким же выражением лица, полного удовлетворения и легкости, что играет едва заметной улыбкой на губах, хоть и смотрит куда-то в никуда.       Однако длится это намного меньше, чем хотелось бы. Расслабленная мимика отчего-то напрягается по щелчку пальцев. Становится озадаченной. Чонгук навострено ведет подбородком в мою сторону, будто прислушивается, деловито сует руки в карманы и мне начинает казаться свое дыхание слишком громким. Это вынуждает чуть больше вжаться в сиденье, приникнуть к прохладной стене ближе, загнаться поглубже в укрытие, скрываясь из вида, и затаиться. — Потеряла меня? — смелое заявление в перемешку с игривым смешком покрывает абсолютно каждый лоскут моей кожи волнением. «Он все-таки увидел меня, — трепещет сердце тревожным набатом по ребрам и я вжимаюсь в своем укрытии еще сильнее.» — Наён, давай ты для начала перестанешь так активно ворчать, и тогда мы поговорим, — чтобы последующими услышанными словами выпулиться оттуда натянутой рогаткой. «Наён? — с некой сконфуженностью дублируется голосом внутреннего осознания. — Какая еще Наён? — в то время как глаза впиваются в одинокую фигуру сада с беспочвенным возражением.»       Придерживая телефон плечом, абсолютно безмятежный Чонгук укомплектовывает свой чемодан изъятыми инструментами, пока я вполне себе мятежно рыскаю по нему взглядом. «Коллега? — рыхлит мозг плодородную почву предложений. — Сильно неформально для коллеги, — и их непосредственных опровержений. — Жена? — присматриваюсь внимательнее, оценивающе выгибая брови. — Да нет, глупость, такая громкая новость наверняка дошла бы даже в ту глухомань, где я жила, — и снова утыкаюсь лбом в стекло, пытаясь в такой примитивный способ удержать быстро бегущие мысли в рамках черепной коробки. — Подруга? Любовница? А может быть подруга-любовница? — но кажется, эти попытки только усугубляют мыслительный процесс, порождая на свет что-то само по себе весьма тривиальное.» — У меня выдался сильно забитый день, я же тебе отписался вечером, что остаюсь не дома, перезвонить хотел позже… «Ха, оправдывается! Значит девушка. Определенно, точно, безоговорочно девушка, — все же прихожу к единому выводу, манерой какого-то безосновательного сожаления. — Конечно, у него должна быть девушка, это же нормально, — но спешу отмахнуться от этой мысли и странных чувств на сей счет. — Умница, Тиен, Шерлок Холмс нервно курит в сторонке, — и конечно, не забываю с каким-то перенапряженным внутренним ликованием поощрить себя. Откуда только взялась на это энергия? — Ай, ай, ай, как не хорошо недоговаривать, Чон Чонгук, — подпирают щеку кулаком, пристально наблюдая за тем, как парень шагает обратно к машине, по старой схеме отрывает багажник, укладывает туда чемоданчик и заглядывает в отражение тонированных стекол, незаинтересованно поправляя футболку на плечах. — Хотя кто бы говорил, Тиен. Чонгук использует те же отмазки, что и ты, вот только в отличии от его, твой партнер еще ни сном ни духом не сечет, где тебя носило весь день, что ты вытворяла вечером и где вообще ночевала…»       Неприятно кольнувшая совесть поставила мое неожиданно разбушевавшееся возбуждение на место. И я в который раз за это утро внесла обязательное задание исправить этот недочет, но опять под временным диапазоном «позже», хоть уже и с первостепенной приметкой «чуть». «Так, стоп, а в какие вообще степи понесло моего гнедого жеребца тупых рассуждений? — одергиваю себя, стучась в дверь здравомыслия. — К чему вообще нужна эта информация, не имеющая ко мне никакого отношения, тем более добытая путем нарушением всех возможных рамок приличия? — чтобы затем задаться первым адекватным вопросом и искренне поразиться столь неоправданному и постыдному порыву.» — Да-да, конечно… — что-то уже мне неясное говорит Чонгук, отходя немного дальше к веранде.       Слышимость значительно снижается, но в ней же не было никакой необходимости больше. Я ответила на свои детские вопросы, утолила ребяческое любопытство. — Я знаю… — доносится лишь отголосками и в перемешку с бухтением Джиён, о которой я успела позабыть. — Мне уже сообщили… — слова парня стали растворяться еще больше, когда я прикрываю глаза, на автомате мыгыкая сестре. И правильно, мне это совсем не нужно. — Да, вчера вечером кое-что произошло, но давай обсудим это позже…       Раз, два, щелк.       Ровно столько времени мне потребовалось, дабы разбить только что созданную печать, плюнуть с высокой горы на все приличия, забить на правильность, послать крепатуру к чертовой матери, мимоходом отключить болтающую сестру стандартной фразой «ой, что-то со связью, я перезвоню», и приклеиться освободившимся ухом к открытому на проветривание окно, испытывая острую форму необходимости узнать продолжение. Естественно, только потому что это касается непосредственно меня.       Но того продолжения не было слышно ни через секунду, ни через две, ни даже через тяжкие три. Так что через четыре, не выдержав, я неосмотрительно нахожу глазами свой объект изучения, что уже закономерностью ведет к сбою радаров ориентации сознания. «Чертов Бермудский треугольник, как я только умудрилась снова попасть под твое влияние? — несогласным ропотом окликается внутренне «Я», снова оказавшееся в зоне тотального бездействия.»       Чонгук стоит на ступенях террасы, молча держа телефон у уха, а я не могу оторвать от него глаз. Смотрит в небо отсутствующе, незаинтересованно, будто не слушает, что ему говорят, будто не вникает в это, будто сосредоточен на чем-то ином, схожем с интуитивным восприятием чего-то извне.       В темных волосах путаются лучи солнца, переливаясь бликами. Длинная челка сыплется по щекам и западает за уши, позволяя лучше закрепить те перемены, что уже успела отменить неоднократно. Заострившийся угол челюсти, утратившие юношескую округлость и сильнее проступившие скулы, мимические морщинки, что залегли в уголках глаз, и одинокие блеклые волосинки, что красиво играют слегка изменившимся цветом на висках. Он сильно изменился, конечно же не только внешне, и что самое необоснованное, такие возрастные изменения придавали Чонгуку в моих глазах какого-то особого шарма и мужественности. Интересно было даже вот так просто изучать его. — Я тебя понял, Наён, — отвечает Чон с глубоким вздохом уставшего слушателя, так сильно знакомого мне по интонации. — Я тебе перезвоню и может тогда все объясню, — продолжает, опуская голову в пол и поддевая носком ботинка валяющийся листик, чем увлекает мое внимание с еще большей жадностью. — Потому что сейчас у меня есть парочка неотложных дел, — и добавляет в заключение, полностью распрямляясь и поворачивая голову ко мне. «Стоп, что? — только и успевает пронестись в голове, когда сердце проваливается в пол тяжким камнем, утягивая меня за собой.»       В испуге я кубарем лечу с подоконника. После чего следует лишь громкий грохот и собственное шкворчание. — Айщ…       Стопа, колено, локоть, шея и даже затылок, который никак не мог издать подобный звук, все без исключения больно прохрустело. Я оказываюсь распластанной по полу. Перед глазами предательски плывет, кружится, вертится, черепушку распирает так, что кажется, из ушей вот-вот полезут мозги, но все о чем я могу думать это «он точно смотрел прямо на меня» и «нельзя, чтобы он застал меня в таком положении».       Насколько могу быстро соскабливаю себя с кафеля, но вот незадача. В силу предательски ускользающего равновесия на пару с не менее подступной рябью в глазах, вынуждена зажмуриться и наощупь искать опору, чтобы по факту случайно найти потерянную ранее пачку сыра. — Что делаешь? — и так же случайно снова выпустить ее из трясущихся рук, подрываясь на ноги до того быстро, что приходится вцепиться в стол во избежание нового падения.       Приподнятый мужской голос — последнее, что я ожидала услышать в момент своей полнейшей растерянности. Статный мужской силуэт в метре от меня — последнее, что рассчитывала увидеть в мгновение своей беспросветной немощности. «Когда он только успел зайти?»       Резкий скачок кортизола в крови чуть было не разорвал бедные надпочечники. Соответствующий прыжок адреналина, вероятно все же повредил сердце. Иначе по какой еще причине оно истерично заходится отбивать азбукой Морзе сигнал «SOS», кругами выстукивая по грудной клетке три быстрых удара, три длинных задержки и снова три отчеканенных стука? — Ена, все нормально? — уточняет парень, щуря глаза, будто намеренно маскирует иную эмоцию за этим подозрением.       Первобытные инстинкты самосохранения принимаются скандировать команды «бежать», «капитулировать», «прятаться», но происходит самое что ни на есть вселенское чудо — я пытаюсь сначала подумать. — Я ищу, — и пусть пока делаю это очень туго, с чего-то же нужно начинать.       Чонгук стоит, подпирая барный островок. Руки расслабленно выложены на столешнице, голова выжидающе уперта в одну из раскрытых ладоней, в то время как черные глаза пускают в мои прояснившиеся игривые искры. — Потеряла что-то? — словно забавляясь, расшифровывает мой ответ он. «Да, чувство собственного достоинства, — хотела бы честно ответить я, но честность как и сожаление не входит в мои сегодняшние планы.» — Нет, то есть да… — пытаюсь собрать пучки разбредающихся мыслей воедино, вминая увлажнившиеся пальцы в край столешницы. — Я эм.. тут сережку пытаюсь найти, — но думать по прежнему выходит с натяжкой.       Секунда глупого молчания, пока Чонгук переводит взгляд с одной моей непроколотой мочки на другую и мои щеки возгораются адским пламенем. Если бы что-то разрешили убрать из этой жизни, чувство стыда стало вне сомнений и конкуренции моим первым претендентом на вылет. — Сережку Джиён, — якобы проясняю мелкую несостыковку, на самом деле барахтаясь на поверхности полного провала из последних сил. — Она потеряла ее на днях, когда приезжала, и вот позвонила утром, просила найти, — вдаюсь в вымышленные детали, лишь подтверждая этим свою ложь.       Цепляя кончиком языка изнанку щеки, Чонгук насмешливо вскидывает брови и транслирует красноречивый взгляд «да что ты говоришь». После чего становится понятно — вероятнее всего он видел меня с самого начала. — Ясно, — что подтверждается двусмысленной полуулыбкой и беспрерывным взглядом. «Позорище, Тиена, какое ты позорище.»        — Как себя чувствуешь? — маневренно виляет парень, впервые отрывая от меня глаза и обращая их к продуктам. — Превосходно, — бессовестно лгу я в тандеме с головной болью и одним коротким рывков перебрасываю себя к тому же островку, зная, что пройти по ровной линии пока не в состоянии. — Как спалось? — невзначай интересуюсь, для пущей устойчивости сразу берусь за первые попавшиеся упаковки и бесцельно упорядочиваю их перед собой. Собираюсь же я в конце-то концов начать готовить. — Нормально, — в ту же секунду отвечает Чон, что уж очень прямо говорит о такой же лжи.       После этого наступает короткое отступление, что разбавляется равномерным тиканьем настенных часов. Секундная стрелка проходит не больше двух полных кругов, и когда за этот период мы успеваем разгрести небольшую кучу продуктов, Чонгук отчего-то решает снова нарушить вполне привычное нам молчание. — Ты записывала для меня видео, — спонтанная прямолинейность звучит уже без грамма насмешки. — Для меня это очень важно, — необычайно ласковый голос и невероятно мягкая улыбка себе под нос застают меня врасплох. — Спасибо, что позволила на них взглянуть, я оставил флешку на книжных полках, — я слышу в словах искреннюю нежность, я чувствую в интонации подлинную благодарность. И я ощущаю вяжущийся узел, что туго стягивает грудь и горло. — Можешь забрать ее себе, это твоя копия, — незапланированно честно сиплю я, не имея сил сейчас оторваться от его изменившегося профиля. Не думала, что подобные слова смогут так меня поразить.       На мужском лице мелькает какая-то глубокая эмоция, но расшифровать я ее даже не пытаюсь. В этом нет необходимости. Черные глаза обращаются ко мне со всей открытостью, не прячась за обычно нечитаемой маской сдержанности. Смотрят пристально, честно и мне начинает казаться, что там глубоко внутри этой бездны хранится непосильное количество всего. Боли, радости, раскаяния, сожалений и надежд. «Он изменился, — повторяю сама себе, — но глаза, улыбка, взгляд кажется не изменятся никогда, — от безжалостно мельтешащих воспоминаний нашего детства и короткой совместной жизни меня уносит в частичную прострацию.» — Чонгук? — в силу этого я реагирую на вторгшийся голос дочери пассивнее положенного. Не шарахаюсь, как с ее отцом пятью минутами ранее, а лишь коротко вздрагиваю, с опозданием переводя взгляд от взрослого человека к его маленькой копии. — Мама, Чонгук у нас ночевал? — Юлли в свою очередь отзывается несвойственно многословно, взволновано и я впервые вижу настолько явное удивление на ее сонном личике. — Эм да… — нещадно торможу, пытаясь вникнуть в детали детского силуэта, но опять-таки слова хаотично разбредаются, а я потерянно моргаю. — Почему? — вполне логичный детский вопрос кажется мне невероятно сложным, особенно под пристальным вниманием угольных глаз-пуговок. Я и сама не до конца разобралась с его ответом.       Чонгук учтиво дожидается, пока я запутаюсь в своих мыслях окончательно и делает шаг к дочери, сразу присаживаясь перед ней на корточки. — Вчера была сильно плохая погода, и твоя мама предложила мне остаться, — говорит он то, что должна была сказать я. — И ты спал в этой комнате? — спрашивает недоверчиво малышка аналогичным образом, как делала еще недавно Джиён. — Угу, вон на том диване, — спокойнейшим образом тычет пальцев в зал парень, при этом наблюдая на мимикой и эмоциями ребенка. — Раз ты здесь… — немного с сомнением начинает Юлли, переводя осторожный взгляд обратно на Чона, — значит будешь кушать с нами? — и заканчивает с притаившейся надеждой, смотря на него исподлобья. — Только если ты не против, — улыбается ее хмурому виду и игриво щелкает маленький носик. — Только если приготовишь мне треугольнички как вчера, — ставит конкретное условие взрослому, расслабляя брови, но выжидающе поджимая губы. — Хах, как скажешь, тучка, — на что Чонгук реагирует простодушным смехом, заставляя и без того неподвижную меня, еще и перестать дышать.       Боясь моргнуть, я впитываю каждое сказанное ими слово, каждое сделанное ими движение. Чонгук теперь посмеивается чисто, беззаботно, ничем необязанно. Юлли улыбается все еще осторожно, но чуть более смело и открыто чем раньше. Они говорили о чем-то мне непонятном, вчерашний вечер определенно подтер между ними границы. И это вызывало бесконтрольный трепет, в который раз пуская весь функционал организма на самотек.       Я смотрю на Чонгука, проявляющего заботу и ласку к нашей дочери, новыми глазами. Правда ощущаю от этого уже знакомое тепло. Тепло, которого мне не хватало все это время, но которое я так невыносимо сильно жаждала столь же длинный срок. Все проблемы, все вопросы, которые я должна была решать, снова отходили на второй план. Я снова просто забивала на всех и все подряд, снова абстрагировалась от всего мира, снова сужаясь на одной единой точке по имени Чонгук. — Мама, ты идешь с нами? — звучит словно в тоннеле и я вижу, как Чонгук усаживает Юлли на столешницу, приглаживает ее волосы и смотрит на нее с восхищением, чтобы одарить затем и меня таким же тягуче теплым взглядом. — Иду, звёздочка.       Когда я без раздумий тянусь навстречу, по коже опять разносится неподвластный мне жар, а сердце ускоряет свой ритм, но я быстро отдергиваю себя.       Это всего лишь обман чувств, простая ностальгия, естественная тоска за прошлыми. Я просто скучаю за теми ощущениями, что были рядом с Чонгуком. За своими ощущениями, но не за ним. Ни в коем случае. «Ведь все остальное лишь недоразумение, иллюзия и самообман, — повторяю как священную мантру, надеясь исцелиться.»