Amantes sunt Amentes или Влюбленные — безумны

***

— Илиша говорит, что папы иногда находятся сами. — Это как? — Ну, когда он терялся, папа всегда как-то находился сам. То в магазине, то просто на улице, — детский взгляд поднимается, глаза немного сужаются. — Мама, а вдруг и у меня получится так… случайно? — Случайно… — мягкий вдох, — всё не так просто, звездочка, — и тихое умиление в груди. — Почему? — бровки наивно хмурятся, носик недовольно поджимается. — Потому что твой папа не совсем такой, как остальные… — пауза, вынужденная осторожность в словах. — Вокруг него почти всегда шум… и много незнакомых людей.       Тишина. Черные глазенки поднимаются вверх, будто примеряют мысль. — Значит… папу знают даже те, кого не знает он? — сомнение в словах, вывод в крепко сжатых кулачках. — Это же тяжело. — Да… — долгий выдох и быстрый укол сожаления в закушенных губах, — очень тяжело.

***

Сеул, настоящее время

Тиен

«Зрелищный побег Чон Чонгука от фанатов. Видео.» «Серьезные отношения или очередное увлечение?» «Кто же стал одной из множества?» «Неужели молодого артиста потянуло на женщин постарше?» — Чего?       Телефон чуть было не падает из рук, а яркий свет экрана больно слепит глаза в темноте, когда я впритык приближаюсь к нему, пытаясь рассмотреть написанное.       Гора постоянно обновляющихся заголовков, что еще секундой ранее не представляла никакого интереса и была просто кучкой дико скучного текста, вдруг заиграла новыми красками, попадая беспощадным «женщина постарше» в мое самолюбие. — Пф…       Я презрительно фыркаю такой трактовке и, не глядя, тянусь к недавно отставленной кружке, чтобы перебить горечь аукнувшейся во мне гордости, горечью настоявшегося кофе. «Себя-то они видели вообще?»       Довольно быстро, всего за пару поверхностных глотков, все по-новой приходит в цикличное движение моей нынешней жизни, где я просто неясно зачем продолжаю тратить свое драгоценное время выходного вечера на бесцельное пролистывание списка новостей.       Бла, бла, бла, бла… — все, что вижу перед глазами.       Мне скучно, мне нудно, мне откровенно плевать, что там пишут эти умалишенные фанатики, но по другому сейчас сделать просто не выходит. Сейчас вот эта вот гадостная мелочь была сродни навязчивой идеи, обязательного ритуала, который я должна была совершать каждый день без исключения.       Просто листать, листать, листать уведомления, бездумно таращась в телефон, пока глаза не повылазят от переутомления и не начнут скрипеть невротической сухостью.       Как же глупо и бессмысленно, особенно если учесть, что мысли в это время, уже по традиции, витают далеко за рамками просматриваемой писанины. Живут в днях, что были заполнены поездками по всему городу, и ютятся в вечерах, которые были оставлены на переваривание происходящего.       Снова… и снова… и снова… — Бр…       Нырнув глубже под плед, я захватываю его ногами и комкаю у подбородка.       Так теплее. Так уютнее. Так легче погрузиться в себя. — Давай, давай, шевелись быстрее, — тороплю я Чонгука, утягивая за руку в очередной магазинный закоулок, — чего ты смеешься так громко, балда, совсем жить надоело? — и запихиваю его в одну из только что освободившихся примерочных, когда оказываемся в отделе одежды.       Этот ребяческий звук радости до сих пор ясно стоит в моих ушах. Сложно поверить, но он, обычно такой правильный, серьезный и эмоционально дубовый человек, все не мог успокоиться. Смеялся и смеялся без передышки.       Ни его неоновый рукав, ни даже ладонь, в которую он уткнулся, не изменили положения, и только моя наспех стянутая кофта, которой зажала ему рот, заставила парня немного затихнуть.       Еще несколько минут у нас ушло на мало результативные препирательства, что лучше делать дальше и как вообще безопасно добраться к детям. А после мы заметили на вешалках оставленные кем-то вещи и вопрос отпал сам собой.       Коротко переглянувшись, мы решили продолжить свое «зрелищное бегство» в новых амплуа. Я — в шифоновой юбке, натянутой поверх джинсовых шорт, пляжной шляпе с огромными соломенными полями и длинных серьгах в виде ананасов. А Чонгук — в гигантском по размеру твидовом пиджаке, таких же классических брюках в широкую клетку, совершенно неподходящей к этому образу шляпе-цилиндре и круглых затемнённых очках. Для полного комплекта не хватало только трости.       Не имею ни малейшего представления, куда и зачем эти люди собирались идти в таких экстравагантных нарядах, но, убежденна, мы своим маленьким воровством спасли их от неминуемого позора.       И опустим, что ценой неминуемого унижения себя.       Реакцию детей при встрече — восторженную и бурную — ещё можно было стерпеть, а вот ступор и презрительно уставленные на нас глаза кассира говорили куда больше, чем его сдержанно-уточняющий вопрос: «Мне серьёзно пробить всю эту одежду прямо на вас?» — Хехе…       Даже сейчас, спустя большую часть дня, я не могла перестать хихикать каждый раз, когда вспоминала Чона, что одной рукой придерживал предательски спадающие штаны, а второй искал свою славноизвестную черную карту по карманам. И самое абсурдное, что такая реакция меня преследовала каждый день этой странной недели. «Всего семь дней, — снова из ниоткуда накатило на меня осознание и я поспешила нырнуть под плед уже с головой.»       Почему-то эта цифра никак не выходила из мыслей. Казалось бы, сущие крупицы в сравнении с тем, сколько до этого времени прошло, а наши отношения с Чонгуком так явно улучшились, может, даже оттаяли, потеплели. Называй как хочешь, но как бы я ни упрямилась, как бы ни противилась этому, с каждым новым днём этой недели, с каждой новой прогулкой я была вынуждена расслабляться в его обществе, снова принимать его в своей жизни и снова ощущать от этого странное тепло внутри.       И это пугало больше всего. «Не думай, — скомандовала я себе, показывая из своего укрытия лишь глаза, — просто не думай, Тиен, — и поспешила опять вцепиться в телефон.» — Хочешь сказать тебе так удобно? — чтобы благополучно отправить его восвояси в следующую же секунду.       Голос, тихий и слегка посмеивающийся, влился в тишину комнаты мягко — вместе с вполне ожидаемым цокотом бьющейся друг о друга посуды. Но почему же я так испугалась? — Да, в самый раз.       Испытывая странную потребность сделать хоть что-то, я улыбнулась одним краем губ и приподнялась выше по спинке дивана, принимая от Джихо принесенную кружку. — Спасибо. — Ты точно не заболела? — недоверчиво переспрашивает он наверное в сотый раз, дотошно проверяя мой лоб на наличие жара. — Говорю же, я в пооолном порядке...       В то время как я, наверное, в тот же сотый раз за этот вечер пытаюсь убедить его в том, в чём сама не уверена ни на йоту.       Да, в действительности волнение парня было вполне адекватно. Да, это не надуманная и гиперболизированная реакция — лишь бы проявить заботу. И да, странно было бы вообще реагировать по-другому, когда я весь вечер как ошалелая шатаюсь по его дому, укутанная в плед, и пью третью чашку кофе за последний час.       Но вот так дилемма. Я и сама не знаю, что со мной творится. Не могу объяснить ни почему каждый день этой недели по приезде домой ощущаю раздражающий холод, ни почему он пробирает до костей и никак не уходит. А ведь это с учётом рекордно высокой температуры воздуха за последние сотню лет, о которой без перебоя вещает прогноз погоды. — Давай уже продолжим смотреть фильм, — мое быстрое предложение и отрепетированная улыбка, что должны былы отвлечь внимание рассматривающего меня парня, ни капли его не отвлекает.       Джихо лишь с еще большей настороженностью супит брови и упирает руки в бока, собираясь сказать мне что-то нравоучительное.       Но прежде чем это случается, я успеваю походить с козыря — утягиваю его к себе на диван, торжественно вручаю пульт в руки и подбираюсь как можно ближе.       Слабость парня к проявленной с моей стороны инициативе дает неоспоримую привилегию.       После еще нескольких сомнительных попыток что-то выяснить о моем самочувствии, Джихо делает смиренный вздох и подминает меня под себе, снимая фильм с паузы.       Приглушенный в комнате свет располагает к отдыху. Развернувшаяся на экране сцена выглядит весьма захватывающе и интригующе. Да и в обьятьях, под мужским боком, сидится идеально. Но почему же я продолжаю раз на разом подергиваться как психосоматик? «Да ладно… — пробирает меня догадка подозрение до мелких волокон, — снова этот чертов холод?»       Кожу по новой накрывает морозной волной и я спешу вооружиться кружкой, да посильнее замотаться в плед. «Сейчас выпью и точно согреюсь, — успокаиваю так себя.»       Я отпиваю горячий напиток и мне правда становится теплее. Будто укутывает со всех сторон темно-шоколадными волнами и умащивает на подушку из карамельных пузырьков пены.       До дури приятно, до сумасшествия желанно и успокаивающе, но как на зло быстротечно.       Дно кружки показывается неожиданно быстро. Мой новоприбывший американо заканчивается за три крепких глотка. И это раздражает.       Чтобы хоть еще на секунду растянуть удовольствие, прикрываю глаза и облизываю горькие губы. Их терпкость бьет по сознанию разрядом наслаждения, но, увы, и этого хватает ненадолго. Я очень быстро зябну, ощущая нервную тряску в конечностях.       Не зная, что еще могу сделать с этим приступом тревожности, глупо залипаю в телевизор и отвлекаюсь на перекус.       Выходит полная хрень.       Хруст фруктов на зубах заглушает все слова актеров, тем самым выводя меня из себя пуще прежнего.       Мне постоянно начинает что-то мешать, колоться, чесаться. Я снова и снова верчусь, укладываюсь, толкусь, мощусь на месте, как неугомонная наседка в поисках наиболее удобной позы. И всё до тех пор, пока больно не ударяюсь костяшкой лодыжки о металлический корпус телефона.       Вот она. Моя хлипкая надежда на покой.       Этот аппарат деградации в очередной раз выглядит моим спасением. Пытаясь не привлекать лишнего внимания, как будто прежней возни было недостаточно, я разблокирую его и по новому кругу начинаю прочитывать заголовки, листая их сверху вниз и лишний раз убеждаясь, что мои дневные опасения могут быть правдой. «Почему певец до сих пор в отпуске, если должен заканчивать новый проект?» «Партнеры артиста публично выражают недовольство.» «Будет ли сорвано подписание многомиллионного контракта?» «Что за маленький мальчишка постоянно крутится вокруг знаменитости?» — Хм… «Маленький мальчишка… — не удерживаюсь и фыркаю снова, вспоминая нетипичный для Юлли прикид с синей футболкой вместо черного худи, и её отросшие волосы, — какие же они все-таки тупицы… — и строю двусмысленную гримасу насмешки, неосознанно.» — Что-то срочное?       Оказывается, Джихо успевает проследить и мой взгляд и мою реакцию. И стоит признать, если бы не мой накачанный кофеином мозг, что во всем сейчас видел какое-то напряжение, я бы восприняла этот вопрос как нечто обыденное. — Эм… нет, ничего важного… — неловко ретируюсь я, блокируя телефон и откладывая его еще дальше чем раньше, на быльце дивана для надежности. — Просто просмотрела почту и ответила Илише.       Стоит заметь в моих словах нет и капли лжи. Я и правда слагала длинную серенаду ланкийскому другу, и столь ли важно делала это только что или каким-то часом ранее.       Ожидая после этой стандартной уловки вполне привычные уточняющие вопросы, я отвлекаюсь на добивание папайи, которой теперь имелось в таком избытке у Юлли, что ее часть пришлось взять с собой к Джихо в гости. — Хм… Серьезно? Илише? Небось что-то интересное произошло, — но то, что говорит парень совсем не похоже на обычный уточняющий вопрос, скорее на намеренное замечание.       Это происходит так внезапно, что я перестаю жевать, ощущая резкий приток холода даже в горле. — Кхм… да нет, ничего особенного на самом деле… ты же знаешь, как он любит вдаваться в ненужные подробности… — всё на что меня сейчас хватает.       Конечно же по-хорошему я должна была попытать удачу, продолжить уводить разговор в дебри, закатить долгий монолог ни на один час, поведать тысячу и одну историю на всевозможные темы, будь-то последние сплетни с местного базара, ассортимент рыбы на утреннем улове, погода, которая оказалась в разы невыносимее нашей, или шри-ланкийская кругосветка друга после свадьбы, чтобы благополучно состряпать первенца.       К моей огромной удаче Илиша отличался чрезмерной коммуникабельностью, если так можно было назвать его до неприличия длинный язык.       Но вместо всего этого я просто молчу. Сильно быстро прихожу к выводу — сейчас подобная болтовня не поможет.       Мой взгляд цепко впивается в мужской профиль и я не могу увидеть в его чертах ничего кроме беспокойства. — Джихо, все нормально? Тебя что-то беспокоит? — собственно и сразу выдаю то, что взбредает в голову, но и тут же понимаю, насколько несуразно звучит мое «что-то».       Какое-то плавающее, чересчур неуместное. Его надо бы заменить вполне точным и конкретным «что именно».       Ведь в курсе же, Джихо следит за всеми новостями сам. Знаю, замечает каждое произошедшее изменение в моем поведении и в моем доме. Потому что они есть. Сложно не заметить чудом появившиеся отпечатки мужских рук вперемешку с детскими или по волшебству отремонтированные клетки с навесами. Да и чего уж таить, я прекрасно понимаю, что где-то на подсознании предпочитала продолжать игнорировать все эти неутешительные предвестники его теперешней тревоги.       Дрянь.       От этого мгновенно накатывает чувство вины.       Какое-то время Джихо не смотрит на меня совсем и я даже начинаю полагать, что его молчание послужит мне справедливым наказанием. Но затем он поворачивает и мне становится еще более гадостно. Прежний стыд замещает полное отвращение к собственному поведению. — Сейчас я много думаю… в основном о нас, — признает он очевидное, медленно перетекая взглядом к моим губам. — Что было, что имеем сейчас и как лучше поступить в будущем… — продолжает тягуче, скользя по нервно закушенным щекам и мне уже начинает не нравится эта тема. — Нас ждет очень много работы, Тиен. Поэтому как ты смотришь на то, чтобы уехать отсюда на месяц раньше и устроить себе небольшой совместный отпуск перед командировкой? — и наконец заканчивает мысль, останавливаясь на моих потрясено разинутых глазах.       Я глупо хлопаю ими и, сдается, теряюсь окончательно.       Работа? Отпуск? Это явно не то, что я ожидала услышать в итоге. — Кхм… это ведь совсем скоро, — чуть ли не давлюсь собственными словами, да и папайей, когда снова начинаю говорить.       Потому что это всего две жалкие недели, потому что как раз конец лета, и такое ответственное для меня начало осени. — Да, конец августа мне, кажется, отлично подойдет для отъезда. Разве есть смысл тянуть дольше?       Приподнятая бровь парня говорит о том, что вопрос совсем не риторический. Да и его ладонь как-то неопределенно комкает плед на моей коленке, то собирая его в гармошку, то расправляя обратно. А это отнюдь не успокаивает, только подливает масла в горящий костер чувств.       Есть ли смысл? Его больше чем может показаться на первый взгляд. — Ммм, я думаю нам стоит немного повременить с этой поездкой, — увожу я глаза к тарелке с фруктами, принимаясь конвульсивно выискивать там новые куски папайи.       Рука Джихо на этом моменте замирает, пальцы натянуто вжимаются в моё бедро с каким-то скрытым посылом вовремя опомниться. — И почему же? — спрашивает он, по звуку не размыкая челюсть.       Это заставляет снова взглянуть в его лицо, но уже чуть более смиренно, с какой-никакой, но уверенностью в выбранном ответе. — Не знаю, когда мы в следующий раз сможем приехать в Корею, хочу чтобы Юлли еще немного побыла с бабушкой, дедушкой, тетями… «Или отцом, например, — мимоходом мелькает та самая скрытая причина на задворках, но я уже готова дать за нее затрещину.» — …поэтому давай лучше купим билеты ближе к середине сентября?       Завершив непростую для себя фразу, я натужно вдыхаю и с опаской поглядываю в сторону парня. Там меня встречает на мгновение растерявшийся взгляд. За ним следует на секунду нахмуренное выражение лица, а затем и пропущенные мимо внешнего самоконтроля эмоции.       Джихо понимает это также хорошо как и я, поэтому спешит резко откинуться на спинку дивана, пропадая из поля моего зрения. Хочет это скрыть. — Если тебе так важно поехать в сентябре, поедем в сентябре, — подытоживает он, не сказать что колко, но довольно таки резко для того будничного тона, к которому я привыкла.       Конечно, он злится, он бунтует, он противится всему происходящему, но вынужден делать это с положения человека, неспособного поменять что-либо кардинально. Чтобы он или я не предприняли, а изменить тот факт, что Чонгук — отец моего ребенка, мы не сможет никак. «А веду ли я себя с Чоном соответсвующе? Сугубо как с отцом своего ребенка?»       От возникнувшего вопроса снова становится отвратно. Кажется, даже на вкус я ощущаю его едкость и горечь. Или это все же моя печень? — Отлично.       Мотнув головой, будто это поможет прогнать оттуда ненужные размышления, я также заваливаюсь на спинку дивана. Но был бы толк. Меня все еще терзает самоосуждение — естественное следствие моего прежнего бездействия. Признаться, редкостная мерзость. Особенно когда сопровождается этой странной нездоровой лихорадкой.       Чувствуя, что теперь мне не хватит ни пледа, ни кофе, чтобы от нее отвлечься, я придвигаюсь ближе к парню и упираюсь виском в его плечо. В отличии от привычной обстановки сейчас такой мой поступок остается незамеченным. Или намеренно проигнорированным.       За следующие минут десять я успеваю перебрать в голове весь запланированный список дел на ближайшую пару дней. Из первостепенных: забрать вещи Юлли у Джиён, подготовить документы на визу, перебрать книги на верхней полке шкафа и перепроверить протекшие флакончики масла. Но планы закончились, а ответной реакции так и не последовало. От этого я начинаю чувствовать себя не просто ледышкой, целым ледником, потому, напоследок принимая важнейший выбор: сразу выбросить пострадавшую от масла сумку или попытаться реанимировать её кислородным пятновыводителем, я принимаю еще одно решение.       Идти ва-банк. Невзначай огладить пальцем переплетенные в замок ладони Джихо и, как приманку, оставить свою руку совсем недалеко. Ничего не могу поделать с этой гадостной потребность хоть чем-то перекрывать свои недостойные поступки.        Не проходит и пары мгновений, наполненных бесперебойным тарахтением главной героини фильма, как мужская грудь делает решительный скачок вверх, чтобы затем медленно поползти обратно.       Просомневавшись всего ничего, Джихо касается моей руки в ответ и принимается хаотично перебирать пальцы, правда всё еще нервно. Радуясь этой мелочи, как прощенный после проступка щенок, я чуть более охотно подставляю их ласке и порой даже отвечаю на нее сама. С каждым новым касанием атмосфера в помещении становится благоприятнее. Прежняя рванность движений улетучивается, уступая место размеренности и привычной нежности.       Значит, блокада успешно прорвана, против мужской воли. Это было неизбежно. — Я соскучился, — подтверждая это, говорит Джихо совсем тихо. Об этом говорит и его вторая ладонь, что переместилась с моей руки обратно на бедро. — Сильно?       Зная, что не смогу ответить тем же сходу, я свожу свой ответ к дешевому флирту, игриво вскидываю брови и стреляю глазами из-под лба. — Сильно, — он продолжает мягко, будто полностью оттаяв, но взгляд ореховых глаз так и кричит об накопившемся осадке. — Эм… и я… я тоже…       Поэтому я спешу прекратить игру и дать ответ. Отдаю себе должное — снова правдивый.       Странно и противоречиво? Да, есть такое. Не скажу конечно наверняка, в чем дело: привычка, удобство или слепая потребность в ком-то рядом. Но по итогу я и в самом деле скучала за Джихо, пусть и немного в искаженном понимании этого чувства. Мне правда не хватало нашего утреннего составления планов через перегородку балкона. Не хватало забитых рабочих дней, проведенных бок о бок в глуши тропического острова. И не хватало вечернего подведения итогов во дворе виллы, потерянной на берегу океана.       Всё это отвлекало, не оставляло времени на лишние мысли, временно притупляло чувство пустоты внутри. — Не может быть… неужели я все правильно расслышал, — довольно шепчет Джихо, всецело обращая ко мне свое внимание. — Возможно, — моя кривая улыбка и даже такого нелепого ответа ему оказывается достаточно.       Стоило мне закончить фразу, как парень расплылся в широкой улыбке и вмиг захватил меня в плен своих рук. Легко умостил к себе на колени, перебрасывая одну мою ногу через себя, подтянул как можно ближе и оставил на губах одобряющий короткий поцелуй.       Затем еще и еще один. Пока не углубился в него основательно.       Это не входило в мои планы, но, к черту. Хочется поскорее исправить его испорченное мной же настроение.       Уже привыкшая к подобным коротким порывам, я забрасываю руки на широкие плечи и слегка проглаживаю швы мужской футболки. Джихо целует как всегда терпеливо, а его касания к моему телу как обычно осторожны. Поцелуй, поцелуй, быстрый вдох, и еще поцелуй. Он мягко исследует мои плечи, гладит лопатки, одаряет вниманием поясницу, чтобы затем, чуть осмелев, сжать бока под домашней рубашкой.       Это удивляет, но не настораживает. Я просто не привыкла видеть в этом какую-либо опасность.       Фух… тяжко.              К слову, за то недолгое время, проведенное сверху на Джихо, мои согнутые ноги успели немало затечь. Косвенный сигнал того, что пора сворачивать этот занимательный аттракцион самоотверженности. Я переминаюсь с колена на колено, слегка наклоняя корпус назад для удобства. И хоть сразу отстраняться в мои планы не входило, оказалось, что сделать это и не получилось бы, даже будь на то моя великая воля.       Не раздумывая и секунды, парень тянется за мной следом — просто не даёт разорвать поцелуй. Я только и успеваю, что сделать ничтожный глоток воздуха, как между телами снова не остаётся даже намёка на просвет. Вот это уже сбивает с толку.       Чтобы как можно мягче сбавить обороты, веду ладонями к шее Джихо, сразу спускаюсь к груди. Но её ритм движений успел заметно измениться. Она стала вздыматься сбитыми рывками, и задерживаться вверху гораздо реже. «Как я это пропустила? — спрашиваю у самой себя, нахмурившись, но додумать не успеваю.»       Мужские пальцы касаются верхней пуговицы моей рубашки и даже умудряются её расстегнуть. — Ммм… — мычу я от неожиданности в его губы и инстинктивно, под действием старой привычки, хвастаюсь за его руки. — Что не так? — камнем сглатывает Джихо, когда отстраняется на считанные сантиметры, заглядывая в мои глаза.       Я же ошарашено бегаю взглядом по его в ответ. С одной стороны вижу в них ожидаемое желание, что видела уже не единожды, а с другой — понимаю, что это желание приобрело сейчас нечто новое, нечто такое, с чем справляться парню уже не так-то просто. — Все нормально… — с трудом выдавливаю свой стандартный ответ для подобных ситуаций, но крепкие тиски пальцев на его руке всё равно не разжимаю.       Мысли, далекие от бытовых, теперь мечутся в голове как рехнувшиеся. Шестеренки скрипят и искрят от перенапряжения, пока не выходят из строя, и не замыкают, спотыкаясь о реальность. «В самом деле, что не так? — ставлю вопрос ребром.»       Я не готова… мы торопимся… в соседней комнате спит Юлли…       Сколько раз за последнее время эти отговорки становились решающим аргументом там, где не должны были даже фигурировать? Сколько раз я изворачивалась и останавливала парня на полпути? Сколько раз поступала так, хоть буквально каждой клеткой тела ощущала его напряжение от любого, самого незначительного поцелуя?       Как же глупо и смешно, с учетом того, что поставила себе за цель построить нормальные и полноценные отношения с этим человеком. — Солнышко, ты же знаешь, если будет что-то не так, можешь просто сказать мне об этом.       А я ведь знаю. Не смотря на кипящую внутри кровь, Джихо не забывает отнестись ко мне с пониманием.       Это вновь аукается приступом сожаления. А потому немного усмиряет порыв эмоций. — Все правда хорошо… — я даже могу повторить свой ответ более вменяемо, переставая дышать как загнанный кролик.       Мои задубелые пальцы на мужских руках с трудом, но разжимаются. Мысли возвращаются к подобию порядка. Уже не носятся в голове, как подцепившие бешенство, а лишь время от времени конвульсируют, то врезаясь в стенки мозга, то рикошетят от них вспышкой рандомного умозаключения.       Только когда мои взмокшие ладони возвращаются к его ходуном ходящей груди, Джихо и сам приходит в движение. Наши губы наново оказываются в тесном контакте, еще более размеренном и невесомом чем прежде. Очевидно, он пытается меня успокоить.       Пуговицы мерно становятся пройденным этапом. Рубашка — ненужным элементом одежды. Она плавно спадает с моих плечей невесомым грузом, при этом оставляя странное постощущение, будто с меня сняли защитный слой кожи и обдали плоть ледяной водой.       Инстинкты приказывают сжаться и отстраниться. Я же вместо этого лишь крепче зажмуриваю глаза. «Это все с непривычки, — нахожу себе оправдание из того самого ряда внезапно вспыхнувших умозаключений, — сейчас я привыкну и точно расслаблюсь.»       Пока мужские руки продолжают гулять по моей уже открытой коже, его следующий поцелуй приходится прямо в основание шеи. Задерживается ненадолго на одном месте и перетекает во влажную беспрерывную дорожку, что уверенно ведет линию по надплечью и заставляет подавиться воздухом, когда достигает крайних очертаний татуировки. «Всё хорошо, Тиен, всё нормально, — сглатываю тяжко, ощущая морозную свежесть на спине, затылке, руках… везде, — тебе совсем не холодно, тебе тепло, просто думай о чём-то другом, думай о тепле, и всё пройдёт… — упрямо убеждаю и убеждаю себя, сомкнув веки до боли в ресницах.»       И вдруг щелк. Это работает.       Когда Джихо приспускает лямку моего топа я вздрагиваю, не особо зацикливаясь на сей раз от внутреннего холода или необычных ощущений.       Так вышло, что самовнушение сработало на «ура»… с одним лишь маленьким дефектом.       Приказав себе сосредоточиться на тепле, я никак не могла подумать, что меня может занести аж так далеко. Аж туда — в темный угол магазина с тесным просветом между пролетами и человеком, которого никак не должно было быть сейчас в моих мыслях.       Голова вмиг помутилась, зрение поплыло. Я чувствовала, как моё тело с легкостью утонуло в мягком пледе, а обшивка дивана прогнулся под чужим коленом, но кажется, воспринимала это через какую-то деформированную призму.       Пространство словно расслоилось на две несовместимые реальности. В одной из них я была в теплой квартире. В другой — стояла в накондиционированном помещении магазина. В первой, от одного только дыхания на коже зябла, во второй — от такого же дыхания покрывалась узором вязкой оскомины.       Ощущение мокрого поцелуя в угол плеча выбивает из груди короткий вздох. «Так всегда делал он, — вмиг проносится укоренившимся фактом и настолько быстро теряется в беспорядочности осязания, что я не успеваю за него ухватиться.»       Я выдыхаю через приоткрытый рот и тяну в себя воздух с откуда-то возникшей жадностью.       От этого мои реальности смешиваются окончательно, я теряюсь и растворяюсь в них безвозвратно, как кристаллики сахара в горячем кофе. Далекие, глубинные воспоминания наваливаются со всех сторон как само собой разумеющиеся явления.       Определенно меня одолел мираж, но такое ощущение, что и сейчас чувствую холодное металическое кольцо в неглубокой впадинке между ключиц. Его контраст с влагой на разгорячившейся коже загоняет сердце. А бережность мнимых рук на ней же сводит с ума. Я прогибаюсь этим рукам и губам, словно тонкая леска под мощным магнитом. Я тянусь к ним, я поддаюсь им, я хочу добровольно поломаться и отдаться их пламени. Потому что они гладят, они сжимают, они ласкают. Пока губы целуют, кусают и шепчут в ухо. Только не то «Тиен», что слышу наяву, где-то вдалеке, а мое короткое, только этим губам известное имя.       Ена.       Я тянусь ему навстречу, крепко обхватываю руками, но они дрожат. Начинаю глотать кислород в разы чаще положенного, но задыхаюсь. По коже бегает холод, но я вся покрываюсь густой рябью от внутреннего жара. А сердце уходит куда-то в пятки, хоть я ощущаю его пульсации по всему тему.        «Нужно чуть замедлиться… — говорю себе, чувствуя, что все эмоции нахлынули скопом. — Всё развивается чересчур стремительно, я не справляюсь.» — Медленнее… — шепчу еле-еле, сквозь пересохшее горло. — Подожди, не спеши так, Чон… — и повторяю еще раз в конец охрипшим голосом.       Мое желание исполняется сиюсекундно. Парень останавливается, а мне требуется еще мгновение, дабы понять, почему. — Джихо…       Глаза распахиваются уже испуганными, когда я исправляю свою осечку. — Джихо, я не это хотела сказать… — едва находя воздух, пытаюсь перебить предыдущее, но разве можно перебить такое?       Парень ошарашено отстраняется, смотрит на меня совершенно потерянно и только этого становится достаточно, чтобы возненавидеть себя за это вечер.       Дура. Дура. Дура. — … это правда не то, что ты мог подумать, я просто… просто…       Сразу хочется как-то исправить ситуацию, возразить, оправдаться, но я не нахожу слов.       Что я натворила?       Рука дергается в порыве успокаивающе коснуться и погладить близкого мне человека, но замирает в миллиметрах от задуманного, когда он моргает и его взгляд от этого меняется кардинально. То, что казалось мне напряжением еще недавно, кажется детским лепетом, сущим пустяком в сравнении с той неясной эмоцией, которая заволакивает всегда такие ласковые глаза сейчас. — Джихо? — обращаюсь на этот раз с опаской и этим все неизбежно заканчивается.       Я оказываюсь снова на лопатках быстрее, чем успеваю это понять. Джихо приваливает меня сверху, с жадностью обхватывает лицо пальцами и целует с пугающей настойчивостью. Что происходит? — Ммм… хмм… что ты делаешь…       Успеваю прохрипеть в коротком промежутке свободы, когда удается с огромными усилиями приподнять его над собой. — …постой… давай поговорим…       Оказавшись застанной врасплох таким поворотом, я без раздумий жертвую необходимыми вдохами между сыплющимися поцелуями, чтобы достучаться к парню. Где-то в глубине души понимаю — он в который раз цепляется за надежду перебить неприятное послевкусие моего проступка моим же телом, но также ясно понимаю, что это не выход сейчас. Поэтому не позволяю как обычно делать это, а пытаюсь отстраниться, надеюсь, что парень меня услышит и выслушает.       Но он не слышит и выслушивать не собирается. Приходит от моего сопротивления в полнейшую бесконтрольную ярость. — Ауч…       Только и выходит, что растерянно вскрикнуть перед тем, как чувствую полную обездвиженность.       Мои руки оказываются в плену замка над головой, ноги в ловушке, плотно зажаты между мужскими. Парень крепко удерживает мой подбородок, и впивается в губы на этот раз так грубо, что нижняя из них моментально рассекается о зубы. Больно.       Неспособность двигаться теперь не на шутку пугает, отсутствие контроля вгоняет в острую панику. Эта обивка дивана, эта беспомощность, руки на теле, что вжимают в себя, и металлический вкус во рту вмиг отключают рациональность и отбрасывают меня далеко назад. В события пятнадцатилетней давности.       Нарастающая внутри паника делает мышцы дубовыми, непослушными. Как и тогда. Мне страшно, мне снова становится очень страшно. — Д..д..джихо… нет… пожалуйста… — сипло заикаюсь я, ощущая как губы впиваются шею, беспощадно давят на кожу.       Хочу сказать намного больше, просить остановиться, умолять прекратить все это, но не могу, тело коченеет, горло сковывает камнем, я говорю невнятно, и меня тошнит.       Я больше не в уютном доме, а человек напротив больше не Джихо. Джихо не здесь, здесь только я и мой худший из кошмаров. Восставший из кладбища памяти, жестокий и бесчувственный, фантом, что грубо вжимает в сиденье машины и причиняет беспросветную боль. Раз за разом. Без остановки. Постоянно.       Нет. Нет. Нет. Нет. «Я не могу ничего сделать, я не выберусь, — хаотично бьются в затылок мысли и меня накрывает так, что тело начинает бесконтрольно трясти.»       В ту же секунду в висках появляется сильная пульсация, в глазах пелена. Меня бросает в холодный пот, а воздух покидает легкие. Я не могу дышать, я задыхаюсь. Я чувствую, как татуировку под ключицей выжигает кожу, будто по ней секундой ранее полоснули лезвием, будто из нее хлещет кровь, будто меня не просто касаются, а дерут живьем, острыми когтями пробираются в грудину. И больше не могу сопротивляться этому. — Не смей прикасайся ко мне, — срываюсь на крик я и вкладываю все оставшиеся силы, чтобы оттолкнуть от себя это видение.       Оказавшись на свободе, я ползу как можно дальше назад и забиваюсь в угол дивана, обхватывая себя руками. Взгляд испуганно метается повсюду, но я ничего не вижу. Сердце колотится в горле, секунда за секундой прогоняя оттуда комок тошноты и только тогда я начинаю дышать. Пелена медленно сползает с глаз, представляя мне фатальность ситуации со всех ракурсов.       Парень напротив меня сидит неподвижно, а эмоций в его не моргающем взгляде явно не меньше моих собственных сейчас. Стыд, сомнения, сожаление, горечь, отчаянье, непонимание. «Идиотка, напичканная травмами, что же ты натворила? — всё еще тяжело дыша и трясясь, я прихожу в себя, с ужасом осознавая, как вся эта ситуация выглядела в его глазах.» — Д..д..джихо… прости… все не так…       Начинаю было истерично подбирать подходящие слова для объяснений. — Мне лучше уйти, — но парень подрывается с места.       Его вещи оказываются быстро подхвачены, а входная дверь всего через секунду захлопнута.       Нет…       Разбитая. Потерянная. Понимающая, что должна сорваться следом, остановить парня, объяснить, что причина моей реакции не в его действиях, а в моем гнилом прошлом. Я продолжаю сидеть на месте, как парализованная. Капли пота медленно котятся по лбу, шее, за шиворот. Заставляют трястись еще сильнее. Тело до сих пор цепенеет от страха перед этим прошлым. Я до сих пор помню всё настолько явно, что, кажется, и сейчас чувствую запекшуюся кровь сорванных ногтей, жжение разодранных ран, пульсацию оставленных ударов. Везде, на каждом сантиметре кожи.       Стоп. Нет.       Я крепко сжимаю пальцами голову, утыкаюсь в колени.       Вдох. Выдох. Вдох.       Это же Джихо. Мой близкий человек, он не способен причинить мне боль. Это невозможно.       Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Глубоко, не переставая.       Я должна успокоиться. Я обязана это сделать и затем обязана найти Джихо.       Что угодно, но точно не моё говняное прошлое будет решать судьбу наших отношений.

Джихо

      Невыносимая жажда и безысходность — то, что сильно бьет в голову, выжигая подчистую все остальные чувства изнутри. — Повтори, — говорю, повышая голос, чтоб перебить громкую музыку вокруг.       Счет бокалов давно был потерян, а легкие разноцветные коктейли также давно сменились крепким выдержанным алкоголем. — Джихо, может лучше притормозишь? Потом же хреново будет.       Хорошо знакомый бармен упирается локтями в стойку и обеспокоено нагибается, возникая в помытом пейзаже стола. Такая навязчивость бесит. — Разве я спрашивал твоего совета, Чхоль? — цежу сквозь зубы, с трудом отнимая голову от подпирающей руки. — Сказал, повторить, значит ты должен заткнуться и повторить, — и швыряю в сторону парня карту VIP-клиента, чтобы на корню обрубить последующие порывы нравоучения.       Тяжелая секунда молчания. Затем сдавшийся вздох парня. Чхоль молча подбирает кусок черного пластика и уходит выполнять заказ, оставляя меня один на один с перепуганной напарницей.       Она стоит немного поодаль, глупо хлопая глазами и жалостливо прижимая руки к груди.       Сострадание и испуг в ее лице только больше раздражает. Я отворачиваюсь.       От резкого поворота меня покачивает на стуле, в глазах плывет, но это не помогает мне развидеть страх и отвращение в глазах любимого человека.       Ненавижу.       Ненавижу себя за проявленные эмоции. Ненавижу его, что занимает все её мысли. И снова ненавижу себя, когда при виде её улыбки начинаю думать, будто эта улыбка обязательно связана с ним.       Прошло всего семь идиотских дней, а я уже не могу ничего с этим сделать.       Меня и так распирало от злости, после каждой встреч Тиен с Чонгуком, эта её вечная задумчивость и постоянные взгляды в телефон после этого, что сопровождались сдержанно закушенной губой. Меня и так раздражала своя безучастность в этом вопросе и бесила неспособность на что-либо повлиять. Но сегодня… сегодня все стало в разы хуже. Все, что казалось до этого сложно контролируемыми эмоциями, не пошло ни в какое сравнение с той обреченность, что меня поджидала.       Перед глазами возникает образ Тиен, что казалось наконец таит в моих руках, отдается мне, доверяется, но затем… «Подожди, Чон…»       От нового наплыва воспоминаний становится по новому отвратно. Мне противно. Мерзко. Меня почти выворачивает, когда громкую музыку вокруг глушит тихий девичий голос в голове, что шепчет имя. Его имя. «Рааа… жалкий…»       Жалкий я. Жалкие мои попытки что-то изменить.       От этого хочется снова завыть, хочется кричать, хочется сорваться с места и разнести всё к чертовой матери, лишь бы выпустить хоть часть распирающего гнева. Собственно, этим я и занимался последние пару часов, пока охранники не выволокли меня из общего зала и не оставили на попечение Чхоля.       Бззз… бззз…       Очередное уведомление подсвечивает экран телефона — вырывает из мыслей, но подсыпает соль на свежую рану.              Тиен стала звонить мне еще до того как я выехал с района, а когда ответа не последовало, засыпала кучей коротких сообщений. «…Джихо, ты все не так понял… давай поговорим… нам нужно увидеться… напиши, где ты…»       Так и сейчас, спустя всего минут десять после последнего уведомления, пришло новое. С очередным вопросом и новым предложением. «Ты в клубе Мина? Дай мне приехать и всё объяснить.»       Залипая на плывущие буквы, я какое-то время не двигаюсь. Только стискиваю телефон до легкого треска корпуса. Борюсь с собой.       Ненависть, гнев, разочарование, все еще кипят внутри, но теперь направлены не на все вокруг, а сводятся к одной единой точке за барной стойкой. Ко мне.        Ведь знаю же, как и за что бы я не злился на Тиен, все равно не смогу её оттолкнуть. Я просто не хочу этого делать.       Набирая утвердительный ответ, я с трудом попадаю по сенсорным клавишам. Они обманчиво ускользают из-под заторможенный пальцев и смешиваются между собой. Чертовщина.       Нажимая решающую кнопку «Отправить», что бесящее двоится в глазах, чувствую приступ головокружения, потому сразу после этого блокирую телефон и отбрасываю его на стол.       Чтобы хоть как-то скоротать время и не утопиться в собственных грезах до приезда девушки, прибегаю к проверенному методу. Иначе просто рехнусь.       Стакан виски, возникший у самой ладони, теперь уже по первому немому тычку пальца, вносит своевременные коррективы в мое ожидание. Пока пью, перестаю про что-либо думать, ощущаю только жжение в горле, да приятный дурман в голове. По мере его опустошения, будто становлюсь пустым сам.       Еще одна порция напитков, десяток песен на фоне и пара сигарета, незаметно подкуренных Чхолем, усиливают полученный эффект. Все притупляется, подтирается, сводится к просто чистым листам памяти.       Последние капли алкоголя текут мимо рта. Я стираю их рукавом.       Пьяный. Жалкий. Беспомощный. Слабый.       В другом состоянии просто не смогу посмотреть ей в глаза после всего, что произошло.       Новый сигнал телефона дает понять, что время встречи должно быть пришло. Голова как в густом тумане, но я встаю на ноги и шатко бреду к выходу в правое крыло клуба. Там мой постоянный номер. Там место, где мы с Тиен впервые встретились. Место, в котором имели обычай встречаться и сейчас, если вдруг оказывались в таком нелюбимом ей заведении.       Ноги несут меня по знакомым местам. Музыка глушит, свет прожекторов слепит. Каждый новый шаг выходит неувереннее предыдущего. Меня кидает со стороны в сторону и заносит на танцующих в экстазе людей. Я с трудом пробираюсь сквозь главный зал, преодолеваю путающиеся перед глазами ступеньки и вваливаюсь в пульсирующий всеми гранями проем. Они сужаются и раздвигаются, заставляя так же пружинить на неустойчивых ногах, дабы сходу не свалиться.       Привалившись к ближайшему косяку, я надеюсь уловить равновесие.        Этот коридор, длинный и узкий, становится конечным пунктом моего нелегкого пути.       Его стены как и раньше окрашены в красный, освещение неизменно кровавого цвета. И даже девушка, что уже поджидает меня, выглядит также. Также как и когда-то очень давно, при первой нашей встрече, стоит спиной ко мне и обнимает себя руками, парализовано всматриваясь в противоположный конец помещения.       И правда пришла…       Сейчас сквозь рябь в глазах я вижу её, с короткими волосами, в юбке и рубашке с длинными рукавами. Там, в границах её внимания, на месте когда-то зажимающейся парочки, теперь есть экран. Небольшой, транслирующий ролик с полуобнаженными девушками. Блестящие от пота, они сливаются в одно целое, их языки раз за разом сплетаются, руки шарят по телам друг друга и жестко сжимаю кожу.       На фоне этого она выглядит еще более нежно и уязвимо.       На месте былой злости всего на мгновение проявляется сожаление, проступает стыд. Ведь я сорвался, на эмоциях бросился к Тиен, желая забыть то, что она сказала, но почему же мне показалось, что девушка этого испугалась больше своей прежде сказанной фразы.       Сдвинутый этими чувствами с места, я делаю несколько быстрых шагов вперед. Меня заносит, я оступаюсь совсем рядом с девушкой и по инерции прижимаюсь к её спине, упираясь руками в стену. — Эй, чего творишь… — слышится сдавленное и недовольное около уха. Это так в её стиле.       Она начинает активно выворачивать, но ноги меня совсем не держат, я приваливаюсь к ней еще сильнее. — Солнышко, ты здесь, ты все-таки пришла… — с иронией усмехаюсь, падая лицом ей в волосы. По телу проходит дрожь от её тепла и вмиг затаившегося дыхания. Узнала меня.       Такая близкая.       Такая родная.       Такая не моя. «Не смей прикасайся ко мне… — вспоминается сразу последнее услышанное мной. — Неужели у нее остались к нему чувства? — и приходит напрашивающийся вывод после этого.»       Секундное предположение отдает неприкрытой горечью, меня пробивает током, ударяет вытрезвляющей пощечиной. — Зачем ты пришла? — говорю, едва шевеля языком. — Зачем явилась сюда, если думаешь о нем? — и злостно цежу сквозь зубы, сползая губами к уху.       Поток мыслей уже не остановить. Я снова вспоминаю нашу сегодняшнюю встречу, опять представляю её, такую желанную, в объятиях этого парня и мне по новой становится невыносимо тошно. От несправедливости, от абсурдности, от безысходности. — Хватит думать о нем, — от бессилия ладони теряют опору и съезжают девушке на руки. — Хватит жить им, — говорю в затылок и крепко цепляюсь за хрупкие плечи, встряхивая их. — Прошу, прекрати уже это делать… — а затем порывисто поворачиваю к себе, желая увидеть реакцию на свои слова.       Увидеть её получается, но от злобы или алкоголя голову кружит, на глаза оседает густая пелена, через которую проглядываются в основном озадаченно приоткрытые губы и их ярко-кровавый оттенок. Похоже на следствие въедливого освещения. А затем… затем мокрые дорожки от слез совсем рядом с уголками рта.       Она плачет…       Моё сердце неприятно дрожит — в такт её беззвучно трепещущих губ, что хотят мне что-то сказать. Но эта попытка, как и моя недавняя венчается полным провалом.       Девушка так в итоге и не находит нужных для меня слов, а я, чувствуя, что это начало нашего конца, делаю самое глупо, что мог бы с делать в подобной ситуации.       Собственное бессилие толкает меня на отчаянный шаг. Я слепо бросаюсь вперед и целую её, не с первого раза попадая в губы. Сладко-горькие от алкоголя, вяжущие, терпко-вишневые, еще больше пьянящие.              Первая реакция девушки — удивленный протест. Но стоит пройти жалкому мгновению, а мне прийти к выводу, что должен отстраниться, и принять это за наш конец, как она вдруг отвечает. Не просто обмякает в моих руках, позволяя себя касаться, как делала обычно, а именно отвечает, как не отвечала ни разу до этого. Резко перебрасывает ладони на шею и сжимает воротник футболки крепко-крепко, словно держится за последнюю спасительную соломинку, словно отбрасывает все сомнения и наконец решается на что-то важное.       Она не оттолкнула меня.       Размытая дымка этого факта все больше подчиняет меня, язык тела девушки, что подтверждает его — накрывает и сносит к дребедям.       Она сама впивается в мои губы, сама прижимается ближе и сама тянется навстречу, приподнимаясь на носочки. Мое тело реагирует моментально даже в состоянии сильного алкогольного опьянения. Я жадно пробираюсь в её волосы и втискиваю в себя. Свободная ладонь ненадолго остается свободной. Она ненасытно сжимает девичий бок, рвано бредет к краям короткой юбки, сдавливая до треска, и тянет ту вверх, чтобы найти спасение в гладкости худых бедер. Лучшей реакцией служит сорвавшийся в губы стон и вцепившиеся в плечо пальцы. Кожа девушки в секунду покрывается густыми мурашками, она начинает дрожать. — Не здесь… — едва шепчет она и я, не веря в то, что слышу, теряюсь в ней окончательно.       Дорога к номеру не занимает почти ничего — ведь я почти до него дошёл. Щелчок замка — и мы вваливаемся в комнату, путаясь в ногах и оступаясь. Одежда валится на пол ещё до того, как мы захлопываем дверь и врезаемся в первую стену. Девушка целует меня с таким желанием, с такой тягой, настолько отчаянно, что я, не доходя до кровати, приваливаю её на первую подвернувшуюся тумбу.       Треск сброшенных вещей и меня тянут к себе еще ближе, еще ненасытнее. Девичьи горячие губы на моей шее и челюсти, в ушах — ничего, кроме её громких стонов и бессознательной мольбы продолжать.       Все смешивается, путается, растворяется друг в друге. Прошлые мысли стираются под ноль, былые чувства перекрываются новыми, остается только — здесь и сейчас. Только это важно.       Потому что только здесь и сейчас я окончательно почувствовал, что не безразличен ей, что она наконец позволила себе быть со мной. Она наконец-то решилась на меня.