Amantes sunt Amentes или Влюбленные — безумны

Тиен

      Очередной бесценный урок жизни. День, что начался с теплой постели — заведомо прекрасный день. День, который начался со спешного побега из этой постели — заранее провальный. — …хорошо… ясно… поняла…       Набор сбивчивых утверждений сыпется автоматной дробью, пока я быстро шагаю по вычищенному тротуару.       Полуденное солнце печет затылок, горячий ветер прочесывает сухие губы наждачкой, но мне нужно продолжать идти вперед, не смотря на все это. — …да все будет нормально, мам, я уже правда подхожу, — не выдерживая давления, вставляю быстрое между чужих строк и спешу оборвать связь.       Встревоженный звонок мамы поднял меня намного раньше, чем я рассчитывала проснуться. А с трудом разобранная фраза «кажется, я забыла выключи утюг…» заставила впопыхах сорваться с кровати, собрать свои манатки и нестись как умалишенной три квартала подряд.       Кто бы мог подумать, что безобидная поездка родителей в соседний город теперь могла обернуться ремонтом не только их квартиры, но и целого дома. И кто бы мог подумать, что такие жертвы готовы вознестись во имя обычного пса.       Буч и мама. Мама и Буч. Новая глава огромной истории любви.       Скажи мне кто-то нечто подобное год назад, я ни за что бы не поверила. От души посмеялась бы.       Но сейчас это не выдумка, а самая что ни на есть реалия моей жизни.       Помимо того, что Буч надежно обосновался в родительском доме в наше отсутствие, так он еще и обнаглел до невозможности за это недолгое время. Теперь у него было всё: своя отдельная комната, своя кровать со специальным ортопедическим матрасом, свое кресло в зале, которое еще недавно было папиным, и даже свой личный ветеринар.       Поэтому стоило маминому «любимому мохнатому комочку», коим он именовался в последнее время, поскулить чаще положенного, как она собрала делегацию: вырвала папу с работы, прихватила Юлли, которая, естественно, никак не могла пропустить такое событие, и без раздумий помчалась к этому личному ветеринару. И плевать, что доктор Юн давно переехала в другой город, плевать, что находилась за тридевять земель отсюда. Если мама предположила, что Бучу нужна помощь, она бы не то что на ремонт в доме наплевала бы, она бы не вернулась в этот город даже под угрозой собственной смерти.       Да уж, это не наше с сестрами детство, в котором нас лечило просто время. Да и это давно не та мама, так упорно твердившая, что ждет не дождется, когда мы заберем «это чучело» обратно. — Фух…       Когда до нужного дома оставалось совсем ничего, меня резко покинули силы, в боку закололо.       Бессонная ночь и выпитый в его рамках алкоголь также давали о себе знать намного более явно, чем я смела надеяться. Я пила всего лишь вино и то не больше нескольких бокалов, но еще ни разу в жизни оно не действовало на меня до такой степени пагубно. Тело — слабое дрожащее желе, голова — тяжелый камень. В нее будто битком напихали ваты, что замедляла течение мыслей и глушила проблески концентрации.       Как же паршиво.       Я жадно облизнула губы, чувствуя от этого сильную посталкогольную горечь, и только благодаря ей не пропустила нужный мне переулок. Нужно же хоть как-то сократить этот нескончаемый путь.       Протискиваясь между стеклянными витринами магазинов, я очень некстати вижу в отражении себя. Впервые за день.       Мрак.       В огромезном мужском худи и с затянутым капюшоном на голове, что скрывает тонкости нелегкого выбора прически, я похожа на беспризорного бродягу. График мытья головы еще вчера трубил о критическом состоянии волос, но мне было, мягко говоря, не до этого. По этой причине совсем неудивительно, что в сегодняшнем утреннем диалоге с собой меж вариантами: «воспользоваться сухим шампунем», «пойти в кепке» или «слепить нелепый полухвост на макушке с кучей петухов» я была вынуждена остановиться на последнем. И то, только потому что чужой кепки не нашлось под рукой.       Очередной поворот, еще один фасад местного ларька, землистый спуск возле него и наконец-то. Наконец-то входные ступени и входная дверь родительского дома.       Пожара нет, дым не валит из окон, а это уже не так плохо.       Ну наверное.       Встаю на носочки, облокачиваюсь на перила и тянусь к давно треснувшему вазону, чтобы найти запасные ключи. Его дно оказывается пустым, как и моя голова в первые секунды ступора. Только после тугой перегрузки в её ватной набивке дивным образом завязывается правдоподобная мысль.       Тихо щелкнувшая дверь, оказавшаяся не задернутой на мега безопасную цепочку мамы, только подтверждает мои догадки, а с педантичной дотошностью оставленные кеды ставят точку во всех прежних всевозможных сомнениях предположениях.       Джиён.       Я брезгливо поджимают нос, неприязно цокая языком. Идеально чистые, они стоят на верхней полке обувного шкафа в соответствии со всеми признаками обсессивно-компульсивного расстройства: пятки впритык прижаты к дальней его стенке, начищенные до слепоты носки подстроены друг под друга с такой точностью, будто в этом процессе использовался транспортир.       Кажется, в помещении только от этого становится чересчур душно.              Короткий путь из прихожей до зала сопровождается еще и красноречиво закатанными глазами. Просто я замечаю также идеально сложенный кардиган на тумбе. Только когда вижу саму Джиён приступ отвращения к такому безукоризненному порядку меня немного отпускает.       К моему счастью, сестра выглядит не так тошнотворно идеально как начищенные ею кеды.       Как вполне адекватный человек, не повернутый на вылизывании всего подряд, она сидит перед включенным телевизором. В древней футболке и спортивных штанах, которые до сих пор хранились в наших комнатах, и с очень уж знакомой вытепанной гулькой на макушке, которая свидетельствовала о том, что тот самый график мытья головы был нарушен сегодня не только мной. На экране какая-то плаксивая дорама, банка мороженного в руках, под боком чипсы с газировкой, бутылка смузи и… что за умиротворено-манящая атмосфера вокруг?       Дзыньк…дзыньк…       С трудом избегая соблазна сразу сигануть в эту будничную вакханалию, я достаю из кармана без умолку бренчащий телефон и отклоняю входной звонок. Знаю, он не предназначен не для чего иного кроме как напомнить — передо мной стоит другая, первостепенная задача, в случае невыполнения которой я получу нехилый нагоняй от тактично напоминающей мне это мамы. «Ладно, сейчас быстро сбегаю наверх и вернусь.»       С привычным для такой ситуации вздохом принятия я поочередно поддеваю кроссовки носками, оставляя их прямиком в проходе. Поднимаясь на второй этаж, я по старой привычке оминаю скрипящие ступени. Тело до сих пор отлично помнит студенческие года и восхождения по этой лестнице втихаря и в потёмках. Реакция все еще моментальная и безошибочная.       Дальше шел длинный коридор с комнатами сестер, затем моя, общий санузел и в самом конце мамина прачечная — помещение, на памяти превышающее размерами все ранее перечисленные помещения вместе взятые. В этой семье есть хоть один человек без психических расстройств? И почему в каждом нашем доме обязательно есть такая комната?       В детстве мы и носа боялись показать поблизости такой подсобки. Предыдущая конечно была чуть меньше нынешней, но не менее сакральной. Если ее дверь оставалась приоткрыта и оттуда доносилась тихо напевающая мелодия.       Это был храм. Святая святых. Место, куда не допускался никто, никогда, ни при каких обстоятельствах без специального на то приглашения. Мама могла торчать там часами, гладить свои излюбленные кухонные полотенца, складывать их шовчик к шовчику, сортировать, классифицировать по принадлежности и, самое главное, что выяснилось только с годами и опытом, просто уединялась здесь, чтобы отдохнуть от тройки неугомонных, вечно дерущихся и кричащих детей.       Осторожно протиснув голову в узкую дверную щель, будто и сейчас за ней могла оказаться разгневанная мама, я заглядываю внутрь и бегло осматриваю комнату.       Подставки, вешалки, гладильная доска, шкафы и… — Ц-ц! — звук откровенного разочарования.       Злополучный утюг, виновник моей утренней спешки, оказался не просто выключен, он лежит на своем законном месте. Вторая полка сверху, третья ячейка справа.       И от этого факта, как ни крути, чувствовалась некая досада, что опускалась тяжелым выдохом и тянула плечи книзу. Что ж, глупо, но я ничего не могла с собой поделать. Вмиг отменившийся ремонт был не в силах скрасить истину, согласно которой я неслась сюда на пределе своих сил и выходит, что совершенно зря.       Совсем поникшая и, сдается, еще более желеподобная, чем до этого, я оставляю эти мысли за захлопнутой дверью прачечной и волочусь обратно по коридору, отписываясь кипишующей маме. «Все. Теперь то точно можно смело возвращаться к прежней жизни.»       Но, Господи, начну ли я себя нормально чувствовать хоть когда-то?       Шею, как следствие короткого сна, до сих пор ломило, плечевые суставы выкручивало наизнанку. Пока иду, делаю ими несколько оборотов назад, расправляя грудную клетку, верчу головой со стороны в сторону и что по итогу? Конечно же ничего кроме еще большей тяжести. «Нужно срочно отдохнуть. Как можно быстрее ворваться в зал, завалиться на диван и уйти во все тяжкие ничегонеделанья.» — Айщ… зараза…       Промелькнувшая мысль была проецирована в реальность слишком буквально. Мое шаркающее поползновение через коридор, как и сладкие планы на мирное времяпрепровождение, неожиданно прервались коварно попавшимся под ноги ковриком. Ковриком Буча.       Я перецепаюсь через него и благодаря этому несложному маневру сразу вылетаю к лестнице, проявив всё чудеса ловкости, на которые была способна. «Вот тебе и как можно быстрее.»       Боль. Досада. Разочарование.       Поджав пострадавший мизинец и состроив страдальческую мину, я трачу несколько мгновений на обязательные проклятия этого дня, этого утюга, этого коврика… затем еще парочку на саможаление. Только после этого ковыляю дальше. Стоит отметить, чуть более оживлено.       Надобности обходить скрипящие места ступеней нет, но это снова же происходит бессознательно. Я просто виляю со стороны в сторону, ступая на избранные памятью места, вплоть до того момента, пока не переступаю порог зала. «Наконец-то!»       Второе за день «наконец-то» накрывает меня подобно свеже застеленному одеялу — быстро и без права отмены.       Я расслабляюсь, когда нацеливаюсь на диван, и немного оживляюсь, видя на нем сестру. Интересно.       Джиён сидит ровно в той же позе, что и минутами ранее. Даже её торчащие, как антенны, волоски на висках выглядят пугающе идентичными.       Сидит, наивно не замечая ничего и, что более важно, никого вокруг.       Не смотря на свое потрепанное состояние, на губы оседает нездоровая ухмылка. По телу тут же пробегает табун волнующих мурашек — верный признак стремительно накатившего предвкушения, что с каждым новым шагом приобретает все больший и больший окрас дурноватости. Ну грех же не воспользоваться такой возможностью. «Хи-хи-хи… — бурлит это чувство внутри, позабыв о боли и страданиях.»       Оно вибрирует, оно щекочет, оно сквозит меж ребер, зовет и манит срочно сотворить что-то по-детски безрассудное. — Бу! — поэтому вместо последних крадущихся шагов, на который перешла неосознанно, я рывком и с озабоченностью в лице подскакиваю к девушке, хватая её за плечи. — Яаа…       Под моими ладонями сиюсекундно проносится сквозняк, оставляя по себе лишь приятную пустоту.       С диким писком, что трактуется мною как «успех», Джиён отскакивает в сторону и спешит вооружиться перепачканной ложкой. Смотрит затравленно, широко выпученными глазами, и неизбежно упирается в мое самодовольное выражение лица, с примесью гордо задранного подбородка. Естественно. Ни привет, ни как дела, ни что-либо еще из формального начала диалога не имело здесь места. Такая манера общения настолько привычна для нас с Джиён, что было было бы странно, начнись наш разговор как-то иначе. — Срань такая, Тиена!       Первостепенный испуг сестры быстро сменяется неизбежным осуждением. Надобности в самозащите отпадает в ту же секунду. Ложка опускается. Брови девушки возвращаются на место, супятся, а губы захлопываются, недовольно сжимаются. — Вот нахрена так делать!?       Когда наступает черёд злости, в меня летит полупустая бутылка холодного чая на пару с испепеляющим взглядом презрения. — Ха-ха-ха… — я без труда уворачиваюсь и от одного и от второго, чтоб зайтись хохотом. — Кхе-кхе… — но уже через несколько секунд позорно им давлюсь. «Побойся кармы, бестолочь, а то лишишься своих загребущих пальцев быстрее чем успеешь моргнуть…»       Вспомнив слова Илиши, которые ланкиец любил кричать в спину Илиасу после сор, я познаю их смысл на собственной шкуре. Болючий укол в бок усмиряет мой всплеск ребячества за сущие секунды. Я скрючиваюсь пополам.       Взирая на это жалкое зрелище, сестра выразительно кривит губы, почти также как я, когда увидела её вещи на входе.       Говорить более ничего не требуется. Как можно было заметить, невербальный способ общения посредством звуков, мимики, взглядов или вздохов — особый вид искусства, в совершенстве освоенный нами ещё в глубоком детстве. И хоть довольно часто он приводил к маминому коронному подзатыльнику, но, как ни крути, всегда и везде идеально точно передавал ту самую нужную эмоцию.       Сейчас её вздёрнутый уголок рта просто-таки трубил о предвзятости, а вид в целом говорил что-то из ряда: «что здесь делаешь, бестолочь». — Тебя здесь не должно быть, — что только подтверждается сказанным. — Тебя вообще-то тоже.       Отставать в подобных перепалках — не в моем стиле. Я парирую на выработанном годами автомате — мгновенно, спокойно, без тени какого-либо сомнения.       Дальше, уже по накатанной, мы какое-то время играем в переглядки, за которые тоже, между прочим, нередко отгребаем и по сей день. Немой диалог, безмолвная борьба в погоне за праведностью — и на этот раз Джиён отступает первой.       Её взгляд, вместе с рядовым хлопком ресниц, лишается остатков претензии, лицо больше не выказывает презрения. Эти эмоции сходят с верховного пьедестала её ощущений, уступая своё место банальной скуке. — Так что ты здесь забыла? — с быстро обретённым безразличием сестра уваливается на подмятые подушки. Украдкой смотрит в телевизор, наверстывая пропущенный фрагмент фильма, и укрывает себя съехавшим набекрень одеялом.       От его вида — пушистого, тёплого, так остро недостающего — на тело снова накатывает непосильная усталость. Сегодняшний спринтерский забег будет ещё долго аукаться моему организму. — Да так, — отмахиваюсь от нежеланного вопроса, прихрамывая поближе к дивану, — проверяла сохранность маминого драгоценного утюга, — отвечаю максимально коротко, чувствуя себя от этого в той же степени глупо.       Джиён с тем же посылом косит в мою сторону вопросительный взгляд, но, разглядев под припухшими веками призыв-предупреждение «ни слова больше на эту абсурдную тему», понимающе жмёт плечами и, вновь отвернувшись, с энтузиазмом берётся за оставленный десерт.       На ближайший десяток секунд комната заполняется только душераздирающим криком злодейки сериала, не устоявшей перед своим поражением, и смачным причмокиванием сестры, не устоявшей перед ведром мороженого.       Ложка, что ещё недавно была лишь орудием защиты, снова и снова черпает лакомство. Щедро наполняется им, неприятно стучит о зубы и возвращается за новой порцией. Взгляд машинально прослеживает эти цикличные действия, пока я не замечаю надпись.       Вкус «мята и вишня». Это же так несочетаемо, странно, да и вообще извращённо. Особенно в том мутагенном виде, в котором решила употреблять его сестра: с горкой ядрёно-малинового сиропа и фисташками, превращающими всё это в непонятное месиво розово-зелёного цвета.       Бэээ...       Готова поклясться, что на вкус это точь-в-точь зубная паста залитая настойкой от кашля. — Кхым… — я прокашливаюсь, сглатывая это зрелище. — А ты что здесь делаешь? — а затем для галочки задаю вопрос, преодолевая диван через мягкую спинку вместо того, чтобы просто его обойти.       На самом деле я не испытываю того самого подлинного интереса. Недосып, моральное истощение и хренова туча кварталов, преодолённых ради несуществующей опасности, — три опорных кита, из которых в данную минуту возводится мой шаткий мир.       Единственное, что меня заботит, — поскорее расположиться на этом вот диване и благостно вытянуть гудящие ноги вперёд. — Я опять ждесь жиффу… — Джиён бубнит свой ответ сквозь плотно набитый рот.       А это уже занятно.       К моему удивлению, на этот раз я не придаю первостепенное значение припадку чревоугодия сестры. — С чего вдруг? — интересуюсь искренне, неясно то ли потому, что наконец-то умащиваюсь на диване, то ли просто не могу проигнорировать тот факт, что подобное мне сообщает человек, пять лет назад с такой радостью сбежавший из этого же дома.       Я забираю законную часть тёплого пледа и добросовестно кутаю им ноги, ожидая, когда Джиён досмотрит сцену диалога до конца и даст мне развёрнутый ответ. — Не скажу, — но она неожиданно отвечает упрямством, удивляя ещё больше. — Такому предвзятому человеку, как ты, — даже не удосужившись повернуться, тычет в меня грязной ложкой, — тонкости моей чуткой натуры не постичь в сложившейся дилемме, — и, неясно зачем, весьма поэтично завершает свою речь, запихивая эту ложку целиком в рот.       Сгусток желчи делает пробный скачок вверх, жжёт горло, и мне остаётся только натужно сглотнуть. — Обижаешь, сестрёнка, я сейчас сама проницательность, — иронично говорю, переводя исстрадавшийся взгляд от столового прибора к румяному лицу сестры. — Можешь поведать мне что угодно: на осуждение, предвзятость или насмешки у меня не хватит сил, — и в подтверждение своих слов безобидно вскидываю руки кверху.       Сестра тягуче облизывает краешек рта, прекращая жевать, с прищуром посматривает в мою сторону, задерживаясь на уставших глазах. Не доверяет, сомневается, оценивает, взвешивая все «за» и «против». Что делает, конечно же, не зря. — Ну хорошо, посмотрим, — в итоге решает рискнуть.       Повернувшись в пол-оборота ко мне, она откладывает своё лакомство на колени и, причмокнув, проходится языком по зубам, размышляя, с какой информации лучше начать разговор. — Я развожусь.       Первое заявление, брошенное как вызов, воспринимается мной совершенно спокойно: ни один мускул на моём лице не смеет дрогнуть. Я всё тот же кремень, долбанный синоним стойкости и непоколебимости. — Из-за чего на этот раз? Небось опять что-то очень серьёзное?       Давно привыкшая к подобного рода разговорам, я лишь отпускаю лёгкую колкость. Подпираю голову рукой, пальцами второй простукивая скучающую мелодию на подушке.       Не первый же день знаю сестру. Прекрасно осведомлена, что она нередко устраивает своему МинМину домашние баталии с неизбежным финалом: систематически пакуя чемоданы и уходя под аккомпанемент битой посудой, которую уже через полчаса сама же дотошно собирает по кусочкам.       Да Джиён каждый такой раз разводится. Правда вот преимущественно только в своей голове и совершенно незаметно для бедного парня. — Тц, — золотистые глаза мгновенно подкатываются кверху. Уверена, если бы не преграда в виде век, сестра бы с легкостью рассмотрела собственный затылок. — В этот раз всё и правда серьёзно! — едко уверяет она, приглаживая свои антенны на висках. — Всё началось ещё утром…       Последовавший за этим рассказ был, ожидаемо, полон ярких красок и жгучих страстей. Театр одного актёра вступил в действие. Уехавшая только сегодня утром свекровь стала эпичным началом этой трагикомедии. Прилетела не камнем, а настоящим булыжником: сначала в мой огород, а затем и в огород Минхо. Такого плохого, такого несправедливого Минхо, который не дал бедной ей сразу устроить генеральную уборку и, цитирую, «выкурить зловонную ауру этой нечести из нашего дома».       Примерно на этом этапе моё неосуждающее лицо начало давать сбой. Губы подрагивают и складываются трубочкой, сдерживая первостепенную волну предубеждения. Предубеждения в том, что сестра пыталась «выкурить ауру свекрови», когда та ещё была на пороге.       Но, как ни странно, ключевым звеном в этой роковой истории стала не свекровь и даже не последующие домашние баталии. — …и после всего этого морального насилия, когда я просто попросила просто купить вкусное вишнёвое мороженое, мой муж, угадай что? Именно! Удосужился принести мне его с ванильным вкусом, а не с мятным!       Тадададам.       Вишнево-мятное мороженое, главный спонсор всей этой какофонии, влетело в мою физиономию кирпичом и окончательно «разговорило» до этого держащуюся на соплях мимику.       Мои задранные кверху брови — верх красноречия. Вылупленные глаза — идеальный образец бессловесного ораторства. Отвисший подбородок — просто идет в подарок. — Так, ладно, сдаюсь, это полная хрень, ерунда какая-то…       Останавливаю я это представление словами и жестом — мой взгляд, что обещал быть неосуждающим, полон предвзятости. Я смотрю на Джиён, даже не пытаясь скрыть нарисованную скепсисом улыбку, и она тут же дует на это губы. — Это не ерунда! С каких пор принести любимой жене нужное мороженое стало ерундой? — возмущённо бухтит, по-детски сцепляя руки в замок. Затем еще разваливается на подушках и забрасывает ноги на журнальный столик. — Может, с тех пор, когда это стало причиной развода?       Понимая, что в моих словах есть доля правды, Джиён фыркает и вновь хватается за ведро мороженого. — Ну просто… просто оно же было ванильным… — она кривится, лениво елозит ложкой по дну и соскребает оттуда остатки.       Скорее всего, где-то в глубине души сестре было стыдно, но это не могло перебить брезгливость, что изрисовывает сейчас нос белыми бороздками. — И давно ты записалась в ряды ненавистников ванили? — с издёвкой спрашиваю девушку, едва сдерживая смех от её усталой расслабленности и лениво покачивающихся стоп. — Ну… как только по неосторожности съела мамин ванильный торт и провела ночь в обнимку с унитазом, так сразу и записалась, — такой же лукаво-ленивый ответ сопровождается еще более ленивым смешком.              Да ладно. — Хахах, — я не могу ничего с собой сделать, захожусь смехом снова.       Просто отлично знаю, что в этом доме не бывает негодившихся для употребления в пищу продуктов и искренне удивляюсь, почему мы систематически это забываем. — Будь осторожна, сестренка, — выдавливаю из себя, подтирая слезы под глазами, — последний раз, когда я списывала свою тошноту на мамин торт, оказалась беременна, — и в шутку провожу параллель с когда-то давнишним своим опытом.       Щелк — примерно так слышится в еще недавно пустой голове озарение.       В секунду мой смех лишается права на существование, я давлюсь им как камнем, отчего резко выпрямляюсь и выкатываю глаза. — О господи, ты беременна, — вываливаю свою внезапную догадку над все еще посмеивающейся над моей шуткой Джиён.       Беззаботно распластанная до этого, она повторяет ряд моих действий с поразительной скоростью и точностью. Впадает в секундный ступор, давится сомнением, резко подрывается, выпучивая глаза.       Уставленные друг на друга в искрящемся диалогом молчании, со стороны мы выглядим наверняка комично, но теперь нам совсем не до смеха. — Нет… — говорит Джиён оторопело, — нет, нет, нет, этого не может быть! — и начинает торохтеть одно и то же, мотая головой со стороны в сторону до бегущих точек в глазах.       Я тут же ползу к ней ближе, озабоченная этой мыслью, и обхватываю лицо, чтобы остановить ее. — Почему? Вы же так долго вместе и все это время не предохраняетесь, — бегаю по ней взглядом, бросая наиболее очевидный факт. — Прерывание полового акта – один из способов контрацепции! — и слышу механический ответ из Википедии. — Тц, прекрати, даже противозачаточные таблетки не всегда надежный метод контрацепции, — я без малейших раздумий и даже как-то раздраженно отбиваю слова сестры, вместо этого намекаю на себя, как самый явный тому пример. — Я систематически делаю тест на беременность, они всегда отрицательные! — еще одна сомнительная попытка удержаться на плаву на ряду с уже перепуганными глазами. — Джиён, это тоже не повод быть уверенной в чем-то, — теперь я тычу в себя показательно, напоминая известный ей опыт с моими первыми отрицательными тестами, которые потом превратились в Юлли. — О, боже мой… — теперь осознание приходит не только мне.       Глаза сестры, что, казалось, раскрыты до предела, выкатываются еще больше. Она с похоронным стуком отставляет ведро мороженного на журнальный столик, вскакивает с места и принимается колесить в ближайшем квадратном метре под моим прицелом. — Божечки-божечки-божечки, что же мне теперь делать… как жить… как это быстро проверить… — истерично мечется со стороны в сторону, как зверь, посаженный в клетку, и кусает ноготь до посинения. — Точно, можно сделать ещё один тест, у меня где-то в сумке должен был остаться, — как будто и не слышала моих слов о бесполезности и ненадёжности такого метода, она срывается с места и летит в другую комнату. — Айщ…       Я решаю не отставать, перекатываюсь через подлокотник дивана и ускоренным шагом следую за ней.       Разница между нами составляет не больше трёх секунд и двух метров, но когда я оказываюсь в коридоре, Джиён уже сидит на полу и выгребает все вещи из своей сумки. Прямо на пол и совершенно не заботясь о сложившемся бардаке. «Ну может же быть нормальным человеком, когда хочет, — проносится мысль между строк.» — Есть! — вскрытая коробка теста обнаруживается раньше, чем я успеваю осознать эту мысль. Затем мне снова приходится бежать хвостиком за сестрой, чтобы поймать её у закрытой двери ванной на первом этаже.       И с чего я только взяла, что войду внутрь?       От этой внезапной встречи страдает переносица и лоб. Легкая боль рикошетом врезается в затылок, после чего заливает все лицо кусачим жарок. — Бляха, — шиплю я сжимая нос и оттягивая его вниз, будто это поможет вытащить оттуда неприятные ощущения.       Думать, зачем я вообще решила вломиться следом, даже не пытаюсь. Пусть это просто останется следствием выброшеного в кровь адреналина, который имеет свойство блокировать работу мозга. — Ну что там? Сделала? — узнаю я, протирая плечом деревянный откос от нетерпения. — Нет, — звучит с аналогичным нетерпением в ответ. — А сейчас? — переспрашиваю всего через минуту уже с ноткой досады от этого неплодотворного ожидания. — И сейчас тоже нет, у меня не выходит сходить в туалет! — все мои эмоции дублируются в голосе Джиён, шелестящие и копошащие звуки из-за двери начинают сквозить раздражением. — Может тебе принести воды? — делаю попытку не столько помочь, сколько ускорить этот нудный процесс. — Нет, просто свали подальше, ты меня сбиваешь! — но я получаю отказ.       Не ужаленная резкостью такого тона, но определено недовольная, что ему придется подчиниться, я фыркаю и отхожу от двери, не забыв бросить на нее враждебный взгляд. Руки сцепляются в замок тоже обиженно, также сжимаются и губы. — Ладно, неси свою воду, — доносится ко мне с поражённым вздохом еще до того, как я успеваю пройти в другой комнаты.       Победная ухмылка касается уголков губ, когда я просовываю в узкую щель бутылку воды.       С таким же настроем прохаживаю разложенный недалеко ковер по его периметру, пока жду хоть каких-то вестей или дальнейших указаний. На пятом круге своего замкнутого маршрута к этому чувству присоединяется предвкушение, а на двадцатом — все разом подтирается унынием. — Джиён? — осторожно тяну я, подойдя к ванной. — Джиёёён! — и окликаю уже более требовательно, не услышав ни ответа, ни каких-либо признаков присутствия оттуда вообще.       Испытывая странную помесь чувств, я тихо давлю на ручку и заглядываю внутрь. — Джиён… — на этот раз имя сестры произносится мной с мгновенно возникшим сочувствием.       Сестра сидит на крышке унитаза, поджав к себе колени, и неотрывно смотрит на коробку теста, что лежит у стоп.       Боится, переживает, испытывает сомнения.       Эти ощущения достаточно знакомы, чтобы распознать их вот так сразу, с первого взгляда. — Всё нормально? — тихо спрашиваю я, подходя к девушке ближе. — Не знаю, я не смотрела, — она только обессилено жмёт плечами, сильнее обнимая колени. — Если посмотрю, то точно буду беременной.       После этих слов сожаление накатывает ещё большим комом. Я сострадательно поджимаю губы. — Милая… ты же знаешь, что это не так работает, — в иной ситуации такие мои слова обязательно прошли бы через призму колкости и сарказма, но не сейчас, не когда я вижу этот порабощающий страх в родных глазах.       Джиён кивает сама себе, затем мне, и после хлопает свои щеки, набираясь уверенности.       Когда они приобретают пунцовый оттенок, девушка останавливается и, не оставляя себе времени на раздумья, вынимает тест из коробки, впиваясь в него взглядом.       Гробовая тишина. Воздух искрит напряжением. Золотистые глаза, обращённые ко мне, одновременно говорят так много и не выражают ничегошеньки. Это тоже знакомо, даже чересчур. Я будто и сейчас чувствую своё сердце, что билось в горле и висках, ощущаю взмокшие ладони, которые, дрожа, держали такой же тест, и испытываю нервную тошноту, спровоцированную предстоящей неизвестностью.       После этой параллели всё становится ясным, не нуждается в подтверждении. — Давай, иди сюда скорее.       Вместо дополнительных вопросов я тяну сестру к себе и крепко обнимаю. — Тиена, я не готова… совсем не готова к такому… — шепчет она испуганно, едва слышно и дрожащим голосом. Сдерживает спутанные эмоции, стоящие плотным сгустком в горле.       Покрасневшее лицо прячется в моем плече, оставляя там мокрые следы. Безвольно свисавшие руки обхватывают, крепко сжимают мою кофту на спине, так что чувствую слегка нездоровый жар чужих ладоней. — К такому нельзя быть готовым.       Мои слова мало походят на утешение, но и оно сейчас мало бы чем помогло. Единственное, что важно — дать понять, сестра не останется одна с этим. Поэтому я не нахожу ничего лучше, чем просто обнять её еще сильнее.       Секунда перетекает в секунду, минута в минуту. Переступая с ноги на ногу, я покачиваюсь, словно пытаюсь убаюкать взбудораженного ребенка. Глажу вытепанные волосы, прижимаюсь губами к виску. Даю просто выпустить эмоции на волю, пусть даже через слезы. Может это и эффективнее. — Хмык… выходит, через каких-то девять месяцев, я стану вечно задолбанной, стремной мамашей? — и это дает плоды. Джиён всхлипывает, но бормочет вопрос и правда чуть более успокоенно. — Ну не все же обязательно становятся задолбанными и стремными, — на этот раз я предпочитаю привнести в ответ толику оптимизма. Ни к чему раньше времени пугать её реалиями материнства. — Ты была.       Но проскользнувшая колкость быстро заставляет засомневаться в целесообразности принесенной жертвы. Я шлепаю сестру по руке, хоть и делаю это совершенно безобидно. — Вот уж спасибо, — моя улыбка прячется за возмущенным причитанием. Скрытно теснится в волосах сестры и тянется еще шире. Моя привычная Джиён возвращается.       Простояв так еще с минуту, девушка вяло отрывается от меня. — Эх… — вздыхает она с окончательным принятием, когда подходит к умывальнику и смотрит в зеркало. — Это теперь Юлли точно будет называть меня тетей, — утирает нос и вопросительно хмурится сказанному. — Кстати, куда делась эта ледышка?       Смена темы заметно положительно сказывается на сестре. Отвлекшись, Джиён наклоняется, умывает лицо и даже пытается подтереть поплывшую косметику, проскакивая его полотенцем. Я спешу поддержать её. — Она с родителями поехала в Хвасон. Бучу, по мнению мамы, срочно понадобился ветеринар. — Я думала, вы у Джихо остались, — звучит приглушённо из полотенца.       От упоминания парня резко становится не по себе. Я делаю шаг назад и подпираю дверной косяк. — Нет… нет, вчера мы были только вдвоём.       Не думала, что даже одного мимолётного упоминания достаточно, чтобы воскресить то, что я так старалась выбросить из головы. — Оу, так у вас был романтический вечер? Как всё прошло? — высовывается довольная мордашка из махровой ткани и дарит мне улыбку. — Хорошо, всё прошло просто отлично, — а я впервые в жизни выбираю соврать сестре, не говоря правду. — Эм… заканчивай здесь, а мне нужно ещё отписаться маме… — а затем сразу же вру снова, бросаю непродуманную полуправду и спешу выйти из ванной, пока вопросов не стало больше.       Недовольная сестра ещё что-то пытается сказать в спину, но я уже не слышу этого.       Достав телефон из заднего кармана, я, как запрограммированная, открываю чат с Джихо и смотрю на кучу непрочитанных сообщений. Моих сообщений.       Губа закусывается до боли, пальцы сжимаются в кулак.       Я так и не смогла дозвониться ему. Не получила ни единого ответа. Не нашла парня.       Воспоминания вчерашнего вечера мелькают перед глазами, и от этого меня снова воротит. Точнее, воротит от себя в этих воспитаниях. Идиотка.       Необъяснимый страх и волнение смешиваются с отвращением и сожалением, вызывая тошноту.       Так несовместимо, странно, извращённо, с этим двояким осадком. Точь-в-точь как мятно-вишнёвое мороженое на вкус. Оно оставляет после себя неопределённую горечь. Стойкую, вязко тянущуюся от забитой мыслями ночи на пустой кровати, к этому в край потерявшемуся состоянию, когда я просто падаю в заваленный одеялами диван и бездумно смотрю в мигающий телевизор.       

Джихо      

      От быстрой смены положения все вокруг съезжает набекрень.       Как только открываю глаза, вижу себя в расстегнутых штанах и ботинках, вижу незнакомую девушку рядом, и шарахаюсь от нее, оказываясь сразу на краю кровати.       С растрепанными волосами и смазанным макияжем, она лежит на мятой постели и беззаботно спит. А вокруг… вокруг кавардак из нашей одежды и опрокинутых вещей. — Твою мать…       Голова раскалывается от мыслей и я падаю лицом в ладони, чтобы остановить идущий там круговорот. Сдавливаю виски дрожащими пальцами и крепко закрываю глаза. Большей части прошлого вечера и ночи не помню, но мне не составляет труда сложить дважды два и понять, что именно здесь происходило.       Гора вопросов вызывает отчаянье, неспособность на них ответить — отвращение к себе. Не какое-то там лирическое, возвышенное отвращение, а самое банальное. Меня и в самом деле начинает воротить от всплывающих кадров ночи, желчь стоит в глотке, тело трясет, кожа покрывается липким потом. «Блять, блять, блять, блять… Как я мог так облажаться? Как смог допустить подобное? Как мог принять эту девушку за Тиен? Как… как… да просто как?»       Хочется вскочить и разнести тут все к чертовой матери, хочется забиться в угол и реветь от безысходности, хочется просто сдохнуть.       Как?       Шум, далекий и глухой, по мере прояснения в потупленных в пол глазах, становится все более четким и требующий неотложного внимания. «Мне звонят, — понимаю я, медленно переводя взгляд на валяющийся на полу телефон.»       Зубы сжимаются до мерзкого скрежета, когда я вижу входящий звонок от Тиен на вспыхнувшем экране. Глаза снова закрываются, накрываются сверху ладонью, вызывая необходимость утопиться в созданной темноте, захлебнуться этим мраком лишь бы не брать ответственность за то что сотворил. И проснуться в мире, где не совершал самую огромную ошибку в своей жизни.       После короткой паузы, которая показывает мне уведомления о десятках пропущенных звонков и столько же сообщений, телефон снова вибрирует, торохтя об пол, и в этот раз я беру его в руки. Несколько тошнотворных секунд смотрю на горящее на нем имя и только после этого резко встаю, выхожу на балкон и, закрыв за собой дверь, принимаю звонок. — Алло, Джихо? Ну наконец-то ты ответил, я так переживала…       Взволнованные ноты и искреннее облегчение в голосе девушки бьет меня ниже пояса. Я сразу скручиваюсь, как от спазма, и упираюсь в ограждение локтями, лбом в руку. — Зачем ты звонила? — из-за чувства сожаления выходит сухо и чересчур холодно. Теперь я ненавижу себя и за это. — Эм… хотела узнать, все ли у тебя нормально… — говорит девушка после короткой удивленной паузы. — Да, всё нормально, — а я, не выдержав звука её голоса, перебиваю.       За этим снова идет пауза. Тишина и её глубокое дыхание. Тиен явно находится в замешательстве, о чем-то думает и не знает, что лучше сказать. — Ты злишься, — в итоге говорит она то ли вопросом, то ли утверждением. Мне сильно погано, чтобы понять. — Нет, — и я отвечаю снова односложно, понимая, что большего сейчас не потяну. — Джихо, послушай, я правда не хотела тебе делать больно, это было глупой ошибкой недоразумением, прости за это…       Тиен срывается на быстрые объяснения и я кусаю костяшку пальца до крови.       Мое имя её голосом и каждое новое слово, будто режет ножом. Искреннее извинение дербанит свежую рану, кромсает её на куски, каждый раз вгоняя это орудие до рукояти. Я опять трясусь, только теперь эта тряска похожа на предсмертную конвульсию. — Тиен… прошу, просто давай забудем о том, что было вчера и больше не будем вспоминать, — говорю отчаянно, и совсем не о её поступке, о своем.       Молю стереть из памяти и реальности всё, что сделал сам. Потому что от одной только мысли, что трогал любимую руками, которыми касался к другой женщине и целовал губами, которые всю ночь были в чужой власти, хочу скинуться с этого балкона.       Новая волна омерзения накрывает с головой, когда случайно замечаю красные следы от помады на руках и несколько багровых засосов на своем плече. Меня бьет тряской и блевотными рефлексами. Я их истерично стираю. «Блять, блять, сука...» — Джихо?       Тиен окликает меня встревоженно, в тот момент, когда я замечаю, что глотку режет и жжет. — Я сейчас занят, позже перезвоню, — поэтому не дожидаясь ответа девушки, я отключаю звонок.       Вынести большего просто не могу. Хочется поскорее отмыться от этого поступка, содрать его вместе с кожей, на которой остались следы предательства. Но это ведь невозможно. «Фух…»       Эмоции бьют ключом, в порыве ярости я швыряю телефон в кресло, а сам хватаюсь за голову и сжимаю с силой волосы.       Тиен ведь единственная, кто мне нужен. Я её так долго ждал, я бы без раздумий, прождал её столько, сколько нужно. Но так тупо ошибся, попутал с другой из-за того, что напился. Как это глупо… Как я мог наломать таких дров? Как?       Вид города плывет в стеклянных глазах, горло першит от сухости и от стоящих там слезах. Я моргаю все медленнее и медленнее, пока не закрываю глаза, ощущая жжение слез.       Осознание вины отравляет, гложет, пожирает изнутри, протирая своими зловонными зубами каждый орган поочерёдности.       Но не избавляет от ответственности.       Когда открываю глаза, вижу только серое небо. Ни тепла солнечных лучей, ни дуновения ветра, больше ничего не ощущаю. Подвешенное, безжизненное пространство. Словно вакуум, сжимающий все живое и значимое в одну незначительно ничтожную точку.       Я ничего не мог изменить прямо сейчас. Поэтому должен был отбросить всё, успокоиться и вернуться. Ведь поступит я мерзко не только с Тиен.       Стараясь не думать о том, что предал любимого человека и воспользовался еще одним, невинным, я вытираю лицо, делаю глубокий вдох и возвращаюсь в номер.       Там эта девушка… Она уже не спит, сидит на кровати, держась за голову точно так же, как держался я десятью минутами ранее. С невыносимой болью от бесконечных мыслей и постепенным осознанием неизбежного. — Доброе утро, — произношу совсем негромко, но она все равно испуганно дергается, подгребая к груди одеяло.              Затем её взбудораженный взгляд обращается ко мне, показывая цепочку из «удивления – стеснения – принятия». — Кхм, доброе утро, меня зовут Дахён.       Протянутая мне рука, мягко говоря, удивляет. Я трачу неловкие секунды, бездейственно смотря на нее, затем сухо тяну свою в ответ. — Джихо, — коротко и с уведенным в сторону взглядом. Одеяло девушки съезжает от рукопожатия и она спешит вернуть вторую руку на подмогу первой. — Приятно познакомиться, — бросает автоматически, ведь вынуждена отвлечься на поиски своей одежды.       Я первым замечаю её рубашку на торшере, которая, скорее всего, оказалась там по моей вине. Не раздумывая, снимаю её и передаю из рук в руки. Хочу скорее всё это закончить. — Спасибо, — смущенный румянец мгновенно выступает на её лице. Густо заливая даже уши, за одно из которых в спешке были заложены волосы.       Этого хватает, чтобы понять — она не из тех, кто заканчивает свой поход в клуб подобным образом. Более того, вероятно для нее это и вовсе было в новинку.       Девушка оказывается нормальной, и от этого становится в разы хуже. Совесть не мучила бы так сильно, будь она отбитой и развязной девкой, которая просто повелась на желание раздвинуть ноги.       Черт. Выходит, я поступил низко уже дважды. — Прости за это… и за вчера, я был не в себе, — не нахожу лучшего объяснения всей низости своего поведения, чем это.       Удивленный взгляд обращен ко мне, девушка, вдруг став серьезной, со строгостью выгибает бровь. — Не стоит, я была достаточно трезвой чтобы осознанно принимать… решения, — её губы не выдерживают такой серьезности тона, закусываются разом, глаза стыдливо опускаются в пол, пальцы сжимаются на юбке. — Ой-ой, ой… — но в секунду от этого всего не останется и следа.       Лицо становится сильно озадаченным, Дахён начинает метаться взглядом по комнате, вертеться на месте и шарить руками в постели.       Когда в одной из тканевых складок находится телефон, она смотрит на время и бьет себя ладонью в лоб. — Какие-то проблемы? — зачем-то спрашиваю, как будто своих сейчас было мало.       Девушка активно кивает головой. — У меня сегодня утром были люди на прием записаны, — говорит она, принимаясь под одеялом натягивать рубашку, — а я… я… — на миг останавливается, подбирая слова, — …я его проспала, — и дальше продолжает ерзать на месте, изворачиваясь. — Как же стыдно, как неудобно, я должна была ждать их вообще в другом городе…       Закончив с одеждой, она выбралась из постели и спотыкаясь, стала подбирать и натягивать обувь.       Такое скомканное прощание немного взбодрило меня. Если до этого я стоял истуканом, сейчас внимательно наблюдал, как одна из моих проблем самоликвидировалась. Рванула к входной двери, путаясь в ногах, но намереваясь исчезнуть. — Прошу меня простить, но я должна срочно бежать, — вежливо сказала она, уже выбегая, но вдруг нерешительно замерла в проеме, резко обернулась, ловя мой взгляд. — Спасибо, Джихо, ты вчера помог мне отпустить одного человека, — сказала неожиданное напоследок, — поэтому я правда надеюсь, что у вас не будет трудностей из-за меня, — а затем скрылась за дверью, будто её здесь и не было. — Вот бляха…       От таких быстрых перемен задвоилось в глазах, зашумело в голове. Сил думать, разбираться или что-то делать больше не осталось. Поэтому я просто сделал шаг вперед, рухнул на кровать и накрыл голову подушкой, желая задушить себя ней.