Amantes sunt Amentes или Влюбленные — безумны

***

      Куклы, замки, громадные конструкторы, игрушечные домики. Этот детский отдел — моя самая большая мечта. Мечта любого нормального ребёнка. Кроме одного. — Что это? — слышу из-за спины и оборачиваюсь на Юлли.       Эта милашка стоит посреди прохода, хмурится, крутит головой, будто что-то ловит в воздухе. — Что именно? — спрашиваю я и девочка задирает подбородок, смотрит куда-то вверх. — Этот голос звучит, как Чонгук.       Только теперь я обращаю внимание на песню, что играет вокруг. — Так и есть, — улыбаюсь я. — Это дядя Чон.       Юлли моргает, потом медленно показывает пальцем в потолок, на колонку. — Тогда почему он там?       У меня легкое удивление и еще большая улыбка, я уже собираюсь всё объяснить, но сбоку слышу ехидный смешок, что сразу портит настроение. — Принцесска в дебрях жила что ли? — самодовольно говорит Ёнгхо, его руки, как всегда, в карманах. — Даже глухие знают, что Чонгук поёт.       Плечо само дергается. Я резко толкаю его в сторону. — Замолчи, глупый! Тебя не спрашивали, — шиплю на этого надоедливого.       Юлли снова хмурится, кривит губы, теперь всё в сторону брата. Но исправить его поступок я не успеваю. Звук топота поворачивает нас всех к другому ряду. А из него выскакивают Тиен с дядей Чоном — сильно запыханные, сильно яркие, и очень сильно смешные.

***

Чонгук

— …очередная встреча с таинственной незнакомкой, какой-то ребенок, передряга с фанатами, побег из магазина… господи, Чонгук, умоляю, скажи мне, что у тебя есть хотя бы одно адекватное объяснение всему этому!       Перечислив мой немалый послужной список, девушка в окошке видеозвонка отшвыривает планшет на стол и нервно падает в кресло. Локоть упирается в быльце, лоб в ладонь, пальцы придерживают висок. Глаза всецело на моих, ищут хоть какую-то реакцию. — Его нет, Наён, — отвечаю твердо и коротко, после чего её держащая голову рука медленно ползет вниз по лицу, к губам, чтобы открыть мне взгляд, полный отрешенности. — Просто прекрасно, просто отлично… — её голос тихий, но звучит немного безумно. — Тогда может соизволишь рассказать, почему сдал билеты за пять дней до вылета? — начинает говорить спокойно, но сохраняя эти жуткие нотки сумасшествия. — Или быть может захочешь объяснить, почему я, твой менеджер, твой заместитель, твоя долбанная тень уже долбанных десять лет, об этом узнаю не лично от тебя, а из тех же тупых новостей? — чтобы по нарастающей прийти к плохо контролируемой злости и повышенному тону.       Претензия во взгляде, претензия в интонации, претензия в каждом сделанном движении. Жевалка на лице девушки нервно дергается, щеки втягиваются, оттопырив губы, а пальцы падают вниз, начиная неспокойно барабанить по столу — всё это отражение её раздражения, которое я знаю и понимаю, которое я заслужил от и до. — Кхм, — я откашливаюсь, прежде чем дать ответ, рассматриваю её эмоции на лице.       Быть моей тенью, как выразилась Наён, всегда было непросто. И хоть она всегда с этим справлялась безукоризненно, сейчас, в этот хлипкий миг, кажется, я мог одним неправильным словом привести её железобетонную выдержку к краху. — Просто возникли непредвиденные обстоятельства, я решил задержаться здесь еще на месяц.       Плохо только, что меня это редко когда останавливало.       Без раздумий и сомнений я говорю Наён правду, для её успокоения скрывая лишь то, что месяц — это только стартовый отсчет, минимальный промежуток времени, который я собирался здесь пробыть. — Что прости? Ты сейчас серьезно? — ни успокоенной ни обнадеженной Наён от этого, конечно же, не выглядит.       Когда согласно киваю, отвечая на оба её вопроса сразу, девушка вполне тревожно выкатывается глаза и приближается к экрану. — Мать твою за ногу, ты в своем уме?! — попытки удержаться на плаву сходят на нет в два счета, она несдержанно ударяет ладонями об стол и рывком вскакивает с места. — Какой нахрен месяц может быть? Какие обстоятельства? У нас горят все сроки уже сейчас…       Обреченность сказанного быстро выливается в бесцельные метания. Уходя вглубь комнаты, девушка запускает пальцы в светлые волосы и с силой сжимает их. — Господин Кан выбивает встречу с нами уже месяц, два договора по рекламе ждут твоего одобрения третью неделю, еще пять – личного согласования, это никак нельзя откладывать, никак… ты рехнулся, окончательно рехнулся, Чонгук…       Её причитания смешиваются с накатившей паникой и гулким цокотом каблуков, Наён мерит комнату быстрыми шагами, то ускользая из поля моей видимости, то появляясь обратно. А это я еще не говорил, что непредвиденные обстоятельства — моя четырехлетняя дочь. — Нет… нет, и еще раз нет! Я не могу в это поверить, отказываюсь…       Её голос уже на грани срыва, так всегда происходит в критические моменты. Но все метания прекращаются резко, в один рывок. Девушка вдруг подлетает обратно, упирая руки в стол. — Вот скажи мне, что там происходит? Что вдруг могло стать важнее работы, важнее твоего собственного проекта, на который ты вспахиваешь, как проклятый, пятый год подряд?       Её глаза по ту сторону экрана взбудоражено бегают по мне. На место злости приходит растерянность и испуг. И я понимаю почему.       Свой музыкальный лейбл — моя цель, мое детище, мой самый явный результат трудов. Для этого я работал в режиме нон-стоп, для этого существовал с занятостью на уровне сложности «не жить, а выживать».       Наён жила в этой рабочей реальности со мной, и теперь эта реальность, как почва, на которую девушка опиралась все совместно проведённые годы, неожиданно выбилась из-под её ног. А это, знаю по себе, влечёт за собой только неуверенность, сомнения и отсутствие чувства безопасности.       Наён ждет ответ, не на шутку волнуется. А я… я устало вздыхаю. Необходимость объясняться утомляет еще до начала непосредственных объяснений. Слова уже подбираются с трудом, мой еще один страдальческий вдох и еще один мучительный выдох, к сожалению, не делают это вместо меня и не вносят необходимой ясности. — Тебе не о чем волноваться, Наён. Всё правда под контролем. В этот раз просто накопились неотложные личные дела.       Выжатый словарный запас, что балансировал меж нежеланием и неумением говорить на подобные темы, сложился в краткий, лаконичный ответ. И я, надеясь, что этого хватит, чтобы удовлетворит Наён, сцепляю руки в замок и смотрю на явно несогласную с этим девушку. — А я и не волнуюсь, — говорит она тихо, тараня меня обеспокоенным взглядом. — Я боюсь, Чонгук. Боюсь, что твои личные дела опять станут серьезной угрозой твоей репутации и жизни. Второй раз я не смогу хзамять такое… — её слова обрываются дрожью в голосе, конец остается открытым.       Он и не требуется. Я знаю о чем речь. Воспоминания отдают тупой пульсацией в затылке. Я даже не моргнул, а перед глазами все равно с легкостью проносится тюремная камера, руки начинает покалывать от липкости чужой крови, нос чует вонь бензина. Но отвращения это не вызывает, тревоги внутри нет, да и сожаление на этот счет там никогда не имелось. — Хм, такое? — повторяю я безразлично, сжимая и разжимая пальцы в кулак, стирая с них фантомные пятна.       По правде говоря, сейчас это откликается только равнодушием и может быть лишь в легкой степени раздражением, что об этом вообще пришлось вспомнить, что это до сих пор влияет на девушку, что этот плохо завуалированный намёк — истинная причина её нынешнего беспокойства. — Второй раз и не понадобится, Наён. Насколько я знаю, у таких историй бывает только один конец. А большего мне не нужно, так что правда, будь спокойна.       Я сам ощущаю, как безразличие тона возводится в квадрат, сильно сквозит льдом. Но ничего не могу сделать. Не хочу. Глаза девушку на мгновение расширяются. Кажется, её пугает такая моя пассивная реакция, также как и три года назад. Но это лишь миг. Потом всё стирается. Потому что это была и её история. Она тоже не сожалеет о ней, хоть и боится.       Некоторое время Наён просто молчит, медленно моргает, затем делает это более часто. Наконец понимая, что большего я не скажу, вздыхает с откровенной беспомощностью. — Скрытный упрямец…       Она сдается. Снова падает в офисное кресло, снова хватается натирать виски. Скорее, напоказ, чем из надобности. — Я обещаю тебе, что уволюсь, Чонгук, я обязательно уволюсь и сбегу из твоей сумасшедшей жизни, — гундосит сквозь заложенный нос и руки, что поползли дальше по лицу и шее. — Ты могла уйти много раз, но остаёшься, — говорю спокойно, с легкой иронией и её щеки вспыхивают за секунду, а взгляд подрывается ко мне. — А еще, я плачу тебе достаточно много, чтобы этого не случилось, — скверность моего характера берет верх даже в подобных ситуациях.       Очевидный факт вырывается произвольно, без какого-либо подтекста, но это, очевидно, задевает и так смущенную девушку. Красные щеки и поджатые губы не в состоянии замаскировать осуждение. — Цена такой прибыли – мои убитые нервные клетки и седые волосы, Чонгук, а мне, на минуточку, всего 33.       Открыто ткнуть меня в мою же проблематичность — выполнено. Наён зачастую пытается взывать к моей совести. Но то, что по всем нормам морали должно было пристыдить меня, совершенно меня не коснулось. В работе я всегда был жестким и требовательным, как к себе, так и к остальным. В обычных отношениях ситуация мало чем отличалась. И отношения с Наён не были исключением, скорее дополнительным подтверждением. Я это знаю, она это знает, вопреки надеждам на противоположное, потому наши бесполезные переглядки продолжаются всего одну бесполезную минуту.       Девушка внимательно всматривается в меня, пытается, что-то прочесть, но когда у нее ничего не выходит, устало отводит глаза в сторону, зажимая ладони между коленей. Совсем короткая передышка и взгляд возвращает обратно, в край измотанным. — Ладно, проехали, — она сдается с подобающим состоянию тоном и встряхивает головой, приглаживая волосы, не меньше трех раз подряд. — На самом деле я звонила не для выяснения отношений, есть важные новости.       Еще раз повторюсь, входить в круг приближенных мне людей, крайне непросто, но самообладание, целеустремленность, умение правильно выстроить приоритеты в нужный момент — черты характера Наён, благодаря которым мы сошлись с первых дней знакомства и черты, что позволили ей сейчас по щелчку пальцев собраться и полностью вернуться к привычной себе. — Час назад у меня получилось связаться с «Stellar Entertainment», — выравнивается она и деловито сцепляет руки в замок. — Я удивлена, но ты оказался прав, они собираются выйти на иностранный рынок с помощью внешнего лейбла, и твой идеально для этого подходит.       Речь лишенная прелюдий и тон полный холода дает прилив сил. Затронута тема, в которой я чувствовал себя, как рыба в воде, а значит можно расслабиться. — Получилось назначить встречу? — после этого сразу проявляется и инициатива, я поддаюсь ближе к столу и с приятным волнением упираюсь в него локтями. — Сегодня у них переговоры с двумя другими лейблами, но председатель Чхве хочет работать именно с тобой. Так что они найдут свободное окно вечером.       Подписать договор с таким крупным агентством, как «Stellar Entertainment» — это отличная возможность. Сделать всё так, чтобы такая компания сама захотела с тобой сотрудничества — гарантия успеха на ближайшие десятилетия.       Я долго выжидал нужный момент, еще дольше прорабатывал стратегию. Наплыв воодушевления от такой перспективы быстро взбудораживает все мысли, в голове тут же строится новый план, переигрывается предыдущий сценарий дня с добавлением новых пунктов. — Хорошо — несмотря на то, что пальцы в предвкушении барабанят по столу, а нога под ним неспокойно дергается, я отвечаю абсолютно сдержанно. От самого себя не убежишь, врожденные повадки никуда не денешь.        — Точное время я тебе скину как только мне сообщат детали, адрес пробей сам, ты лучше ориентируешься в местности, — сообщает девушка, параллельно делая какие-то пометки в своем блокноте.       Действуя на автомате, я вбиваю давно известные мне данные в поисковик и шарю взглядом по развернутой карте. — Да, это всего в получасе езды от студии, в которой я сейчас.       Озвучиваю свое местоположение я больше для себя, чем для безразличной к этому Наён. И сразу сохраняю маршрут, чтобы не тратить потом на это лишние секунды.       Когда выхожу на главный экран, притормаживаю — случайно замечаю список напоминаний, по обычаю, бегло осматриваю его и не без удовольствия понимаю, что могу закрыть пару пунктов прямо сейчас. — Напомни, когда у меня назначен визит к доктору Джонсану? — сразу задаю вопрос, испытывая от такой упорядоченности некое удовлетворение. — В конце октября, а что? — Наён отвечает, не задумываясь, и не отрываясь от прыгающих слов, что вовлечено черкает на бумаге. — Сообщи ему, что я начну проходить контрольное обследование здесь с мистером Паком, не хочу тратить на это время по возвращению в Америку.       Подготовленная заблаговременно отмазка звучит вполне убедительно. В действительности я хочу быстрее узнать результаты лечения и закрыть тему с болезнью. Ждать, быть в роли обычного наблюдателя, становится просто не выносимо. — Ну ладно, сделаю, — Наён говорит с подозрением, бросает проверяющий взгляд на меня, изгибая бровь, но больше ничего не уточняет, покорно вносит в свой список новый пункт и снова растворяется в писанине.       На этом разговор можно было заканчивать. За все года работы у нас с ней вывелся определённый алгоритм общения, свои шаблоны постановки разговоров и их завершений. Быстро пишущая рука Наён и её отсутствующий взгляд обычно становились этим логическим завершением. Поэтому, без зазрения совести, я отрубаю звонок, ничего не сказав на прощание.       Довольный разговором, который изначально не сулил ничего приятного, я выдыхаю. Осматриваю небольшой светлый кабинет и, решительно закинувшись воздухом, перехожу на диван, перетаскивая ноутбук на колени.       Приехать сегодня в такое удушливое место, было исключительно вынужденным решением. Потому что появился вынужденно свободный день. Ена предложила несколько дней позаниматься своими делами. Я её охотно поддержал в этом, хоть по пути к словам согласия и переломал себя вдоль и поперек. Знал, что это будет полезно, более того нуждался в этом сам, в этой паузе и дистанции, но не мог избавится от дикого желания торчать возле них каждую гребанную минуту.       Безумие какое-то. Это же те желания и чувства, над которыми бы сам посмеялся лет пять назад.       Собственно, так этот день и поставил меня перед вполне логичным, но весьма затруднительным вопросом: «где его провести». Дома спокойно я до сих пор не мог находиться дольше нескольких часов, родители с братом были в мини-отпуске, постоянно торчать у Тэхена уже неудобно, снимать отель или жильё друг мне просто не позволял, называя это крайне оскорбительным для его искренних чувств. А тренировки, которым я обычно забивал всё своё время, занимаясь до потери пульса по несколько раз на день, перестали выполнять свою главную функцию — вытрясать из меня все мысли.       Зато невыполненной работы накопилось очень много. Настолько много, что откладывать её означало упасть в грязь лицом перед своими профессиональными принципами.       Поэтому я с радостью откликнулся на предложение Чимина вместе заехать в спортзал, а затем к нему в студию. Здесь можно было и перезаписать неудавшуюся часть будущего трека и разобраться с накопившимися делами, с которыми я позволял разбираться себе до этого только глубокой ночью.       Дзынь…       Телефон на столе завибрировал, издавая короткий звук. Как и обещала, Наён скинула нужное время, дополняя свое сообщение файлами.       В моем распоряжении оказалось пять свободных часов и приличная куча отчетов, документов и ссылок, что обещали его скоротать.              Отпив айс-латте, что приволок мне напоследок Чимин, оставляя ключи и давая добро оставаться здесь столько, сколько потребуется, я с готовностью окунулся в рабочий процесс.       Парочка предложений по сотрудничеству были быстро просмотрены, фотоотчёт для рекламной компании, который я успел сделать перед приездом в Корею, оценён и скорректирован для публикации, рабочая почта идеально разобрана, вычищена и рассортирована по тематике пришедших сообщений и писем. А резюме айдолов для сегодняшних переговоров досконально изучены и рассортированы в соответствии с очередностью, в которой я предпочитал бы работать с ними.       Но стоило списку заданий подойти к концу, становится как-то не по себе: освобождённые от работы мысли заполняются всем подряд. В груди сразу стала ощутима какая-то звонкая пустота, нервозность и дёрганность. Мне было тревожно, мне было неспокойно. «Наверное всему виной ощущение незавершенности. Оно преследовало меня на каждом сделанном шагу сейчас.»       Предпочитая оправдаться томительным ожиданием того, за чем так яро охотился целых пять лет, я захлопнул ноутбук и откинул его на другой конец дивана. Хотелось поскорее двинуться в путь.       Проделано огромное количество работы. По ощущениям на это ушло не меньше четырех часов и уже пора было ехать на встречу, но меня ждало разочарование.       Взгляд на время и фактических полтора часа, что были преодолены, ввели в ступор. Были похожи больше на злую шутку, чем на реальность. «Выходит, ждать еще три часа? Невыносимых и пустых три часа?»       Издевательство.       Такая перспектива моментально накрывает волной раздражения и, добротно переживав, выплёвывает в море апатии. Чувствуя её наплыв со всех сторон, я съезжаю по спинке дивана вниз и откидываю на быльце голову, прикрывая глаза. То, что в задумке должно было помочь, делает только хуже. Образовавшаяся внутри пустота занимается всем без разбора, переполняется ненужным, выливается за границы одних мыслей и внутренних ощущений. Помимо того, что в голове гудит пчелиный рой, появляется онемение в затёкших конечностях и дикая сухость во рту — всему виной в очередной раз нарушенный водный режим. На языке словно развернулась пустыня Сахара, он то и дело прилипает к нёбу.       Не вынося больше этого, разлепляю веки, смотрю вверх. Решаю занять мозг разглядыванием окружающего интерьера.       Белый потолок, круглые лампы, светодиодные светильники. Рассматриваю их форму, изучаю детали, считаю количество, зачем-то перемножаю их между собой и прибавляю. Математические вычисления лишь немного смазывают отголоски бардака в голове. Не избавляют от этой прогнившей тревожности. Я чувствую, как ноготь принимается скрести безымянный палец, стопа начинает дёргаться с нарастающим темпом, а зубы — кусать металлическое кольцо на губе в таком же такте. Ничего не помогает. Наверное я поспешил с сокращением антидепрессантов. Становится невыносимо.       Но если план «А» не срабатывает, можно всегда прибегнуть к плану «Б».       Отец, папа. Хоть я ни разу не слышал к себе такого обращения, новый статус не переставал переливаться в груди теплым ручейком таких же новых чувств. Они незнакомы, они приятны, они необычны, они сочетают в себе нежность и восторг, образующие трепет от малейшего упоминания этой крохи. Этот трепет будоражит: я тянусь к нему и сторонюсь одновременно. Потому что он не подчиняется ни мне, ни каким-либо законам адекватности. Потому что прошла всего пара дней, с момента, договоренности с Тиен, а я уже заскучал. И ни работа, ни тренировки, ничего вообще не помогает.       До того как вся эта тряска перебросится на остальное тело, я хватаю телефон в руки. В скрытой папке, за цепочкой длинных паролей, меня ждет хмурая круглая мордашка дочери.       Благодаря удачному стечению обстоятельств и неизменному желанию Юлли сделать всё на свете самостоятельно, в этом случае проверить время, у меня появилась парочка сделанных на фронтальную камеру фотографий. Немного помытых и кривых, но все же фотографий. Которые приносят покой и которые по этой же незамысловатой причине и хочется защитить хотя бы скромной тысячей длинных паролей.       Метод срабатывает надежно и безошибочно. Как по волшебству, все прежние симптому отступают. Теперь я вижу только угольно черные глазенки, что выражают сосредоточенность, и в сотый раз радуюсь, думая о том, как они схожи с моими.       На следующем кадре, почти полностью заполненном потолком, малышка недовольно хмурится. Понимает свой просчет, в ракурсе, но не имеет представления, как это исправить. От этого её губы заламываются уголками книзу, а ладошка пытается привести в порядок короткую челку, что смешно топорщится, подцепленная очками в виде ананасов. И это, без права отмены, шлет мои попытки сдержаться восвояси. — Хм-хм, — будто умалишенный, я не замечаю, как усмехаюсь.       А ведь это только пара неудачных снимков. Сумасшедший.       Дальше идет фотография, не так давно скинутая Тиен.       Единственная совместная. Любимая. Сделанная еще в первые дни прогулок, в наш первый совместный поход в магазин. Там я толкаю продуктовую тележку, а Юлли спит, прямо в ней, среди горы покупок.       Я вдыхаю с улыбкой и не выдыхаю. Смотрю на дочь, чувствуя под ребрами что-то сильно распирающее, то что не могу сдержать.       Где-то глубоко в мыслях, там, где пока что сложно уловить истинную суть замысла, начинает зарождаться что-то абсурдное. «Осталось три часа, — взгляд, будто по наитию, прыгает к времени. — Трех часов вполне достаточно, что бы отъехать из офиса по личным делам, — тут же вскрывая ту самую безумную идею, бродившую на задворках.»       Мысль, что могу увидеть Тиен и Юлли прямо сейчас выписывает пинок сердцу, делает ладони мокрыми.       От одного лишь намерения, одной лишь вероятности, я заметно взбодрился, резко принял сидячее положение. «Но я же обещал им короткую паузу, она и правда необходима, она нужна и мне, иначе я сам расклеюсь и… и….»       И к черту. Пальцы уже шевелятся на отработанном прошедшей неделей автомате. «Я просто предложу увидеться на пять минут, — оправдываюсь я, когда уже сворачиваю галерею взмахом вверх, и, наплевав на все свои обещания и договоренности с Тиен, выбираю в журнале звонков наиболее часто повторяющийся там номер.»       Кнопка. Вызов. Гудки.       Каждый новый из них только прибавляет уверенности и желания, в груди шевелится это освобожденное что-то. Что-то приподнятое, волнующее, похожее на предвкушение. Как от переизбытка кофеина, под кожей бегут вибрации — это новый выброс адреналина, пустил в ход свои корни, распространяясь по телу. Оно вдруг стало непослушным, самовольным, неуправляемым, заряженным энергией от кончиков пальцев до кончиков волос на макушке. Немного чувствую себя идиотом.       На месте не сидится, покусывая угол губы, откуда только взялась эта привычка, я встал и принялся наматывать прямые, кривые и ломаные вокруг дивана, от стола и обратно. — Алло, Чонгук? Что-то случилось? — когда Ена берет трубку и сходу отвечает удивлением, я всего на миг останавливаюсь, чтобы вдохнуть, и тут же двигаюсь дальше.       Кончено она удивлена, я же не звоню без веской причины, обычно делаю это лишь в крайних случаях. — Нет, все нормально, — кратко отмахиваюсь, прокручиваясь на пятках и направляясь к окну. Случилось много чего, но это ведь сейчас так неважно. — Просто хотел заехать ненадолго, вам сейчас удобно? — а вот это уже важно.       Задав главный вопрос, я нетерпеливо оттягиваю пальцем штору и выглядываю на улицу. Там хмуро, так серо, там настолько скучно, что я не нахожу ничего интереснее, чем вслушаться внимательнее в то, что происходит по ту сторону линии. — Кхэм… даже не знаю… — Ена там неоднозначно откашливается, — нет… сегодня лучше не стоит… извини… — следующие слова говорит медленно, сначала нерешительно, потом замявшись. «Но почему? — вдруг думаю я.»       Как глупо, если логичных причин просто уйма. Начиная от обычного нежелания. Что было вполне нормально. И заканчивая отчаянными попытками Ены любой ценой не пересекать нас с Джихо.       Челюсть с силой сжимается, зубы сводит от боли, даже от намека, что они там вместе. Да, Тиен определенно не зря избегает наших встреч. Я и сам не хочу их. Уверен, он тоже.       Пауза после ответа девушки затянулась. Я сильно глубоко ушел в размышления. Но даже если убрать этот неприятный момент, мне что-то не нравится.       Кажется, я стал параноиком, но голос Ены показался странным, каким-то севшим, а дыхание — подозрительно тягучим, словно чем-то обремененным. Усевшись на подоконник, я исследовательский слушаю шарканье, что комплектом возникло на фоне. Комнатные тапочки по деревянному полу — определяю без труда. Тиен шагает глухо, скользяще, медленно, так как обычно ходила, когда сильно уставала. — У вас самих всё хорошо? Может что-то не так? Или что-то нужно?       Стреляю словами наугад, пытаясь найти причину визита, но по ту сторону звонка вдруг возникает тишина. Режущая и многозначная. Такая, что обычно возникала, когда собеседник попадал в самую точку. Я перестаю рассматривать город, перестаю скучающе дергать ногой, беззаботно перебирать пальцами занавески. — Тиен, что у вас стряслось? — и, несмотря на то, что чувствую себя повернутым психом, меняю неопределенное «что-то» на конкурентное «что».       Всем нутром так и чую неладное.       Когда в динамике звучит короткое «тух», я получаю этому предварительное подтверждение. Я слышал его множество раз и мог точно сказать, что это пальцы, терзаемые сомнением, также нещадно терзают губы, в ходе раздумий случайно цепляя и телефон.       Смирившийся выдох девушки — это принятое ею решение. Возобновившиеся шаги — намерение озвучить его. — Нет, Чон, не все хорошо, — признается она и я сам туго выдыхаю, — Юлли заболела, я не знаю, что делать… — чтобы затем вообще лишиться возможности дышать.       Новость стопорит, мгновенно подключает воображение и вгоняет в мутное, неоформленное состояние. Будто в груди — всё сразу и ничего одновременно. Похоже на растерянность.       Это редкое для меня чувство проходит по телу тошнотворным булыжником, сметая воодушевление подчистую. В голове остаётся только одно: что я должен делать дальше — и что вообще могу сделать. — Я сейчас буду, — нужный ответ всплывает до пугающей осознанности. Я произношу его без тени сомнений и отключаю звонок раньше, чем Ена успевает возразить.       Последующие действия выполняются машинально. А события оборачиваются чем-то эфемерным, происходящем не со мной, а параллельно мне.       Собрать все свои вещи не заняло и минуты. Я сгреб их неразборчивой кучей в рюкзак и вылетел из кабинета, игнорируя лифт и перепрыгивая по две ступени за раз по пути к паркингу.       Эта решительность, эта спешка — абсурд и идиотизм. Но даже если мое присутствие никак не сможет изменить состояние Юлли, даже если я встречусь там с тем, чьё присутствие вызывает во мне отторжение, плевать. Единственное, о чем я могу думать, что должен увидеть дочь хотя бы на минуту. «Для этого нужно преодолеть всего каких-то двадцать километров, — подсчитываю я, заводя мотор и ещё не зная, что на моём пути встанет не только эта условная цифра.»       Еще никогда такие мизерные расстояние не давались мне настолько сложно. Я, как назло, попадал только на красные светофоры, в городе откуда-то взялись сумасшедшие пробки, сразу возникло множество аварий и куча ремонтных работ на дорогах. Все и всё вокруг, будто сговорились против меня.       Спустя час этого измывательства, что изначально должен был быть двадцатью минутами быстрой езды, меня уже раздражало всё вокруг. В список ненависти сначала попали пешеходы, велосипедисты, водители соседних машин, недостаточно быстро перестраивающиеся из полосы в полосу. А затем и доктор Пак, что ответил мне только с третьего раза, со скоростью улитки расписывал план действий, и точно в таком же темпе искал нужные препараты в своем домашнем аптечном складе.       Лишь когда я добираюсь к нужному дому, эта неприязнь, как и следующая за ней по пятам потерянность, дополнились чувством еще более скверным. — Я не знаю, я просто ума не приложу, где Юлли умудрилась подхватить такую болячку…       Стоя в проходе меж кухней и залом, я ощущаю жуткое клокотание тревоги и изо всех сил пытаюсь похоронить его за скрещёнными на груди руками. Я готовился к многому другому, но не к этому. — Когда ей стало плохо? — спрашиваю о дочери, но беспокоюсь теперь не только о ней.       С бледной, как мел, кожей и глубокой синевой под глазами, Ена мечется по кухне и выглядит при этом не менее болезненно, чем Юлли, и куда более потерянно, чем я. — Вчера… вчера вечером… после того как мы вернулись от родителей, я, кажется, уже говорила, они ездили в соседний город вместе, но почти сразу вернулись, там… там что-то не сложилось… смогли только зайти в кафе и попали под дождь… так что наверное она там подцепила эту хрень…       Её движения, рваные, безвольные, мало чем походят на естественные и напоминают движения куклы-марионетки. Сдается, обрежь нити, что ведут ноги и руки, и она непременно рухнет. Даже волосы вытрепанные из пучка девушка раз за разом поправляет скорее на автомате, будто по чей-то сторонней команде, точно не по необходимости. — Если это тот вирус, о котором говорит доктор Пак, то Юлли могла заразиться где угодно, и в супермаркете и даже на день рождения Чеху.       Факты — единственное, за счет чего я сейчас держусь. Лекции и наставления господина Пака, пока он рылся в контейнерах с препаратами, в этом помогают. Теперь я кое-как ориентируюсь еще в одной отрасли медицины. Вирусная инфекция, бактериальная, респираторная или желудочно-кишечная. От поверхностной информации о видах, классах, подклассах этой заразы, симптомах и инкубационном периоде, кипела голова, но я впитывал каждое слово, как губка, лелея надежду, что хотя бы одно из них пригодится и облегчит состояние Юлли. — Наверное да… ты прав… но… — Ена запинается, останавливается посреди кухни. — Но это же совсем не похоже на то, как она обычно болеет… — бормочет себе тихо под нос. — Она уже второй день ничего не ест… пьёт только чай…       Затем Тиен резко втягивает воздух и замирает, глядя на собственные руки и не моргая. — Юлли ничего не есть второй день и пьет только чай… — повторяет вполголоса и я чувствую смесь опасения и осознания. — Мне срочно нужен еще чай, — после чего также чувствую и вижу нездоровую решимость.       Множество вопросов, которые я еще планировал задать, подвисли в режиме ожидания с режущим тишину топотом и шуршанием. Я даже не успеваю ужаснуться этой вынужденной голодовке дочери, что была лишним показателем критичности её состояния. Просто смотрю на очень резко активизировавшуюся Тиен. Я снова лишь немой наблюдатель.       Она быстрым шагом идет к столу, на ходу клацает чайник одной рукой, вываливает содержимое пакета на стол второй. Новый поток шуршания и пара блеклых упаковок уже лежат перед остальной кучей коробок, как какие-то трофеи. — Чай, чай, чай… — бубнит и бубнит девушка с эффектом отсутствия, как обычно делают в бреду.       Череда следующих за этим стуков — это открывающиеся друг за другом кухонные шкафы. Бесперебойное копошение — выискивания чего-то на их полках. Периодические хлопки — обязательно свалившееся оттуда нечто рандомное.       На первый взгляд всё выглядит логично. Кружка, мед, заварник, упомянутый ранее чай, зачем-то яблоко и специи. Но затем тревога отбивает по ребрам тупой дробью. Слишком много всего. Слишком быстро. Хоть, казалось, за эти пару мгновений, всё что было нужно, да и всё что, в принципе, можно было достать, Ена достала. Она и не думала останавливаться, постоянно ускорялась, пока малейшая заминка в этом процессе не переполнила край, выливаясь в всплеск эмоций. — Да куда делась эта идиотская корица?!       Всплеск — резкий, чрезмерный, отчаянный, скрывающий в себе куда больше смысла. В нём — не злость, а страх, за своего ребенка. В последнее время я и сам испытывал его с незавидной регулярностью.       Тиен срывается, нервно отшвыривает ранее найденные составляющие чая, чтобы упиреться руками в столешницу и беспомощно уронить голову вниз.       Моя заминка длится всего миг, сомнения — ничтожную секунду. Затем пара шагов убирает кажущуюся самой нелепой в мире преграду — расстояние. — Иди сюда, — поставит все принципы и установки на паузу, я разворачиваю девушку за локоть и тяну к себе.       Она же, оставляя смущение и возражения до лучших времен, клюет головой в мою грудь и беспомощно хватается за края кофты, тихо хлюпая носом. — Чонгук, я…я так боюсь, мне так страшно… — шепчет она, дрожа так мелко, что это ощущается под пальцами непрерывной вибрацией. — Её лихорадило всю ночь, ей так плохо… температура не сбивается, ручки ножки ледяные, ничего не помогает вообще… а что… что если ей не станет легче… что если… если…       А и правда что?       Хоть со стороны кажется, будто я абсолютно спокоен, это совсем нет так. У самого от волнения сухо во рту и скребет в горле, я первый раз в такой ситуации, в такой роли в этой ситуации, но если я не смогу держаться, как смогу помочь Ене, которая всю ночь наблюдала это своими глазами.       Ненавидя необходимость своего мозга прорабатывать все варианты, самые плохие в первую очередь, я прижимаю Тиен крепче. — Всё, тише, тише, спокойно, — давя собственную дрожь в теле, я глажу её лопатки. — Это всё защитная реакция организма, такой способ бороться с инфекцией. Мы дали Юлли препараты. Ей должно стать легче…       Холодные факты на этот раз не берут даже меня. А Тиен, сдается, загоняют еще больше. — Тиен, послушай меня… — я пытаюсь достучаться к ней, но она заведено мотает головой, всхлипывая всё чаще.       Подобрать слова, которые всегда побираются с огромным трудом, и успокоить, хоть делать этого совсем не умею — всё вместе усложняет задачу до невозможного. — Ена, посмотри на меня, — поэтому я отклоняюсь всего на сантиметры и обхватываю её лицо руками. — Послушай внимательно, — проговариваю четко и медленно.       С красными глазами и мокрыми дорожками на щеках она выглядит еще более разбитой, я не выдерживаю, стушевываюсь, мягко стираю эти влажные следы пальцами, только тогда она притихает. — Понимаю, сейчас это сложно сделать, но нам правда нужно успокоиться, — говорю ей, говорю себе, говорю тому умалишенному, что получил три штрафа, в спешке несясь сюда. — Я обещаю тебе, с Юлли всё будет хорошо. Просто… просто давай дадим ей еще немного времени, ладно?       Тиен с дрожью сглатывает, бегает полными страха глазами по моим, наверняка таким же, но я не отпускаю её взгляд, не убираю рук и девушка всё же слабо, но кивает.       А потом сама прижимается щекой к моему плечу. Я чуть облегченно вздыхаю, снова обнимаю её, утыкаясь носом в макушку. — Тем более разве нашу маленькую злодейку сможет победить какая-то лихорадка, это невозможно… — шепчу едва слышно, в волосы.       Откуда взялось во мне столько несвойственных слов, не знаю, но мой тихий смешок отзывается улыбчивым всхлипом Ены, отзывается и её пальцами, что не дрожат больше, а крепко держат футболку на моих боках, и её влажной щекой, что больше не пропитывает футболку новыми слезами, а греет теплом кожу под ней.       Меня конечно же пробирает коротким импульсом, и сердце заходится слева, отдавая кровью в голову, но я сглатываю эти ощущения, не даю волю побочным мыслям. Просто продолжаю осторожно поглаживать спину девушки и её волосы, даю ей успокоиться.       Чтобы я ни чувствовал, чтобы ни боялся и о чём бы ни грезил один на один с собой, это не имело значения сейчас. Сейчас Тиен нужна была поддержка. Сейчас мы были не людьми, запутавшимися в своих сложных отношениях. Сейчас мы были просто родителями. И это оказалось куда важнее всего остального для нас обоих.       Щелчок закипевшего чайника растворяет тишину. Возвращает реальность. Позволяет лучше рассмотреть устало закрытые глаза Ены, и принять необходимость дальнейших мер. — Тебе нужно отдохнуть, — произношу кажущуюся самой очевидной вещь, но кто бы сомневался, что Тиен сразу отрицательно замотает головой. — Не могу, мне еще нужно столько всего сделать…       Позволив себе еще миг бездействия, она со вздохом разлепляет глаза. Слабо сжимает ладони на моих боках, чтобы отстраниться, и медленно отходит назад, упираясь затылком в шкафы, а поясницей в столешницу. — Я всё сделаю сам. А ты пока пойди и поспи.       Первый прямой, сознательный взгляд пробегает между нами только в этом момент: когда она складывает под грудью руки, на вид еще более исхудавшие, чем раньше, и снова прикусывается в раздумьях губу, что, похоже, и так настрадалась сегодня немало. В зеленых глазах полно сомнения, но не на счет того, справлюсь ли я. Тиен сомневается в себе, в своей готовности подпустить меня ближе, глубже, в те моменты, в которых зачастую была одна и справлялась с ними тоже в одиночку.       Эти размышления занимают намного меньше времени, чем я заслуживал. — Хорошо, — еще на секунду задержав на мне взгляд, девушка кивает и уводит внимание в сторону.       Её руки освобождаются от замка, теперь упираются в стол, глаза бегло осматривают продукты на нем. — Юлли нужно сменить повязку и хорошенько напоить, это обычно хоть как-то, но помогает. Лучше всего подойдет вода с лимоном и чай с корицей, имбирем и яблоком, только не добавляй мед и яблоко обязательно нужно натереть, Юлли не станет пить по другому….       Пичкая меня дальнейшими инструкциями, Ена старалась напоследок сделать как можно больше — достать термос, найти тёрку, вспомнить ещё что-нибудь важное. Мне стоит немалых усилий убедить её в том, что я уже неплохо ориентируюсь в этой местности. А затем — нечеловеческих, чтобы спровадить её из этой самой местности в постель. «Обязательно разбуди меня через час.»       Что-то в этом роде она говорит напоследок, естественно, я всё пропускаю мимо ушей. Час — какая нелепость.       Когда Тиен наконец оказывается под одеялом, часть моих забот отпадает сама собой. Сосредоточиться на оставшихся делах выходит в разы легче. Процесс идёт быстрее.       Затерявшаяся корица находится всего с седьмой попытки. Новая, добросовестно упакованная в бумагу, она мирно лежала на нижний полке и ждала своего дебютного часа, вопреки тому, что её уже там пыталась найти Ена. С помощью специи я быстро завариваю чай и, пока он настаивается, успеваю подготовить и новую повязку и даже свежую воду. Травяной аромат всё это время безотвязно крутится в носу, насыщенный и вязкий, он чем-то похож на сдобную булочку или пряник. А вот вкус, на удивление, напоминает пряный эль, хоть и сильно разбавленный. Неплохо прогревает горло даже за тот пробный глоток, что я делаю, транспортируя его в зал.       Отставив на журнальный столик приготовленный Тиен и наполненный мною термос с напитком, я присаживаюсь на корточки около дивана, где спит Юлли.       Дышу тихо, совсем неслышно, смотрю внимательно.       В отличии от распластанной позы, которую я наблюдал каждый раз, когда Чонюль спала, сейчас она была собрана маленьким калачиком, плотно укутанным в пушистый плед. Словно домашний котенок, пристроившийся в уголке дивана на понравившейся подушке.       В ложбинке между плечом и подбородком, прямо на худощавой шее малышки, обосновался Руди. Вот он то раскинул лапы в разные стороны и выгнулся в неестественную для мышонка дугу — запрокидывая мордочку куда-то в волосы Юлли, занимая как можно больше площади и прижимаясь как можно плотнее к маленькой хозяйке, будто в такой способ хотел забрать у нее часть недуга.       Снова вздох. Опят беззвучный, но такой многозначительно громкий, что, кажется, сейчас и правда оглохну. Уязвленный и беззащитный вид дочери вызывает ни на что не похожую горечь и еще кучу всего, что вообще не опишешь словами. Ощущения приторные, не сглатываемые, такие, что выкручивают внутренности наизнанку. Неужели именно так себя чувствует родитель от одной только мысли, что его ребенку плохо, а он ничем не может помочь? Ужасно, просто отвратительно. «Главное оставайся объективным, Чонгук, — наставлял меня перед отъездом доктор Пак и я пытаюсь унять незаметно разбушевавшуюся сердцетряску в груди.» — Фух…       Настроив глубокое дыхание, что зачастую отключало эмоции, я пытаюсь обесцветить их и сейчас, остаться беспристрастным и суметь с такого ракурса оценить состояние Юлли. Осматриваю цвет кожи, касаюсь алых щёк и пылающего лба, напоследок проверяю ручки и стопы. Они больше не ледяные, какими, по словам Ены, были ночью, теперь горячие. Значит, белая лихорадка, державшаяся всю ночь, после приёма препаратов всё же уступила место обычной — более безопасной. Если лихорадку вообще можно таковой считать.       Когда пытаюсь объективно решить выглядят щеки ребенка чрезмерно алыми или нет, понимаю, что остаться объективным не выйдет как бы не старался. Сейчас любое состояние дочери выглядит критическим. Как бы не убеждал себя в обратном.       Смирившись с поражением в попытках быть рассудительным, я просто направляю все силы на механическое выполнение задач. Для начала меняю повязку. Убрав Руди, обтираю детскую шею и сгибы, которые моему уже субъективному взгляду кажутся раскалённой лавой.       Затем, не зная, куда себя деть, я наново заправляю увлажнитель, потом нахожу еще один и тоже ставлю в зале, только уже на журнальный столик, лишним не будет. Даю Юлли воды во сне. Открываю окна, проветриваю помещение, и снова возвращаюсь к повязке. Все это занимает каких-то полчаса, а кажутся они вечностью, не меньше. Время сегодня со мной особенно жестоко.       По составленному мной таймлайну — вынужденному и бесполезному одновременно — пришло время чая. Он настоялся, как и завещала Тиен, и теперь был готов к употреблению. Прежде чем напоить малышку сквозь сон, как уже делал с водой, я касаюсь её лба — на этот раз не ошпариваясь его температурой, просто обжигаясь. Снова смотрю на дочь с этой странной паузой. Не удерживаюсь, провожу ребром пальца по её щеке, задерживаюсь взглядом на прилипшей ко лбу чёлке и не сразу замечаю, как от этого вздрагивают пушистые ресницы, а тёмные глазки показываются в узкой щели век. — Чонгук? — тянет Юлли, хрипло, сонно, слабо. — Ты мой сон? — и моргает, но так медленно, будто и правда до сих пор спит.       Я улыбаюсь. Её тону, выражению лица, всему в ней. Когда ехал сюда, был убежден, что вид и состояние Юлли повергает меня в ужас. Безусловно, он поверг, да и тревожных мыслей от этого теперь через край, но сейчас, когда смотрю на неё, концентрируюсь только на хорошем. Хочу послать свою напускную беспристрастность куда подальше и сгрести её в охапку, крепко обнимая. — Нет, малышка, я правда здесь, — я, невесть какими силами, сдерживаю себя от этого порыва, страшась напугать дочь напором.       Но прилив нежности невозможно удержать в рамках тела, потому все же позволяю себе смахнуть волосинку с её глаз и заправить мокрую челку за ухо, освобождая место для быстро нахмурившихся бровей. — Где мама? — выдавая вполне логичный вопрос, Чонюль упирается в диван руками и медленно принимает сидячее положение. Смотрит на меня в упор, медленно моргает, будто всё еще подгружается в реальность. — Маме нужно немного отдохнуть, я пока побуду с тобой, хорошо? — уточняю осторожно, уже по привычке.       Она не отвечает сразу. Поджимает ножки, подтягивает их ближе к себе и перекладывает дезориентированного Руди с плеча на колени — не глядя, как тряпичную куклу. — Да, — прищур в ответ, пауза, новый вопрос во взгляде. — Но ты сегодня не должен быть здесь.       Это тоже логично, тоже в точку. Я отвожу взгляд на миг, прикусываю щеку, возвращаю глаза обратно. — Просто узнал, что ты болеешь… и захотел увидеть.       Говорить правду, особенно прямо, оказывается неожиданно сложно. Неловко. Почти стыдно. Наверное, поэтому я смущаюсь. Это вообще нормальная реакция для взрослого человека? Но, похоже, смущаюсь не один я. Слыша это, Юлли втягивает в себя подбородок, поджимает губы и отворачивается, пытаясь всё это скрыть, как и я секундами ранее. — Я хочу кушать, — очевидно, что переводит тему, но эти слова уже эхом кричат во мне.       Мои глаза наверняка расширились, и улыбка точно есть на губах. Потому что черт бы всё это побрал, она сказала, что хочет есть! Чувствую себя немного психопатом, но радуюсь этому желанию, как огромнейшему из достижений. Ведь если Юлли хочет кушать, значит ей хоть немного стало лучше, значит лекарства и всё эти заезженные махинации не прошли зря. А это хороший знак. Объективно хороший. — Отлично, конечно давай кушать, —прилив счастья быстро сносит меня с места, я оказываюсь на ногах раньше, чем успеваю договорить. — Я могу отнести тебя на кухню, или нет, лучше принесу что-то сюда, скажи, что хочешь и я быстро вернусь… — тараторю, сбиваюсь, путаюсь в словах.       Всё по списку, всё по стандарту, всё максимально несвойственно мне. Никогда бы не подумал, что меня вообще будет заботить чье-то питание, помимо своего. — Я пойду на кухню, — перебивает Юлли и подхватывает Руди под мышку. — Сама, — и, не дожидаясь от меня ответа, уже намыливается съезжать с дивана, как с горки.       Моя радость быстро обзаводится соседом — стойким чувством, желающим зафутболить термос в стену. — Обязательно, — соглашаюсь я. — Только в другой раз, — но делаю ровно наоборот. «Ну уж нет, точно не в мою смену.»       То, с чем раньше наверняка бы смирился, сейчас отравляет мою суть. Я подхватываю Юлли на руки прежде, чем она успевает возразить. — Что хочешь скушать? — интересуюсь беззаботно, будто не замечаю глубокую бороздку между её нахмуренных бровей. — Треугольнички, — отвечает малышка после паузы и сквозь сжатые губы, но, приятно признать, не возражает открыто.       Оказавшись на столешнице — на этот раз тоже не «сама» — Юлли сразу садится в пол-оборота ко мне. Будто дает понять, что не расположена к беседе. Я не давлю, не хочу смущать лишний раз, и изнурять разговорами в таком состоянии, поэтому сразу принимаюсь за готовку.       Треугольнички так треугольнички. Запрос на это блюдо был принят в отработку. Я спешу приступить к реализации. Это не займет много времени. Успешно пройденная тема. Классический набор. Холодильник, шкафчики, нож, дощечка, щепотка энтузиазма и долька мотивации. Всё это выливается в скорое шипение на сковороде и аппетитный аромат.       Естественно, центром моего внимания остается Юлли. Мой проверяющий взгляд раз за разом возвращается через плечо или в сторону. Малышка сидит всё также, не меняет позы, молчит и только едва заметно шевелит пальчиками, накручивая на них длинный хвост Руди и заставляя этим его метаться на месте в истерических попытках отбиться.       Но стоит мне отвернуться, я снова ощущаю его.       Детский взгляд. Настойчивый. Задумчивый. Но с какой-то странной примесью. Он неотрывно бродит за мной, преследует от плиты к столу, обратно, будто примеряется. Но ничего не позволяет понять. Только догадываться.       Теперь я, кажется, понимаю Тиен, постоянно бурчащую на меня. Невыносимо — не знать, что творится у человека в голове. — Тебя что-то тревожит? — решаюсь спросить я, обходя привычные и слишком простые «всё нормально?» и «о чем думаешь?». — Может, хочешь что-то спросить?       Я выкладываю готовую курицу в тарелку, слишком внимательно распределяя кусочки, будто такая упорядоченность поможет разобраться и с остальным.       Ответом мне служит тишина. Она не давящая — сосредоточенная. Такая, в которой что-то формируется. Я поднимаю взгляд быстрее, чем собирался, вижу подтверждение своей догадке в том, как Юлли поглаживает спинку мышонка. Медленно, вдумчиво, но немного рассеянно. — Я что-то узнала, — наконец говорит она спокойно, уверенно. — И хочу тебе сказать. — Конечно, кроха, — отвечаю сразу. — Я слушаю тебя.       Юлли кивает, щурится, на этот раз что-то прикидывая. — Ты честный? — зачем-то уточняет, задав вопрос, который я не могу ни к чему привязать, но который почему-то вызывает укол настороженности в груди. Эти слова ощущаются как-то слишком весомо для такой маленькой кухни и маленькой девочки. — Я стараюсь таким быть, — мне зачем-то требуется короткая пауза перед ответом и цепочка действий после него.       Я разбавляю её тем, что выглядит безопасно и непринужденно — вкладываю начинку в рис, быстро формирую нужную форму, всё подготавливаю к обжарке. — У тебя есть другая жизнь? — спрашивает Юлли и я замираю на секунду, так и не убавив огонь на плите. — Что именно ты имеешь в виду? — переспрашиваю, делая вид, что занят делом, из-за этого переворачивая еще не подрумянившийся треугольник на сковороде. — Я слышала твой голос… везде, — поясняет малышка, но яснее не становится. — А потом этот павлин Ёнгхо показал мне видео. Там был его папа… на такой большой штуке. И ты тоже был… только другой ты. С морскими волосами.       Всё это Юлли проговаривает очень быстро, немного жестикулируя для наглядности. У меня же в голове теперь кавардак. Сказанные слова там в лихорадочном темпе перебираются. Как с деталями ребуса, я переставляю их местами и додумываю смысл, пытаясь выстроить логику.       Выходит, что голос везде — это где-то услышанная песня. Большая штука — сцена. А морские волосы — их бирюзовый цвет.       Войдя в кураж, мозг принимается еще вычислять, когда именно был период моих морских волос. Но я вовремя себя отдергиваю, поднимая взгляд на Юлли. — Получается, да… у меня есть другая жизнь, — отвечаю неуверенно и только сейчас понимаю, что сковорода под руками шипит слишком громко.       Быстро исправляю положение, подливая в неё немного масла. — Значит тебя знают люди, которых ты не знаешь, — Юлли не спрашивает, говорит почти шепотом, как вывод для самой себя, затем задумывается. — И это значит, что ты и мой папа из одного мира, — еще тише, и жамкая Руди со всех сторон, будто он единственный, за что сейчас можно уцепиться.       Моё дыхание вмиг сбивается, застревает в горле. Ты и папа… Я сразу же смотрю в сторону малышки и мне становится не по себе, ложка чуть не падает из рук от вибрации в пальцах. «Господи… как у Юлли вышло связать всё настолько точно и неужели она сделала это сама?»       Теперь на душе еще и гадко. Не от детских слов, кончено, — исключительно от себя и своей неопределенной позиции. — Может, ты даже его видел? — добавляет малышка почти буднично, отпуская наконец Руди бегать по столу.       Видел? А как же. Каждый раз в зеркале.       Я сжимаю губы, позволяя этой мысли испепелиться в груди и исчезнуть прежде, чем она успеет отразиться на лице. — Может, — отвечаю коротко.       Слова выходят сухими, почти пустыми. Я уже ненавижу себя за эту уклончивость, но Юлли этого не замечает. И, кажется, не ждёт большего. Ей было важно не получить ответ — а сказать. Поделиться своим выводом, своим маленьким расследованием, которое она провела сама, по кусочкам собирая мир вокруг.       Про папу малышка больше не говорит. Стыдно, но я, как последний трус, испытываю облегчение, когда эта тема аккуратно сворачивается и откладывается в сторону — до лучших времён. Хотя мне все чаще кажется, такие времена никогда не настанут.       На этом недолегкой «волне» я довольно быстро заканчиваю готовку, выключаю плиту, раскладываю еду и ставлю тарелку перед Юлли. Стол нам ни к чему. Будем есть прямо на том куске столешницы, где сидела малышка.       Чонюль берёт треугольничек не сразу. Сначала просто смотрит на него, будто решает, стоит ли вообще начинать есть. Потом всё же поднимает, аккуратно подносит к носику, и, принюхавшись, пробует.       Жуёт медленно, без особого аппетита. Делает паузу между движениями, будто каждое из них требует отдельного усилия. — Не вкусно вышло? — спрашиваю я негромко и допиваю свой сок.       Юлли мотает головой. — Вкусно, — отвечает коротко и честно.       Но всё равно не торопится продолжать. Делает сначала пару глотков воды, потом только мелкий укус, и я замечаю, как у неё в процессе меняется лицо: бровки едва сходятся, взгляд становится мутным, будто она внезапно устала смотреть.       Кроха сглатывает с усилием, опускает недоеденный кусок на тарелку, потом снова берёт — и снова кладёт обратно. Несколько крошек риса остаются на пальчиках, она их не замечает.       Мне это не нравится. — Если больше не хочешь, не кушай, это нормально, — говорю осторожно, понимая что и у самого давно пропал аппетит, у самого осталась полная тарелка.       Я вижу, как детские плечики опускаются, как Юлли глубже вжимается в стену, как её дыхание, на глазах, становится тяжелее, неровнее. Внутри меня поднимается знакомое, липкое предчувствие. — Я устала, — говорит малышка в унисон этому чувству, причем едва слышно.       Под рёбрами распирает до тесноты. Не резко — медленно, как будто кто-то тянет изнутри за тонкую нить, раздувая все переживания до неадекватных размеров. — Давай тогда перейдём обратно в зал, ладно? — предлагаю почти шепотом, явно тише, чем собирался и чем следовало бы это сделать.       А Юлли… Юлли даже не кивает. Вместо ответа тянет ко мне ручки. Сама. «Вот бляха…»       Всё.       В этом гребанном жесте — абсолютно всё.       Мне становится не почти, а физически больно от такого её уязвлянного вида. Я подхватываю малышку насколько могу бережно, боясь прикоснуться, и она тут же обмякает у меня в руках, словно тело наконец сдаётся. Ладошки — горячие, слишком горячие, кожа влажная, губы сухие, бледные. Этот откат обратно происходит резко, буквально за секунды. Юлли слабо обхватывает мою шею и кладёт голову на плечо, утыкаясь в него лбом.       Меня сносит порывом — глухим и тяжёлым. От того, как мало она весит. От того, как неровно дышит. От того, как невыносимо ощутимо я чувствую весь её жар сквозь ткань футболки.       Конечно, ей всё ещё плохо. Разве проходит такое состояние с первого раза.       Я поджимаю губы, опасаясь позволить себе лишнее движение. Прихватываю Руди, по пути забрасываю мышонка в клетку, и несу Юлли дальше в зал, стараясь идти ровно, будто от этого зависит что-то ещё, кроме моего собственного самоконтроля.       Сажусь на диван, не выпуская малышку из рук. Как бы не пытался себе переломать, не выходит сейчас просто взять и отпустить её. Юлли не возражает, сразу сползает чуть ниже, укладываясь мне под ключицу. Я мягко прижимаю её к себе, глажу короткие волосенки — медленно, однообразно, почти счётно. Слежу за её дыханием. Слишком тихим. Слишком редким. Вынуждающим считать все вдохи и выдохи. Иначе точно сойду с ума. Иначе удавлюсь той невыносимой горечью, что стоит поперек горла.       Просто сижу и не двигаюсь, до тех пор пока не начинает кажется, что Юлли уснула. — Чонгук… — именно в этот момент она зовет меня, тихо и правда, будто сквозь сон. — Что, тучка? — вопрос идет вместе с сильной внутренней вибрацией, приходится сглотнуть, поглубже вдохнуть. — В твоей другой жизни… — тянет каждую букву, тяжело дыша. — У тебя там есть семья… Такая семья, как у дяди Тэхена? — глоток воздуха, легкая запинка, полное удивление. Всё моё.       Я снова не ожидаю этой темы, снова не готов к ней. Потому не отвечаю сразу. Первая ясная мысль — отказаться от ответа. Вторая — соврать. Третья — самая тяжёлая: Юлли имеет право на правду. Хотя бы на её безопасную часть. — Не совсем такая, как у дяди Тэхена, — говорю я осторожно. — Но да. Есть.       Занавес приоткрыт. От малой доли правды пальцы крепко сжимают острый локоток дочери, держатся за него, как за последнюю здравость. Именно поэтому слова даются так тяжело. — И детёныши? — уточняет Чонюль, привлекая моё внимание.       Я невольно выдыхаю через нос. Даже улыбаюсь краешком губ — криво, устало. Не знаю, смеяться мне сейчас или плакать. — Только один…       Один детёныш по имени Юлли — дополняю мысленно.       Услышав то, что хотела, Чонюль снова замолкает. Снова размышляет. Долго. Слишком долго для, казалось бы, детского вопроса. Она вообще сегодня думает особенно много, и от этого становится тревожно — будто болезнь взыскала все её силы, истончила рамки восприятия и дала взамен подсознательную ясность. — Я знаю, что тебя ждёт дома твой детёныш… — выдергивает меня Юлли из мыслей совсем отсутствующе. — Но ты можешь… можешь остаться сегодня у нас… последний разочек… — и я ставлю себя на паузу.       Это не просьба. Это удар под дых. Запрещённый. Нечестный. Такой, после которого падают, больше не поднимаясь.       Я не даю себе времени подумать. Ни секунды. — Я останусь, — произношу медленно, но уверенно. — Столько, сколько нужно. Уеду, когда ты выздоровеешь.       Голос саднит, в горле першит, будто слова прошли не по воздуху, а по живому. Я боюсь новых вопросы, но их снова же нет. Юлли больше ничего не говорит. Её дыхание постепенно выравнивается. Пальчики, сжимавшие край моей футболки, медленно разжимаются. Тело сдаётся — окончательно, без остатка.       Она засыпает быстро, будто прыгает в пропасть.       Я смотрю на дочку внимательно, слишком внимательно. На влажные волосы, липнущие ко лбу. На худую шею. На затылок, где пряди упрямо топорщатся, сколько их ни приглаживаю. Я осторожно провожу ладонью по голове, боясь потревожить, боясь даже дышать громче.       Поэтому вибрация телефона ощущается особенно неприятно. Я подбираю его, смотрю на экран. Сообщение от Наён. «Где ты? Встреча через полчаса.»       Я даже вдохнуть не успеваю, а уже отвечаю.        «Я не приеду.»       Сразу отправлено, сразу прочитано, не сразу получено ответ. «Это ошибка, Чонгук.»       Всё что решает написать Наён. И я снова смотрю на спящую Юлли.       Понимаю: да.       Ошибка.       Только не отмена встречи. Не отказ. А то, что я позволяю себе приблизиться слишком близко. Позволяю этой крохе привыкать. Делаю её мир чуть больше — собой, раньше срока.       Ясность приходит быстро и безжалостно: я наверняка пожалею о сегодняшних решениях. Не потому что они неверные — а потому что это шаг вперёд. Туда, куда мне нельзя. Куда я сам себе запрещал идти. «Ошибка, — повторяю про себя снова. — Маленькая, живая, желанная, непозволительная.»       И осторожно глажу её по щечке, утыкаюсь лбом в тёплую макушку, вдыхая её ставший знакомым детский запах.       Вот только почему, делая то, что правильно, я чувствую себя предателем? И почему, совершая ошибку, я так счастлив?