Amantes sunt Amentes или Влюбленные — безумны

Тиен

      Разлепив глаза, я не сразу понимаю, где и, главное, в каком временном промежутке нахожусь. Собственная комната выглядит незнакомо и довольно жутко. По большей части за счет сумерек. Плотных, вязких, будто специально налитых внутрь, чтобы сбить с толку. «Господи, это закат или уже рассвет?»       Моргнув пару раз, я пробно шевелю пальцами ног и рук — они размякшие и ослабевшие, тело отдохнувшее. И только стойкое ощущение инородности собственного сознания не даёт покоя: его будто только что подселили в мою тленную оболочку. «Так сколько я проспала?»       Смотивированная ответить на этот вопрос, переваливаюсь на второй бок и по-пластунски ползу к тумбочке в поисках телефона. Высматриваю его рядом с кружкой чая — по памяти, оставленной мной же когда-то давно. Наполовину выпитый, остывший, с мутной пленкой на поверхности — в точности как моё нынешнее состояние.       Яркий экран телефона подсказывает: ещё десять минут до рассвета и три процента до его энергетической комы. А это значит что? Что я впервые проснулась тогда, когда обычно только ложусь спать. Просто прелесть. «И почему Чонгук меня не разбудил?»       Лёгкая досада отбрасывает меня на спину. Мизерная примесь благодарности укладывает на подушку — мягкую, сбитую, пусть и нетронутую моим сном, ведь спала я где угодно, только не на ней.       Несмотря на то, что я абсолютно доверяю Чонгуку в плане Юлли — лучшей няньки для неё сейчас и представить нельзя, — мысль о дочери снова пробуждает тревогу.       Её состояние, последнее, запечатлённое памятью, не сулило ничего хорошего. Жар, лихорадка, слабость и, что самое удручающее, отсутствие аппетита — от этого меня пробирало до самых костей. Ну, просто жуть в её чистейшем демоническом виде. «Надо её увидеть. Немедленно.»       Не тратя много времени на сборы и совершенно нисколечки на оценку внешнего вида, я только окунаю лицо в воду и наспех чищу зубы, пока кутаюсь в плед, как в халат. После хватаю кружку с тумбы и волочусь прочь из спальни.       Комната Юлли пуста. Зал и кухня — тоже. Это как минимум странно для такого раннего времени. Про максимум даже думать страшно.       Я останавливаюсь у раковины, чтобы собрать в кучу всё еще рассеянное после полноценного сна сознание. Не украл же он её. Остатки чая выливаю в слив, наблюдая, как он исчезает в тёмной воронке — вместе с моими надеждами на спокойный завтрак и адекватное утро. Остальная посуда, как и вся раковина, к слову, оказывается идеально убрана, убежденна, магический образов под названием «Чон Чонгук». Дотошность парня, естественная среда его комфортного обитания, приходится как нельзя кстати в такие моменты. Но это не мешает мне сейчас бросить кружку, не помытой, без зазрения совести. Как-то потом выделю время, чтобы сгореть от стыда. Сейчас его нет.       Естественным образом моей следующей остановкой становится терраса. Я выхожу туда босиком только потому, что идти за тапками было бы верхом расточительства физических сил и времени. Утренняя прохлада студит кости, вгрызается в ноги, лижет их колючим языком. Стопы вмиг коченеют, их щиплет болью. Как и всё отогретое тело, по которому разносится это неприятное ощущение, несмотря на полностью бесполезный в таких условиях плед.       Потерпев поражение в попытке усмирить растущую трясучку, я скукоживаюсь посильнее и повнимательнее осматриваю двор. На улице пасмурно, на улице хмуро, на улице серо, отвратительно и, в конце концов, до безбожия рано. И да, мне до сих пор нихрена неясно, что может побудить добровольно высунуться в такую погоду из дома. Особенно если разговор идёт о маленькой болеющей девочке.       Сердце неприятно ёкает в груди, стоит мне найти дочь глазами. Свернутая калачиком и укутанная в схожий с моим плед, Чонюль полулежит на тахте под деревом и нахмуренно смотрит вглубь двора.       Моя бедная девочка.       Не нужно подходить ближе, не нужно изучать её вблизи, чтобы понять — она всё ещё сильно слабая. Ведь в противном случае носилась бы по этой вот небольшой территории, сверкая босыми пятками, как далеко не единожды делала и в такую погоду, и с такой температурой тела.       Мой темп передвижения в пространстве и времени от этого меняется сам по себе, непроизвольно. Часто и быстро перебирая ногами, я соскакиваю с единственной ступени террасы и всё так же босиком спешу к своей крохе. — Мама… — Юлли замечает меня только когда я присаживаюсь рядом, на край сиденья, да и смотрит как-то вскользь, лишь мазнув взглядом. — Что ты здесь делаешь, сладкая? — незапланированно жалостливость тона доходит до своего максимума на первой же сказанной фразе, я обнимаю её ладонями за щёчки и прижимаюсь губами ко лбу. Горячий, но не пылающий. Уже что-то. — Дышу правильным воздухом… — отзывается она тихо, накрывая мою ладонь своей, тоже горячей, порозовевшей, и всё так же не сводит взгляда с прежней точки. — Правильным воздухом? Интересно, — повторяю я, как эхо, потому что вообще ничего не понятно, но действительно интригующе. — Да… — поспешный взгляд на меня, снова долгий, сверлящий даль, — с Чонгуком, — и следующее за этим примечание, робкое, застенчивое, ставшее с недавних пор обязательным в нашей повседневной жизни. «Ну естественно».       Чонгук то, Чонгук это, сегодня Чонгук тоже приедет?       Теперь Чонгук был в нашей жизни всегда. В особенности активно — тогда, когда не присутствовал в ней лично. Просто вероятность того, что Чонюль покажет свою заинтересованность хоть в ком-то открыто, по закономерности её упрямства неизменно стремилась к нулю. Как это уживается с её прямолинейностью, не имею понятия.       Меня от этого кроет, плющит, щемит, раскатывает в тонкий пласт, сотканный из нежности и умиления. — Можешь быть с нами, — серьёзно добавляет дочь, искоса заметив мой, наверняка, глупо-умилённый вид, и я сразу подсаживаюсь к ней ближе.       Мне дважды предлагать не нужно.       Обнимаю сразу, охапкой и крепко, и теперь улыбаюсь скрытно, в её напрочь спутанную макушку. Вдобавок ощущаю, как тоненькие пальчики аккуратно, почти невесомо касаются моей руки. Уже второй раз за последнюю минуту. А это, скажу, нехилое себе достижение, потому что у Юлли не бывает случайных касаний. Никогда. Ни при каких обстоятельствах — она сильно дорожит своим личным пространством.       Окутанная детским теплом, наконец-то могу проследить за её взглядом. Хоть, признаться, уже понимала, куда он ведет.       Финальная точка — Чонгук.       Я закусываю щёку до выраженной боли, надеясь удержать себя в необходимых рамках «ты же взрослая женщина, Тиен». Выходит как-то малоэффективно.       Дурацкий уголок губ по-дурацки подпрыгивает вверх, и мне стоит демонических усилий, чтобы вернуть его обратно. Хуже того, что это увидит вдруг поднявшая голову Юлли, может быть только то, что я спалюсь перед самим парнем.       Стойкое чувство дежавю подкатывает незаметно, на фоне остальных, более сильных эмоций, и тогда, когда Чон выныривает из багажника в новых спортивках и свежей толстовке, рукава которой поправляет так, словно только что натянул её.       Что за привычка такая — переодеваться прямо на улице? Так сложно одеться в доме? И почему у него всегда с собой есть одежда?       Второй глюк матрицы происходит сразу за первым. Парень берёт из багажника телефон, вкладывает его между плечом, прижимая к уху, и, продолжая освободившимися руками подворачивать манжеты, сразу принимается говорить, словно продолжает уже текущий разговор. Только кажется, в этот раз разговор какой-то несдержанный, завязанный на том, чтобы кому-то что-то доказать. «Может по работе? Вчера он должен был работать, но приехал к нам… — укол стыда, что без колебаний пропустил мой беспорядок, сейчас неприятно колет.»       Измотанная, разбитая, я провалилась в беспамятный сон, не успев как следует обдумать вчерашний вечер и всё, что успело в нём произойти. А сегодня утром сразу отвлеклась на более важные проблемы и тоже не удостоила должным вниманием его. Человека, примчавшегося к нам со всех ног по первому зову, человека, взявшего на себя все обязанности, чтобы я отдохнула, и человека, как-то неожиданно резко ставшего ко мне на огромный шаг ближе. Иначе как объяснить то, что он решился обнять меня без доли своей застенчивости?       Да, там определённо было над чем поразмыслить. Обязательно, с тремя восклицательными знаками, как можно скорее. Идеально бы прямо сейчас, но сейчас не могу перестать заведенно считать складки кофты на ручках Юлли и смотреть на эмоции мужского лица, что вдруг идентифицировались мной как «очень знакомо».       Чонгук чем-то серьёзно недоволен, это была редкая эмоция, но очень хорошо просматриваемая. Он не хмурился в эти моменты, он крепко сжимал челюсть и смотреть прямо, жестко, так, словно готов был испепелить одним только взглядом. «И когда моё зрение вообще стало таким острым?»       Несколько шагов парня на месте и десяток брошенных за это короткое время слов, отделяют его от случайно скошенного в нашу сторону взгляда.       Считаю, что это не просто миг, а бинго, джекпот, флеш-рояль, или как там еще называется самая редкая удачная комбинация при раздаче карт.       Не ожидая увидеть меня, он сбивается и с шага и с устоявшегося набора эмоций, показывая те, что, очевидно, относились к нам, но чаще всего были под прикрытием его замкнутости. На месте нервозности — приятное волнение. Взамен недовольства — кажется, тепло.       Но Чонгук не был бы Чонгуком, если бы не превратился в каменную глыбу за секунды. Чтобы взять себя под контроль, у него не уходит почти ничего. Завидно. Он уводит взгляд в сторону так же быстро, как до этого обратил его, твёрдо проговаривает что-то короткое, каждый раз тыча указательным пальцем в фару своего красивенного «Мерседеса», и затем, не дождавшись ответа, обрывает звонок, сунув телефон в карман.       Чёрт. Чуя подкрадывающуюся близость встречи, я спешу спрятать взгляд в своих ладонях. Их мертвецкий оттенок быстро напоминает о прохладе вокруг. Ещё больше о ней напоминает леденящее покалывание в отчего-то горячих щеках. Честно говоря, сейчас я бы предпочла, чтобы причиной этому была подхваченная болезнь, а не смущение.       Приближающиеся шаги — твёрдые, но медленные — отчего-то делают сердечный темп прямо противоположным: неуверенным, быстрым. Какого лешего, я что, волнуюсь? Неясно зачем, я разглядываю макушку Юлли и приглаживаю плед в месте, где, по идее, должна была быть её коленка. И снова получив ответное касание тонких пальчиков на своей кисти, чуть выдыхаю. — Почему проснулась так рано?       Моё «доброе утро, Чонгук» — с улыбкой и приветствием, что было заготовлено и уже нещадно зудело язык, — приходит в негодность, стоит этому самому Чонгуку подойти ближе и удостоить меня взглядом, имеющим крайне мало общего с трактовкой полноценного. Быстрый, вскользь проходящий, едва задевшим вниманием. «Вы издеваетесь! Это семейное, что ли?» — Вообще-то у меня дочь болеет, — маскируя нервную улыбку усмешкой, я смотрю на Чона, — а ты надеялся, что я просплю весь день и не буду мешать вам правильно дышать?       Чуя эту усмешку и в моих словах, парень смотрит в ответ, чуть дольше обычного, и от его взгляда сказанное не кажется мне совсем уж шуточным. «Серьёзно надеялся, что ли? — успеваю засомневаться всерьёз я.» — Нет, — но он тут же отвечает, будто учуяв этот вопрос, — просто думал, ты поспишь ещё с пару часов, измотанная же была.       Чонгук приглаживается волосы с одной стороны, с виду кажется, что совсем без надобности, затем присаживается на корточки перед Юлли, и с предварительным шуршанием пакета, отдает ей упаковку бананового молока. Теперь заинтересованность её взгляда объясняется дважды. — Сегодня я выспала больше, чем могла себе позволить в последние пару лет. Так что всё нормально.       Ответ? Правила ведения диалога? Нет. Нам такое неизвестно. Вместо того, чтобы выдавить из себя хоть что-то, или мыгыкнуть, например, Чонгук снова бросает на меня свой фирменный взгляд «хрен прочтешь» и коротко кивает.       С утра думается туго, с утра соображается невероятно сложно, неважно выспался ты или нет. Потому я даже не пытаюсь этого делать. Все рассуждения просто дрейфуют по серому веществу мозга. Без пояснений, без домыслов, просто и по течению.       Дышали мы ещё около часа — до появления вязкой, липкой духоты. Оказалось, доктор Пак посоветовал побыть на свежем воздухе, чтобы температура не поднималась снова: в это время суток погода самая подходящая, влажность идеальная, ветра почти нет, да и Юлли как раз проснулась.       По возвращению в дом, всё тоже шло своим чередом. Резко подскочившая дневная жара вынудила сменить привычный поглотитель влаги на увлажнитель воздуха. Заученные процедуры — поить тёплым чаем, менять повязку, обнимать и как можно дольше быть рядом с Юлли — выполнялись легко и даже с каким-то странным воодушевлением на отдохнувшую голову. А будничная готовка и рутинные дела проходили совсем без напрягала. В основном потому, что делала их не я.       К моему удивлению, Чонгук не уехал сразу, как только передал мне Чонюль. Наоборот — он остался. Возился с дочерью весь день, помогал в уходе и быту, просто был рядом. Он будто стал частью этой квартиры: естественной, уместной, спокойной — и при этом удивительно молчаливой. Даже по его строгим меркам. «Нужно еще раз позвонить доктору Паку» и «Готовка сегодня на мне».       Вот и всё, что я услышала от него за целый день. Не диалог, не намек на него, даже не его тень. Просто фразы, брошенные в мою сторону. И, одна из них, только потому, что иначе он бы не смог остановить меня, уже идущую к кухонной плите. Ни одного слова, за которое можно было бы зацепиться, чтобы ответить чем-то настоящим. Ни одной эмоции, кроме молчаливой заботы, в которой, если копнуть глубже, легко утонуть, так ничего и не поняв.       Иногда мне казалось, что он смотрит на меня. Или что вот-вот что-то скажет. Но стоило обернуться — и оказывалось, что это всего лишь моё воображение. Не больше.       Он просто молча приготовил обед и молча заказал ужин.       Он был… таким, каким должен быть. Собранным. Внимательным. Спокойным. Но таким… что в какой-то момент все эти черты стали ощущаться с пометкой «слишком».       К концу дня его спокойствие перестало успокаивать. Я правда старалась не думать — честно. Но с каждым часом эта ровность, почти стерильная стабильность, начинала ощущаться странно. Слишком выверенно. Слишком правильно. Нейтрально. Без зацепок. Без шансов.       Меня это съедало. Сильнее, чем я была готова признать. Я прокручивала в голове каждую его фразу, каждую интонацию, каждый жест. Пыталась выловить между строк хоть что-то — даже там, где, возможно, ничего и не было.       Загналась. Другого слова для этого состояния у меня просто не находилось. Загналась до такой степени, что сижу как на иголках, глупо подёргивая ногой, и кошусь на парня как ненормальная, вместо того чтобы смотреть с дочерью мультфильм. Симба скачет по экрану, поёт что-то про круг жизни и отсутствие забот, а я сгрызаю последний ноготь и думаю только о том, что мне некуда деть руки.       И снова взгляд.       Я отрываюсь от телевизора — ненадолго, буквально на секунду — и опять смотрю в противоположную сторону дивана, на Чонгука. Наверное, в сотый раз за полчаса мультфильма. И в миллионный — за сегодняшний день.       Что происходит? Что у тебя вообще творится в голове?       Он сидит, подперев щёку кулаком, смотрит в экран и выглядит при этом, опять же, совершенно обычно. Обычно постукивает пальцами по бедру. Обычно покусывает металлическое кольцо на губе. Обычно оттягивает край рукава, пряча в нем ладонь. И обычно смотрит телевизор, будто и правда ни о чём не думает.       Хотя чёрт его уже знает. Ведь с одной стороны это же Чон, мать его великая непроницательность, Чонгук — сухарь, эмоциональный инвалид и паралитик, имеющий каменное изваяние вместо лица. А с другой, что за откат к заводским настройкам? Я же не сумасшедшая. Мне не могло показаться. Я же чётко помню, каким он был вчера. Как обнимал меня без стеснения. Каким ласковым, живым и близким казался.       Так почему сегодня…       Сегодня он снова просто обычный? Почему мы сидим на одном диване, но между нами будто возведена стеклянная стена. Вроде всё видно и рядом — но никак не дотянуться.       Я снова дёргаю ногой. Останавливаюсь. Снова начинаю. Опять смотрю в его сторону.       И нет. Это просто невыносимо. Я не выдерживаю. Сейчас взорвусь. — Я отойду, — говорю я и сама не уверена, слышит ли это вообще хоть кто-то.       Кажется, мямлю еще что-то про чай. Хватаю первую попавшуюся кружку со стола — даже не уверена, мою ли — и ухожу.       Шаг за шагом двигаюсь вперёд, уверенная, что иду на кухню. Но в какой-то момент обнаруживаю, что стою у двери ванной. Почему я пришла сюда — понятия не имею. Да и плевать. Так даже лучше.       Дверь прикрылась за спиной почти бесшумно. Щелчок был таким тихим, что казалось — я его просто придумала. И всё равно от него стало легче. Как будто пространство наконец сузилось до размеров, которые я в состоянии вынести.       Я стою так пару секунд, не двигаясь, прежде чем тянусь к душу. Включаю воду — не глядя, на автомате. Включаю, наверное, чтобы хоть как-то оправдать своё присутствие в ванной. Как-то так, чтобы не выглядеть сильно глупо.       Горячая струя ударяет по кафелю, заполнив ванную плотным, глухим шумом. Он сразу отрезал всё остальное: мультик, голоса, сам дом.       Конечно же я не собиралась купаться. Даже не сделала шага к полотенцам. Просто села на край ванны, поставив кружку рядом, как единственного комфортного компаньона, и уставилась в одну точку. Камень под руками был холодным, сильно холодным, но я все равно сжала его пальцами, будто хватаясь, за это ощущение, как за якорь.       Внутри — странно. Не больно, нет. Скорее… неровно. Потому что в мыслях ничего не сходилось. В них был один и тот же человек, что за сутки успел стать разным — и я никак не могла уловить момент, когда и почему это произошло. «Вчера всё было иначе… было лучше, — мысль возникла сама, без приглашения, но я тут же одёрнула себя. Ведь она абсурдная. Как может быть лучше вчера, если в нем страдал мой ребенок?»       Я закрыла глаза и выдохнула. Шум воды накрывал, душный пар окутывал, будто можно было спрятаться внутри него, как под одеяло от ночного кошмара.       В голове плывут обрывки: черные глаза в сторону, ровный тон, отсутствие мелочей, какого-то контакта, пауз во взгляде, к которым я привыкла за последнее время. Ничего конкретного. Ничего, за что можно было бы зацепиться и сказать: вот, причина.       Только это странное чувство, будто я стою по одну сторону чего-то невидимого, а он — уже по другую. И я не помню, когда и как был сделан этот шаг.       Я открыла глаза и посмотрела на собственные руки. Они всё ещё сжимали край ванны. Костяшки побелели. — Да что со мной… — выдохнула я почти беззвучно, больше в пар, чем вслух.       Ответа, конечно, не было. Только вода. Шум снаружи. Каша внутри. И лёгкое дребезжание по коже.       Не моё, внешнее.       Будто сквозь вату я различаю в нем сигнал телефона. Я думала, что не взяла его с собой, но, похоже, некоторые вещи происходят на автомате.       Вытаскиваю его из кармана и вижу на экране имя Джихо. Сердце забилось чуть чаще, внутри что-то сжалось. Он прислал сообщение. Смотрю на него, мысленно перебирая пару последних переписок. Сейчас он писал редко, и почти никогда не звонил. Хотя раньше всегда был рядом, когда нужен, всегда меня заземлял и отвлекал…       Вдох. Инстинкты взяли вверх. Сначала смахиваю блокировку. Держу палец над кнопкой открытия диалога, задерживаюсь так на секунду, и вместо неё нажимаю на вызов. Мне просто необходимо сейчас отвлечься. — Привет, — ответил Джихо почти сразу, в его голосе прозвучала мягкая тревога. — Извини, что не отвечал раньше. Был занят. Всё в порядке?       Я выдохнула, будто вынимая часть напряжения из груди. На секунду вернулась в привычный мир, где есть подобие стабильности и ясности. — Привет, ничего такого, просто Юлли заболела, — сказала я, решив не вдаваться в подробности.       Короткая пауза, шум мужского дыхания. — Мне приехать? — и его осторожный вопрос.       Первая мысль — он всё ещё заботится, хоть и держится пока отстраненнее обычного, хоть мы так и не прояснили недавнюю ссору. Вторая мысль — вообще-то корень этой ссоры сидит у меня на диване.       Бляха… «Браво, Тиен, чем вообще занят твой мозг?»              Грудную клетку медленно жмет тисками. Чувствую, как сердце разгоняется. Сглатываю. — Нет, не стоит, — говорю на выдохе, пытаясь не выдать легкую тревогу. — Не отвлекайся от работы.       Сама не поверила, как легко это произнесла. Но знала: нужно сделать всё, чтобы избежать встречи этих двух людей. Это же был мой главный квест последние полмесяца. — Ты уверена? — уточнил Джихо, чуть настороженно. — Я могу попробовать перенести встречи и приехать утром.       Я тут же покачала головой, даже несмотря на то, что он этого не увидит. — Да, я сама справлюсь. Не всё так серьезно. Так что не отвлекайся.       Джихо замолчал, словно пытаясь оценить мою правду через экран, или может разбирался со своими чувствами, я нервно перебрала пальцами, они хрустнули. — Хорошо, — наконец сказал он. — Если что-то изменится, скажи.       Всё еще немного отчужденно, но я тут же расслабилась. Даже мыгыкнула вместо ответа. — Тогда напишу тебе позже. Сейчас должен идти, — говорит парень напоследок и после моего «удачи с делами» кладет трубку.       Пытаясь упростить ситуацию, я чуть не усложнила её еще больше — как это в моем стиле.       Я положила телефон на край ванны и выключила душ. Вода ещё капала на плитку, создавая тихий фон, который странным образом вытянул наружу усталость. Не только физическую, но и ту, что выходит за пределы сил, когда приходится носить невидимые тяжести. Я уставилась на выключатель, ощущая, как каждое движение даётся с трудом. Медленно подняв руки, будто это не части тела, а булыжники, я протерла ими лицо.       Разговор с Джихо завершён, и это возвращает меня к тому, чего я пыталась ненадолго избежать таким способом — к Чонгуку. Эта пауза, здесь в изоляции, немного распутала клубок эмоций, который сидел внутри меня. Теперь он не плескался кипятком по внутренностям, просто варился сам себе, доставляя сносный дискомфорт.       Я поднялась, напоследок взглянула в зеркало. Там была только я и растерянность, которую никак не спрячешь. И просто начала идти, всё еще не понимаю, что буду делать и как должна себя вести со всем этим.       Выйдя из ванной, чувствую, как влажные пряди волос прилипают к шее. В руках всё ещё держу пустую кружку, будто она может дать мне хоть немного своей твердости. Шаги тихие, но мысли всё ещё роятся в голове. Именно в таком состоянии я зашла в зал, подошла к дивану, и остановилась у него.       Телевизор продолжает бормотать мультфильм вполголоса, но зрителей у него больше нет. Оба спят.       Стоя с легким покалываем по всему телу, я смотрю на них — на Чонгука и Юлли. Он полусидит, съехав на быльце дивана; она свернулась рядом, щекой уткнувшись в его бок.       Ох чёрт…       Дребезжащий выдох проходит дрожью по всему телу. Я подбираю съехавший на пол плед и присаживаюсь на край журнального столика — близко, прямо напротив них.       По раскрытым губам понятно, Чонгук спит глубоко. Голова откинута, плечи опущены. Одна рука лежит на подушке, другая — на Юлли, будто даже во сне он охраняет пространство вокруг неё. А малышка прижалась к нему доверчиво и спокойно — так, словно это самое правильное и безопасное место на свете.       Такие похожие. Такие близкие. Чонгук и наша кроха. Папа и его маленькая дочь — та, о которой он заботится тихо, без слов. Так, как умеет только он.       Моя рука тянется сама — медленно, почти неосознанно. Хочет коснуться не его. Не её. А их. Этой цельной картины из мужских пальцев на детской ладошке, в которой нет расстояния, ограничения, холода, в которой ничего не хочется менять.       Но в груди вдруг становится тяжелее, в голове наоборот странно свободно. Я замираю в миллиметре от цели.       А может именно в этом всё дело?       Моя рука дрогнула в воздухе. Я вся напряглась от той мысли, что прострелила в голове.       Вчера — близкий, сегодня — собранный… В первую очередь ведь со мной. Что если причина его перемены конкретно во мне? Что если его близость, его забота завязаны только на одной роли. Роли отца. А всё то тепло, которое я ловила вчера, было обращено не ко мне отдельно, а ко мне — как к матери его ребёнка.       Не больше. И не меньше.       От этого вывода становится одновременно легче и больнее. Легче — потому что наконец появляется хоть какое-то объяснение. Больнее — потому что этим объяснением становится граница.       Поэтому он провел эту черту? Не хочет, чтобы я её переступила?       Телевизор вполголоса бросает что-то про возвращение и прошлое, про боль и усвоенный урок — я не вслушиваюсь, но слова всё равно цепляют, где-то глубоко внутри совпадая с ощущением.       Я закусываю губу. В горле дерёт так сильно, что невозможно ни вдохнуть, ни сглотнуть. Глаза жжёт, ведь я всё еще смотрю на них. — Хах-ха-ха…       Тихая, почти немая усмешка срывается сама. Неожиданно. Я сжимаю переносицу до боли — только так удаётся выдохнуть. «Господи… Что со мной творится? Что за спектакль? Эти навязчивые мысли и трогательные мультики с их песнями на фоне так влияют на меня?»       Глупо и смешно. Особенно если учесть, что знала распределение ролей изначально.       Я провожу рукой по волосам, приглаживая их, поднимаю голову и дышу уже ровнее. «Надо наконец выпить чай, — решаю, кивая потолку и крепко стискивая пальцы. — Он поможет. Точно поможет…»       А после накидываю на них спящих плед, беру кружку — ту, что не факт, моя ли — и просто иду на кухню.