Amantes sunt Amentes или Влюбленные — безумны

Воспоминания

Чонгук

      В груди гудело тепло, в голове плавали осколки сна, не имеющего начала или конца. Тело было тяжёлым и ленивым, словно меня сунули под воду. А всё остальное, снаружи, — приглушённым и мягким.       Пальцы дёрнулись на краю постели непроизвольно, заслышав шелест ткани. За день она пропахлась деревянным полом и совсем немного солнцем, застуженным через распахнутые окна.       Матрас рядом едва заметно прогнулся. Я не пошевелился, только прислушался к дыханию рядом. Тёплое, протяжное, как размеренные волны в районе лопаток. Глубокие вдохи и плавные выдохи.       Я лениво приоткрыл глаз, тут же закрыл его, не увидел ничего нового. Да и что вообще хотел там увидеть? Всё, как всегда: книжный шкаф, скосившийся потолок, лунное пятно на деревянном полу.       Тиен неизменно тянуло сюда. Она любила это место за его спокойствие. А я… я любил, когда ей было хорошо.       Первое касание. Её пальцы скучающе прошлись по моей спине. Сначала дотронулись легко, почти случайно. Потом движения стали длиннее, плавнее. Она провела по коже, слегка царапая ногтями вдоль позвоночника, потом обратно к плечам, спустилась чуть в сторону по рёбрам.       Я опять словил её дыхание кожей, снова через футболку, кажется, еще горячее, чем пару вдохов назад.       Вдох-выдох, вдох-выдох, вдох-выдох, вдох… — Ну, Чонгууук, не засыпай….       …выдох. — Только полночь. Тебя же так долго не было.       Просьба, почти жалобная, но по тону капризная. Я уверен, Тиен сейчас надула губы. — Даже не думай, Ена, — пробормотал я сонно в подушку, — сегодня тебе меня не поднять.       Девушка хихикнула. Эти слова были ей как вызов. Всегда. Хоть бери и говори обратное, чтобы она сделала по твоему.       Её дыхания щекотнуло на затылке у основания шеи. А затем там же очутился и первый поцелуй. Мягкий, чуть влажный.       По коже приятно прокатилось удовольствие. Следующий поцелуй был уже ниже, на плече. Затем под левой лопаткой и на ребрах с коротким прикусом кожи. Она целовала спокойно, но с нажимом, будто ставила мокрые печати, утверждающие свой нрав.       Сон начал отступать.       Не на коже, уже под ней, глубоко, пробежал знакомый ток — медленный, но уверенный. Руки девушки стали смелее, скользнули ниже, к шортам, задержались там, где остатки ленивой дремоты окончательно рассыпались.       Я втянул воздух сквозь зубы. — Ну, Чон…       На следующем выдохе я уже знал, что проиграл. Нет. Я знал, что проиграю, еще тогда когда Тиен попросила меня не засыпать. Она всегда умела добиваться чего хочет.       Доля поражения еще присутствовала в моем дыхание, когда я перекатился, поймал хитрый взгляд девушки, мягко потянул её к себе за руку. — Ты почему такая неугомонная? — зашептал ей в самое ухо.       Тиен усмехнулась, в мгновение оказалась сверху, перебросив через меня ногу. — Тебе разве не нравится? — спросила игриво, пристроившись на мои бёдра, так, чтобы я сразу напрягся, сжав челюсть.       Потому что мне очень нравилось. Намного больше, чем могло вместить в себя это слово.       На секунду — только секунду — показалось, что Ена сегодня будет вести. Но я уже знал — это ненадолго.       Смотря в довольные зеленые глаза, я мягко обхватил девичьи коленки. Ладони медленно прошлись вверх, поглаживая нежную кожу внутренней стороны бёдер, большие пальцы очертили кромку нижнего белья, после чего я аккуратно подтянул Тиен по себе чуть выше. — Кажется, так лучше, — заметил я и она выдохнула с усмешкой, прикрывая глаза. — Определенно.       Её руки упёрлись мне в грудь, потом соскользнули к шее. Длинные волосы упали мне на лицо, когда Ена вслепую потянулась навстречу, находя мои губы.       Поцелуй изначально осторожный, даже бережный, уже после второго соприкосновения углубился. Заметно оживившись, я погладил её спину, задрал длинную футболку и сжал ягодицы, притягивая девушку еще плотнее к себе. Максимально. Так чтобы не осталось и намека на гуляющие сантименты. Её колени разъехались по постели, когда я качнул её взад-вперед, потирая об себя несколько раз подряд. Ена сдержанно застонала и укусила мне нижнюю губу.       Затем руки побрели глубже под футболку, дальше по телу — поясница, рёбра, голые лопатки, обнаженная грудь, пока не остановились у ключиц. Я коснулся их с трепетом, этим неадекватным чувством боготворения чужой части тела. Под пальцами проступила знакомая неровность, скрытая татуировкой. — Откуда этот шрам? — вдруг спросил я между поцелуями.       Тиен чуть дернулась, не от прикосновения — от вопроса. — Как и у всех, просто урок из прошлого, — короткий вдох-выдох, дрожь под моими ладонями. — Увиливаешь? — я еще раз провел пальцем вдоль шрама, осторожно, будто мог стереть его своей заботой. — Или просто не хочу портить момент, — прошипела она, прямо глядя в глаза, и закрыла мой рот поцелуем.       Разговор тут же отошёл в сторону, растворился в нас.       Я больше не направлял её тело. Тиен двигалась сама — заведенно, неосознанно, будто подчиняясь внутреннему ритму. Впивалась в кожу ногтями. Ёрзала на мне, то отрываясь, то приникая снова. Дыхание стало рваным, дребезжащим. Её пальцы беспомощно сжались на моей шее. — Почему всегда… почему так долго тянешь… — Тиен сглотнула, её голос обжег мои мокрые губы едва различимым упреком.       Я усмехнулся. Ждал этих слов с самого начала. Пальцы крепко сжались на её талии, и я перевернул нас, прижимая её к матрасу.       Ена не сопротивлялась — наоборот, обняла сразу, крепко сомкнула ноги на моих боках, будто боялась, что я отстранюсь. Я склонился над ней, провёл губами вдоль шеи, нащупал ямку между ключицами, поцеловал там, где кожа вибрировала от быстрого пульса.       Её спина выгнулась в моей ладони. Касания стали жадными. Движения смелыми. Дыхание совсем частым и тяжелым.       Мир резко сузился до горячей кожи и рваного воздуха между нами. До её пальцев в моих волосы. И моих — на её талии и бедрах. А затем всё это полоснулось полустоном сорвавшимся с девичьих губ. — Ох, чёрт… — выдохнула Тиен сильно шумно. — Нет, нет, нет… — и резко замерла, раскрывая широко глаза совсем не по той причине, которую я ожидал. — Я забыла… Господи, я опять забыла!       Следующее, что слышу, — её сбитые причитания. Следующее, что чувствую, — как она резко отталкивает меня, и тепло между нами обрывается потоком воздуха от этого виража.       Я даже не сразу понимаю, что произошло. Только что перед глазами была раскрасневшаяся она, а сейчас — косой потолок и круглое окно в нем. — Что… что ты забыла? — спрашиваю я это, всё ещё дезориентированно лежа на лопатках и пытаясь догнать происходящее.       Но реальность уже бежит куда-то вперёд. Бежит без меня. Бежит вместе с Тиен, которая скатывается кубарем с матраса, ударяется коленом о пол, шипит сквозь зубы и всё равно подрывается, в спешке прихрамывая к выходу. —Тиен! Стой…куда ты?       Кажется, я только сейчас впервые смотрю на ситуацию. Прихожу в себя, но сильно поздно, Ена уже скрывается в темноте. — Айщ, чтоб тебя!       Точно также сорвавшись на ноги, я срываю толстовку со стула, чисто на всякий случай, и иду на звук девичьих шагов, всё ещё чувствуя обжигающий след от контакта с ней.       Как же жестоко было прерывать процесс в такой момент…       Пытаясь в ходе движения справиться с дискомфортом в шортах, я немного отстаю. Но контраст делает свое дело, смена температуры помогает мне с этим вопросом, а восхождение по пожарной лестнице ставит в нем жирную точку.       Оказавшись на крыше дома, я удивляюсь совсем немного. Способность думать вернулась ещё пару комнат назад. Поэтому большая её часть сразу ушла не на удивление, а на старое доброе волнение, что эта панда убьется здесь в моё отсутствие. Тяга Ены к самоуничтожению никогда не дремлет.        Доски под ногами прохладные. Да и в целом разгоряченная кожа под ночной свежестью куда быстрее зябнет.              Тиен стоит у края крыши, обнимая себя руками. Босая, взъерошенная, как ребёнок, выскочивший на улицу сразу после сна. Как хаос, вдруг обрёвший материальную форму. — Ц-ц, задубнешь же, оденься.       Я почти готов столкнуть её с крыши за такую беспечность, но вместо этого подхожу и натягиваю на неё прихваченное худи. Моё «на всякий случай» ещё ни разу не подводило в случае с ней. — Помнишь, куда смотреть? — спрашивает Ена, естественно, игнорируя и мои слова и мои действия.       Я не вспоминаю сразу, куда смотреть, зато наконец догоняю, зачем мы сюда сорвались. «Точно. Звездопад.»       Тиен же говорила о нём неделями. Рисовала мне какие-то линии в воздухе, объясняла траектории, называла созвездия, определения, их значения. Она не умолкала обо всем этом и сама же благополучно всё забыла. Более тиеновский поступок сложно придумать.       Я поднимаю голову вслед за рукой девушки, смотрю в небо. — Там Кассиопея… похожа на такую «М». Чуть ниже — Персей. Видишь его?       Конечно, Ена прекрасно знает, что я не запомнил и половины сказанного, но она не особо придает значения подобным вещам. Сейчас просто еще раз чертит в небе нужный маршрут. — Это та кривая рогатка? — спрашиваю я и Тиен тут же бросает на меня взгляд. Один из тех, где за долю секунды умещаются упрёк, ирония и лёгкое разочарование. — Сам ты кривая рогатка, Чонгук.       Бурчит с подобающим тоном, закатывает глаза, но тут же забывает об этом всем, потому что восторг оказывается сильнее. — О! О! Вон там! Смотри! Быстрее, загадай желание, загадывай! — тараторит она. И тычет в небо пальцем, подпрыгивая на месте.       Я смотрю не на небо, а на неё. Лунный свет выхватывает её скулы, нос, восторженно распахнутые глаза, взволнованную улыбку, пока шепчет себе что-то под нос. Она выглядит… по-другому. Воздушной. Как будто это не звезды, а она сейчас исчезнет и я не успею сказать, что хочу. Но это же только ощущение. — Ты же знаешь, я не верю в это, — усмехаюсь ей, откидывая голову назад.       Взгляд, умещающий в себя много чего противоречивого — дубль два. Тиен смотрит им же, тихо фыркает и чуть пихает меня локтем в бок. — Нельзя быть сухарем даже в такой момент, — цокает она языком, но по-доброму через полуулыбку. — Ты же такой шанс потеряешь.       Небо было не особо интересным на фоне девушки, теперь мне даже голову лень к нему поднять. Внимание само магнитится к собеседнице, даже когда она не говорит. — Мне это не нужно, я сам прекрасно исполняю свои желания.       Теперь и девушка чуть поворачивается. Взгляд сразу хитрый, через прищур. — Как банально, — по классике острит она. — Может тогда и моё исполнишь? — чтобы следующее сказать сквозь флирт и по-девечьи задорно. Ох уж эта её контрастность.       Я уже знаю, что в любом случае скажу «нет». Просто потому что люблю, когда Ена надувается, но разве можно отказаться от предварительной игры? — И чего ты хочешь? — спрашиваю, снова скашивая к ней один только взгляд. — Ну… — Тиен тянет задумчиво, будто перебирая варианты. — Желаний у меня много. Надо выбрать самое кровожадное.       Я ухмыляюсь, наблюдая за тем, как она прикусывает губу, продолжая следить за небом. — Хочу… хочу чтобы каждый раз, когда ты смотришь на звёзды… вспоминал обо мне.       Сказано было легко. Почти смеясь. И так что я тут же растерял напущенный спокойный вид и фыркнул сам. — Как банально, Ена, — возвращаю ей её же слова. — И очень кровожадно, ты права, я точно такое не вынесу… — но меня хватает лишь на пару секунд серьёзности. Дальше я захожусь смехом. Более детского желания даже ребёнок не придумал бы.        Тиен смеется вместе со мной, легко и искренне, рассыпаясь светом среди этой бесконечной ночи.       Когда наш смех стихает, мы еще продолжаем улыбаться, переглядываясь. Я немного устало, Ена с мимолетно дрогнувшими губами, не особо ясно от какой именно мелькнувшей эмоции. — Говорю же, сухарь…       Буркнула она театрально недовольно, но тут же ткнулась в меня боком, подстраиваясь под объятия. Еще одно моё «нравится» в ней, которого было сильно мало, чтобы описать это ощущения.       Поэтому неясно почему, я снова посмеиваюсь, остаточно, совсем уж тихо, и покрепче прижимаю Ену к себе, ощущая теперь её свет всем своим телом. Сеул, настоящее время

Тиен

      5:30       По официальным данным, на этот момент раннего утра я состою на 99% из эспрессо и на 1% — из стыда. И этот жалкий процент плющит сильнее любого кофеина.       Стыдно. Стыдно. Стыдно. И ещё раз — стыдно. Уже по второму кругу и не в квадрате, а в степени, у которой есть своя степень.       Я распласталась под одеялом, натянув его до самого подбородка, и уставилась в потолок. Чистый, белый — так кардинально не похожий на мои мысли. И, «как неожиданно», эти переглядки не помогают как не помогло ничего до этого.       Я перепробовала все. Тренировки до судорог. Работа до расплывшихся букв. Музыку до звона в ушах.       Ни-че-го.       Я всё равно возвращаюсь к одному и тому же — к звенящему напряжению под кожей, и к сердцу, которое бьётся слишком быстро, будто хочет вырваться и сбежать из груди.       Когда риск заработать сердечный приступ перебивает немалый список остальных, я все же сдаюсь. Откидываю одеяло, встаю на ноги, хрустнув коленом, и, выцепив рандомный книгу из рандомной коробки, на цыпочках крадусь из комнаты. «Тебе удобно говорить?»       Голос всплывает сразу, как только я выхожу в коридор. Тихий, знакомый, осторожный, вызывающий своей хрипотцой мурашки на коже даже спустя два дня. «Тая с Тэхеном пригласили вас и меня в небольшую вылазку в честь праздника… ты не против поехать…. вместе?»       Предательская половица на лестнице все же скрипнула и моё сердце екнуло от волнения, точно также как и тогда от этого непривычного «вместе». «Всего три дня и две ночи. Правда в Пусане.»       Ручка входной двери цепляет мой бок, пока я потерянно и наощупь ищу тапки в прихожей. Сорок два часа — срок этой потерянности. Сорок два часа, как я хочу переспросить каждое услышанное слова, лишь бы убедиться, что не ослышалась. «Пусан? Да, без проблем… конечно…»       Но тогда, вместо всего этого, я просто согласилась. Вслепую, без подробностей. Когда всё моё естество трубило мне «нет», взяла и трижды повторила это глупое «конечно». «Тогда… до встречи, Ена...»       Пауза. Я помню, как он дышал в трубку, не спеша обрывать звонок. Помню, как, произнося мое имя, понизил голос, будто боялся назвать его. Я помню абсолютно всё. И эта маниакальность вызывает вопросы.       Не вынося больше давления стен и темноты, я выскакиваю из дома в разных тапочках. Один, кажется, папин, второй неясно чей, но другой и поменьше, в общем, тоже точно не мой.       Перецепаясь и раз за разом оступаясь, я иду по траве вдоль забора, за угол дома, глубже в сад и к самому дальнему дереву. Как можно дальше от комнаты, в которой не сомкнула сегодня глаз.       Старая разросшаяся слива давно не плодоносит, но отлично скрывает от нежеланных глаз. А это то что сейчас нужно.       Сажусь между её корявыми корнями и подпираю ствол спиной. Шершавый, потресканный, он неприятно впивается своими чешуйками в лопатки и затылок.       Обложка книги хруснула при открытии. Страницы зашелестели под пальцами. Я коснулась корешка губами, как в детстве касалась края одеяла, и глубоко вдохнула.       Пахло залежанной бумагой и немного краской. Пахло привычкой, спасением, пристанищем.       Сколько себя помню — я читала. Сбегала со школы — и читала. Сбегала с работы — и читала. Ночами, в неудобных позах, с жжением в глазах и болью в спине, я все равно читала. Проживала тысячи чужих жизней, не в состоянии прожить одну свою, так как того действительно хочу.       Как всегда, буква за буквой, фраза за фразой, строка за строкой, и… «Кто ещё там будет?»       И вопрос Джихо, как эхо в голове, пока он смотрел на меня, докуривая сигарету. «Только Тая, Тэхён и дети. Просто… день рождения близнецов и Юлли пригласили…»       Конечно же я наврала. Не обо всем, но о главном. Прямо в глаза. Не дрогнув даже мускулом, хоть и выломав себе все пальцы за спиной. А что мне оставалось? Сказать правду, после всего что натворила?       Нет, я трусливо оттягивала этот момент до последнего, знала — Джихо должен быть в это время в командировке, и решила дорассказать суть чуть позже, потом как-то сообщить, что Чонгук к нам присоединился якобы уже в поездке. «Ясно… Ну, тогда надеюсь, вы с Юлли хорошо повеселитесь перед нашим отъездом.»       Напоследок сказал он, выбрасывая окурок и улыбаясь мне открыто, без доли сомнения.       Джихо верил мне. Он всегда верил. И от этого, конечно же, было по-особому гадостно. В который там уже раз? И в какой возведенной степени? Я сбилась со счета.       Страница переворачивается сама собой. Я даже не понимаю, что прочитала. Кажется, сегодня и «чужая жизнь» не поможет мне спастись от ломоты меж ребер. На какую луну повыть, чтобы избавится от этой безнадеги? — Фух….       Вытесняя распирающий легкие воздух обратно в свет, я валюсь на траву, и закрываю глаза. Книга сложилась на груди — слой за слоем, как не пробивной щит, как броня. Жаль только она не защищает от самой себя.       Сжирала ли меня совесть за эту ложь? Да. Естественно. На тот один невыносимый процент, что остался для эмоций. Жалела ли я, что так поступила? Нет. Ни капли. «Мы правда едем к морю? И Чонгук точно будет?»       С полутьмы тонких век на меня смотрит воспоминание с взбудораженной Юлли. Глаза дочери сияют от этой новости, она выпаливает за один подход больше слов, чем сказала мне за тот вечер. И после одного моего кивка в подтверждение, срывается с места, убегая складывать свой рюкзачок с вещами. За два дня до поездки…       Ну как я могла не согласиться, если знала, что она так обрадуется? Если видела, как она тянется к Чонгуку? И понимала, что нам скоро придется расстаться на неопределенный срок? Очень скоро.       Рядовой выдох вжимает меня сильнее в землю, трава колется через тонкую ткань шорт и футболки. Спина тут же начинает зябко подмерзать, но я не двигаюсь. Пусть холод. Пусть мокро от росы. Пусть земля под лопатками дышит тяжестью, тянет вглубь, и зарывает меня. Я только за. Лишь бы спрятаться.       Солнечный свет пробивается сквозь листву, щекочет ресницы, показывает причудливые витражи теней. Шершавый уголок книги задевает ключицу. Мне щекотно, немного больно, но чуть легче. Хочется побольше этих ощущений: простых, грубых, настоящих. Хочется хоть чего-то, что не лжёт.       Я вдыхаю — глубоко, до самых рёбер. В грудной клетке распирает, сердце всё ещё бьётся неравномерно. Кажется, если прислушаюсь — услышу, как тревога скребётся изнутри ногтями.       Влажная прядь прилизалась ко лбу. Я медленно моргаю, когда слышу над головой одинокое пение птицы и чувствую, как ресницы цепляются за кожу. Рядом с ухом стрекочет кузнечик. Я поворачиваю голову вбок — размазано, как в замедленной съёмке — и чувствую, как травинки оставляют на щеке липкие следы.       Снова взгляд в небо. Оно кажется бесконечно высоким. Голубым, выцветшим. Почти белым. «Вот бы утонуть, — думаю я.»       Просто исчезнуть в этом белизне, растворится там как пар, как кофе расщепляется в крови, как вина размывается в голосе.       Я ощущаю своё тело странно отчуждённо, как будто не своё. Оно здесь, на земле. Оно дышит, дрожит, принимает вес книги и легкость утреннего солнца. А я… я будто где-то рядом, наблюдаю со стороны.       Поэтому понимаю, спрятаться сегодня не получится, еще до того, как слышу приближающиеся шаги и ощущаю, как сбоку надвигается тень. Сначала по пальцам. Потом по книге. Затем оседает на лицо. — Так-так-так, что я вижу… коварная змея греется на солнышке.       Голос Джиён — приторно сладкий, с налётом ехидства и, как всегда, необъяснимой бодростью для шести утра.       Реагировать как-то лень. Я медленно поворачиваю голову и пару секунд просто смотрю на сестру, щурясь от яркого солнца за её спиной. Она стоит, сунув руки в карманы штанов, майка съехала набекрень, чёлка упала на глаза, но не помешала ей смотреть на меня с неприкрытым превосходством. — Как ты меня нашла здесь? — специально выделяю последнее слово, ведь не для этого выбирала самое дальнее, самое заросшее место сада. — Почуяла запах предательства и обмана. А как еще? — Джиён подходит ближе, шурша травой, и складывает руки на груди с таким видом, будто сейчас ведёт заседание трибунала.       Внутри опять что-то заскреблось, но я только хмыкнула. Еще один стыд? Нет, навряд ли, место и так переполнено.       После недавней сцены с Минхо, Джиён затаила обиду. Но стоит признать, позвонить ему, было моей лучшей «худшей» идеей. Вид её лица, когда парень приехал, стоил риска. Пусть сестра и прошипела мне в спину: «твоё счастье, что убивать незаконно», пусть и удалилась, высоко задрав подбородок, но едва сдерживала улыбку, когда муж её сюсюкал. — Ну извини… в итоге же все довольны, — я вздохнула, приподнялась на локти. Ткань кофты прилипла к спине, затылок ещё чувствовал свежесть травы.       Коротко. Честно. И без особого раскаяния — Джиён это знает. Поэтому молчит. Только дёргает ногой, будто стряхивает раздражение, и демонстративно отворачивается к дому. — Так ты рассказала Минхо? — осторожно спрашиваю я.       Пауза. — Пока только в мыслях, — быстро отвечает она. — А ты Джихо? — Также.       Этот ответ будто снимает с неё часть напряжения. Она смотрит на меня внимательнее — губы поджаты, взгляд мягче. Может, дело в моей потрёпанной физиономии. А может, в её беременной сентиментальности. — Тогда предлагаю устроить траур по остаткам нашей честности, — решает она и садится рядом, подтягивая штанины. — Я уже в нём. Смотри, даже оделась соответственно, — показываю вытянутые ноги, горько усмехаясь.       Самоирония — моё всё. Хлипкий, но все же фундамент, который удерживает меня от визита в психбольницу.       Джиён прищуривается, окидывая меня взглядом с теми же выводами. — Выглядит многообещающе, — говорит она, вытянув ноги и я замечаю такие же тапки. Один тапок папин, второй, похоже, Соён. Теперь, при свете дня, узнаю его. — Почти как в пьесе о сбежавшей жене писателя, которую мы ставили в школе, помнишь? — она, театрально взмахивая рукой. — Акт первый: бегство. Акт второй: стыд. Акт третий… — делает паузу, показательно выставляя третий палец. — Поездка к морю с бывшим, ребёнком и проклятой совестью в ручной клади. Кажется, всё называлось именно так.       Сказав это, Джиён откидывается на руки, и выжидающе смотрит на меня. У меня в животе от этого неприятно перекатывается, как перед первым падением на американских горках. — Тебя совесть мучает что ли? — удивляется она, будто правда не понимает. Актриса. — Ага, — я наклоняюсь вперёд и просто обнимаю колени. — Странно… — тянет Джиён. — Со стороны всё вообще выглядит удобно. Один даёт свободу, второй даёт эмоции… ты неплохо устроилась, сестренка.       Я поднимаю на неё усталый взгляд. Она улыбается тем самым кривым уголком губ — слишком знакомым. Я ведь знаю, Джиён не просто издевается. Она аккуратно давит туда, где больнее. Туда куда нужно надавить, чтобы ты немного заземлился.       И, более того, я не сопротивляюсь — мне нужно, чтобы она это сделала. — Ну спасибо, — бормочу в ответ. Слова звучат саркастично, но внутри что-то наконец перестаёт давить так сильно.       Джиён пожимает плечами. — Всегда пожалуйста. Я же твоя сестра. Моё святое право – наблюдать, как ты идёшь в стену, и комментировать процесс. — она срывает травинку и, покрутив её между пальцами, сует в рот. — Теперь буду с нетерпением ждать, когда тебе это вылезет боком и ты прибежишь ко мне в слезах и соплях.       В воздухе повисает тишина. Мы обмениваемся взглядами и обе понимаем больше, чем сказали вслух. Улыбка теперь появляется и на моих губах. Немного блеклая, но точно искренняя, идущая изнутри. Впервые за утро мне не хочется никуда сбегать. Я хочу остаться. Поболтать ещё чуть-чуть, как раньше. Без цели, без правил. Просто потому, что сестра оказалась рядом.       Пчела лениво пролетела над нашими головами. Листья зашептались. — Помнишь, как мы называли такое же место в Пусане? — вдруг спрашивает Джиён, уводя взгляд и закидывая голову к небу. — Пф, еще бы… «лагерь изгнанников», — отзываюсь я, делая также.       Образы прошлого потянулись сами, цепляясь друг за друга. Мы вспомнили, как мама не разрешала нам построить шалаш за гаражом, как мы спрятали его в таком же саду старого дома и как сами же себя в нем короновали. Я с листьями на голове и с травой вместо мантий, а Джиён в короне из фольги. Тогда сестра еще расплавила её, чтобы доказать, что это настоящее волшебное серебро, и испортила этим мамину любимую сковородку. Дальнейшие воспоминания были не особо радужными, но мы всё равно смеялись.       С такой болтовней время и правда как будто растворилось. Солнце успело сменить угол, приглушённый свет теперь пробивался сквозь кроны деревьев, затеплился на щеках, в траве рядом с рукой. А мама, как и когда-то давно, смогла обнаружить наше местоположения и не забыла выдать нагоняй, за то что мы молча пропали.       За завтраком нас уже ждал папа, щелкая свои излюбленные семечки. Юлли первой смела свою порцию и исчезла в саду босиком, не забыв перед этим пнуть тапочки в прихожей. А Буч выпросил у мамы двойную порцию лакомства и тоже поспешил по двор. Детский смех, восторженный лай пса — идиллия. Жаль только, что по всем законам жанра, идиллия не может длится вечно.       Последним, что я позволила себе увидеть, как папа с серьезностью получает наставления от Чонюль по уходу за Руди. Затем будильник на телефоне, пятый из пяти заранее заготовленных, пискнул противно и назойливо, давая понять, что тянуть больше некуда. Я уже опаздываю.       Природа этой закономерности останется для меня тайной, но я всегда и всё делаю в последний момент. Каждый раз обещаю себе, что соберусь заранее, что всё будет организовано, чётко, спокойно. Но вот я снова — посреди комнаты, окружённая ворохом вещей и на грани паники.       Чемодан открыт, но ничего не лежит как надо. Теперь всё делается косо, криво, впопыхах: я отрываю одежду от вешалок, запихиваю в пустые отсеки, высыпаю обратно. Сначала кладу кофту — потом вынимаю. Потом снова кладу. Зачем она мне вообще, если прогноз — двадцать шесть и солнце? Затем ставлю по третьему кругу заряженный телефон на зарядку. Ищу косметичку, которая лежит перед глазами. И раз за разом проверяю криво набросанный список вещей, чувствуя, что что-то точно забыла.       Одежда Юлли, моя сумка, документы, аптечка — всё смешалось. Всё летело из рук. Щётка упала, я поскользнулась на носке, чуть не убилась игрушечной костью Буча.       Между тем, погода испортилась окончательно, хотя я до последнего не верила прогнозу погоды. Сначала я просто не обратила внимания на перемену света в комнате, а потом, проходя мимо окна с очередной бесполезной сумкой в руках, заметила, что сад будто посерел. Тучи надежно затянули небо, как мокрая вата — тяжело и вязко. Ветер качнул ветки и они прошуршали, как предупреждение.       На этом пессимистически-удручающем фоне незаметно вернулась и моя тревожность. Сначала будто издалека — как тугой звон в ушах, но потом стремительно ближе, в горло, в грудную клетку. Когда я вдохнула глубже, там уже оказалось сильно тесно. Пальцы трусливо дрогнули. Я поймала себя на том, что жую что-то на нервной почве. Жертвой оказался уголок губы. Опять.       Застёгивая молнию на сумке, я поняла, что не чувствую ног. В животе возникло почти металическое ощущение тяжести. Я знала, это стыд за ложь и предвкушение встречи, как две не смешиваемые жидкости, клокотали внутри. То всплывало одно, то накрывало другое. В итоге приводя меня к выводу — я не готова.       В животе что-то дрогнуло, как будто я упала с небольшой высоты. Присела на край кровати. Не потому, что устала. А потому что дурацкие мысли, нелепые и сильно громкие, фонили в голове. «Не готова… не собрала… не сказала…»       Но приготовится, собраться или что-либо сказать уже не остается времени. До меня запоздало доходит — снаружи хлопнула дверь, потом ещё одна.       Они приехали… — …три килограмма маршмеллоу и две гитары, серьёзно, Тэхён? — голос Чонгука прорезал воздух, как нож. Моё сердце срывается в галоп. — Естественно, это же поход, всё должно быть по-настоящему! Вдруг нам не хватит еды или гитара сломается, тогда не будет костра и песен…       Слыша голос Тэхена еще ближе и еще громче, я подлетаю к окну. Два автодома уже припаркованы у главного входа. Один — яркий, в психоделических разводах и цветочных узорах, словно выехала из мультфильма про Скуби-Ду. Второй — строгая бело-серая махина с тонированными окнами. — Милый, это не поход, это кемпинг. Мы не идём в лес с рюкзаками, у нас будет машина и куча магазинов поблизости, на случай если что-то пойдет не так, — когда Тая соскакивая с водительского сидения прямо в руки мужа, у меня от сильной тахикардии уже подкашиваются коленки. — Нет-нет, ангелочек, «кемпинг» звучит формально, как корпоратив. А «поход» — это романтика, единение душ, маршмеллоу и песни у костра… И поверь мне, в конце отпуска ты сама почувствуешь разницу, так ведь, Чонгук?.. Чонгук?       А когда Тэхен оборачивается и не находит за собой Чонгука, моё сердце не просто шалит, оно с треском впечатывается в грудь и, пробив её, срывается в бега. «Где он?»       Взгляд успевает только метнуться по двору, забитому детьми и лаем Буча, кем угодно, но не Чонгуком. «Он пошел позвать нас с Юлли, — догадываюсь быстро.»       А я… я не могу встретиться с ним прямо сейчас. Не в таком состоянии.       На негнущихся ногах я трусливо пячусь от окна. В груди подскакивает тревога, холодный комок давит горло. Пальцы дрожат, когда я придумываю себе цель — выйти через задний выход, и успокоиться, пока дойду до машин.       Выскакиваю из комнаты я всё еще с деревянностью в мышцах, в коридоре зачем-то подбираю мячик Буча и упаковку чего-то неясного, потом что-то еще. Зачем? Кто его знает. Может это поможет замедлить время и выиграть секунды? «Сейчас, еще чуть-чуть, еще немного времени…»       Спускаюсь на цыпочках по лестнице, сразу сворачиваю мимо кухни к кладовым, и выбегаю на задний двор. Солнце режет глаза, запах мокрой травы сбивает с толку, но я ускоряюсь, почти бегу через сад, спешу вдоль дома, постоянно оглядываясь, проверяю, исключаю преследование, сворачиваю за угол и… — Ох…       И прямиком влетаю в распахнутые руки Чонгука.       Не в машине. Не в центре двора. Не около моей комнаты, как я боялась. А прямо перед моим носом. Стоит, придерживая меня за локоть, и выглядит почти так же растерянно, как чувствую себя я. — Ена? Привет, — говорит парень мягко, немного сипло, с ещё не ушедшим удивлением. — Кхем… привет, — скребётся по горлу собственный голос. Напряжённый, неестественный, такой, что хочется зажмуриться. — А я… я тут… салфетки из сада забирала.       Салфетки? Что за чушь? Перепугавшись того, что ляпнула, я сразу смотрю себе в руки. А в них действительно — салфетки. Видимо, мозг в кои-то веки решил подсуетиться. — Хм, я так и подумал, — смешинка чувствуется в голосе Чонгука, еще более явно она мелькает в его глазах, которые до этого момента не отрывались от меня и не моргали.       Мгновение — и его пальцы крепче сжимаются на моих локтях. Ещё миг — и на лице щёлкает переключатель: привычная спокойная маска. Чонгук отступает на шаг, осматривается, будто проверяет, всё ли на месте. Настороженность в его движениях едва заметна, но я ощущаю её физически, всем телом. — А ты почему здесь? — спрашиваю, вдруг до конца понимая, насколько странно его появление именно в этом месте. Я же специально шла обходным путём, чтобы избежать встречи. — Ну, хотел переодеться после съёмки, и потом зайти за вами, — отвечает он, наклоняясь, чтобы поднять чёрный пакет с земли. — Съёмки? Сейчас же девять утра…       Истерический смешок на выдохе — верх моей одеревенелой реакции. Чонгук тоже усмехается, чуть криво, как будто заранее знал, что я так отреагирую. — Да… просто не смог попасть домой… не было времени… — осторожно, размыто, избегающе…. вот собственно и всё, что он смог мне сказать.       У меня, конечно же, еще куча вопросов по этому поводу, уйма саркастических шуток, но я ничего из этого не озвучиваю. Не могу отодрать внимание от руки парня, что вдруг поправила покосившуюся шапку, а после и вовсе сняла её. Взъерошенные пальцами волосы и я наконец моргаю. Они другие. Короче, чем были, теперь прикрывающие слегка брови и шею, зато полностью открывающие уши. Вроде ничего кардинального, но выглядит… почти дерзко. Почти по-хулигански. И мне это нравится.       Внутренний стыд приобретает новые оттенки непозволительности, и я спешу отвести взгляд. — И ты решил переодеться здесь? На улице? — чтобы сбить с себя всё это, я выпаливаю вопрос слишком быстро. Он звучит чуть колко, и больше похож на упрёк.       Чонгун вроде этого не замечает. Слегка жмет плечами. Спокойно, даже немного лениво. — Предлагаешь переодеться в фургоне, где прыгает куча детей? — Предлагаю зайти и цивилизованно переодеться в ванной, — отзываюсь с полувздохом, приподняв бровь. Голос всё ещё дрожит и звучит резковато, как будто мне вдруг понадобилось стать правильной и дотошной. Ужас.       Вот этого он уже не может оставить без внимания. Переводит взгляд на меня. Смотрит пристально, изучая. А потом уголок губ едва заметно дёргается в усмешке — как отблеск того, каким он был тогда, семь дней подряд. Но глаза… глаза остаются серьёзными. Тихими. Настороженными. Как отражение последних неопределённых дней между нами. — Сомневаюсь, что твои родители оценят такой жест, — отвечает Чонгук почти шутливо, но с уклончивостью.       Потом бросает взгляд через плечо, к входу в дом, в который он может с легкостью войти, но что-то явно держит его снаружи.       Я должна бы подумать об этом, но на крыльце мелькает кто-то и вспоминается недавняя сцена там: папа, стоящий в дверях, категорично смотрящий на Джихо, когда мама предложила ему остаться на ночь. «Ты — парень моей дочери, не муж, так что езжай домой, — сказал тогда он.»       А потом мама целый час бурчала, отчитывая всех — и папу, и меня, и Джиён по старой памяти. — Да уж… это не лучшая идея, — бормочу почти иронично.       Я рассеиваю воспоминание частым морганием, возвращаюсь взгляд, а там его уже ждут взгляд Чонгука. — Ну… в таком случае я оставлю тебя наедине с твоим пакетом.       Коронная улыбка-защита и я отступаю на шаг. Неуклюже. Чувствуя, как пульс отдается в висках. Хочется ещё что-то сказать, спросить, остаться. Но я разворачиваюсь, почти спасаюсь этим движением. — Ена, — вдруг окликает Чонгук, когда я уже подхожу к другому углу дома. — Что? — оборачиваюсь на ходу. — Забыл сказать. Сегодня тебе придётся вести машину.       Говорит Чон и я стопорюсь, как вкопанная. — Чт-что? Почему? — перед глазами парень, но вижу я только громадину, которой ужаснулась еще в своей комнате. — Потому что я буду вести байк, — говорит спокойно парень и я, как немая рыбка, выпучиваю глаза, бесполезно открываю, закрываю рот.       Что?? Байк? Не может быть.       Взгляд тут же срывается во двор, и там, у забора, действительно стоит байк.       Бляха…       Я всё еще глупо молчу. Потому что, а что тут можно сказать? Потому что этот день только начался, а уже попахивает апокалипсисом.