Amantes sunt Amentes или Влюбленные — безумны

***

      Мелкие холодные лапки касаются моего пальца, я резко отдёргиваю руку. — Фу… нет. Нет-нет-нет, — и машинально вытираю ладонь о траву, стараясь не смотреть на источник своего ужаса. — Тётя, — Юлли тянет меня за рукав, словно ничего страшного только что не произошло, — а ты любишь места, где много людей? — Люблю, — бурчу я. — Если там нет лысых хвостатых монстров.       Руди предпринимает новую попытку забраться ко мне на колени. Я отодвигаюсь быстрее, чем успеваю подумать, и он уносится дальше в сад. — А если кто-то не любит шум… Где он гуляет?       Не успеваю насладиться свободой. Упорство в детском голосе и зацикленность на теме настораживают. — Почему спрашиваешь, курочка? — спрашиваю я спокойно, потому что уже имею соображения, о ком идет речь. — Просто.       Конечно. Самое опасное слово на свете. Моя догадка подтверждена.        Я подсаживаюсь ближе, улыбаюсь ей в макушку. — Думаю, они ищут места, где побольше воздуха и поменьше людей, — объясняю завуалированно, открывая часть знаний на которую имею право разглашения.  — Ты знаешь такие места? — как всегда, интерес в голосе, но холодное безразличие снаружи. Обожаю эту мелкую недотрогу .  — Хм… ну да, есть парочка… парки или набережные, например… — едва говорю, как получаю ответную реакцию. — Но там же много людей! — реакцию непонимания и возмущения. — Смотря когда гулять, — пожимаю плечами. — Можно рано утром, когда все ещё спят. Или вечером, когда уже тихо… — делаю паузу, будто вспоминаю, сама же торгуюсь с совестью за правду. — Твоя мама часто так гуляла. Ещё до того, как ты родилась.       Даю лишь мизерный намек, но Юлли уже поворачивается ко мне, явно понимая что-то своё. — Это хорошо, что ты такая любопытная, — поправляю заколку у неё на волосах. — У тебя правильные вопросы, моя вкусная курочка…       Хочу таким способом поддержать Юлли в её «я сама». Она, наверное чувствует это, поэтому смотрит на меня чуть дольше обычного, потом едва заметно улыбается. Довольная собой, улыбаюсь в ответ, но на этом моя улыбка заканчивается. Возвращается ужас вместе с мелкой живностью, что снова несется ко мне, виляя своим длинным лысым хвостом. 

***

Тиен

      Летняя зачистка. Как-то так мама назвала свою «безобидную» затею перепотрошить дом до самых внутренностей. Пройтись по всем полкам, антресолям и шкафам, в которых за годы жизни и переездов осели ненужные вещи. Загнать папу под раковину, чтобы наконец сменил трубы. Может даже вскрыть пол — проверить, как там поживает проводка в бетоне. Ну так, чисто на всякий случай, чтобы убедиться, что даже там ничего не происходит без её, материнского, ведома.       К счастью, во всем этом бедлане мне досталась роль инспектора коробок. Второстепенная. Тихая. Отчужденная. Самая подходящая под нынешнее настроение. Пусть на фоне без остановки ведутся беседы. Пусть себе шумят, я лучше посортирую школьные тетради с выцветшими подписями и пыльные книги. Забьюсь в самый дальний угол гостиной, обложусь грудой вещей и буду разбрасывать их по стопкам: «оставить», «отдать», «а это вообще что такое?».        Куча за кучей. Коробка за коробкой. Подпись за подписью. Долго, монотонно — зато предсказуемо. И в самом безопасном месте на планете. Месте, пропитанном ароматом жареного риса, тёплой ностальгией и лёгким шлейфом хаоса. — Э, нет, нет, даже не думай…       Ну или не таким уж лёгким. Я оглядываюсь через плечо, слыша источник хаоса издалека.       В родительском доме всегда так. Не «громко», а звучно, в хорошем смысле. Это не раздражает. Это фон. Надёжный. Как старая плёнка с домашними записями. — …я только вытурила вас из дому, даже не мылься снова обосновываться здесь, — мамин голос, как всегда, колкий, с оттенком строгости, но послевкусием «я просто переживаю».       Я невольно улыбаюсь. На фоне моей бурной жизни это выглядит почти теплой скукой. — Ну ма-а-м, я ж ненадолго… — тянет Джиён с притворной обидой. Хоть десять ей лет, хоть тридцать, хитрит одинаково. — Никаких «ну мам»! — мама хлопает дверцей шкафа, кажется, чуть громче, чем нужно. — Ладно, Тиен только приехала, а ты торчишь здесь уже пятый день… Ишь, чё удумала. Сбегать после малейшего скандала с мужем… — что-то звонко звякает, что-то скользит по столешнице. — То мороженое ей не такое, то кимчи. Наградил же бог бедного парня такой занозой. За какие грехи ему только такое наказание? — а мама всё причитает и причитает об одном и том же. — Пф, чем же тогда папа так не угодил твоему богу? — естественно, Джиён в ответ язвит, полушепотом, зато метко. — Ах ты, засранка! — за что получает незамедлительный шлепок и сдавленно айкает. Мама явно попадает в цель кухонным полотенцем. — Поязви мне ещё! Твоему отцу несказанно повезло! — Ага, думай так дальше…       Джиён выскакивает из кухни, мелькает в проходе, обиженно трет плечо, но явно ни о чем не сожалеет. — Чихо! У тебя есть какие-то жалобы?! — кричит мама через всю квартиру, на секунду показываясь следом за сестрой и тут же уходя обратно. — Нет, милая! — откликается папа из кладовки, невозмутимый, с едва уловимой усмешкой. — Может, тебя что-то не устраивает в нашей жизни?! — продолжает она, громко звеня посудой. — Я всем доволен, — снова отзывается эхом и всё с той же теплотой. — Вот и славно! — резко, победно и совсем не славно. — Как видишь, ваш отец всем доволен. Так что уйми свой гонор, дорогуша, и перестань мучить парня! Пошли, Буч, тебе пора кушать.       К всеобщей удаче, мама тут же отвлекается на своего любимчика. Тот радостно лает и уже звонок цокотит когтями по полу, хотя по взлохмаченной от сна шерсти, легко понять — он вообще не ожидал, что о нем вспомнят в подобной обстановке.       Я позволяю себе раствориться в этом шуме. Максимум, стараюсь быть тише, чтобы случайно не втянули. Сегодня у меня нет сил спорить, отшучиваться, или подкалывать сестру. Хочется просто спрятаться, забаррикадироваться коробками, чтобы никто не дёргал. Пусть это желание и не такое острое, как было утром.              Копаться в старых вещах оказалось на удивление терапевтично. Чуть проще притворяться, что у тебя есть задача поважнее, чем думать.       Я ведь приехала сюда именно за этим. Под предлогом помощи, на самом деле тоже, как и сестра, сбежала из дома.       От Чонгука. От себя. От этих странных трёх дней, в которых мы были просто родителями — без обсуждений и без выводов, но круглосуточно.       С его постоянным присутствием… заботой… аккуратностью… молчаливостью… и прощальным поцелуем в макушку дочери, пока та спала…       Всё по кругу. Всё бесполезно. Всё, как пыль под этим вот диваном: вроде и не видно, но всё равно чем-то мешает. — Ну нет, ну паразитка… Он к тебе и так, и сяк, а тебе всё не то! Только посмотрите на эту важную персону….       Словесное добивание от мамы продолжается даже когда она кормит пса. Поэтому я не удивляюсь, видя Джиён, что почти бегом влетает из прихожей в зал, с опаской поглядывая через плечо. И также следом видя папу, что, судя по всему, эвакуировался сюда из кладовой, потому что корм Буча теперь хранится там.       Он не говорит ни слова — просто кивает Джиен с ласковой подбадривающей улыбкой и, не задерживаясь, опускается рядом с Юлли. Смех дочери мгновенно разрезает воздух. Папа подхватывает её и подбрасывает вверх, а она хохочет так несдержанно, будто в характеристиках не имеет краткого описания: отстраненная, презирающая любое вторжение в личное пространство.       Я умиляюсь — не могу иначе. Ведь стоит моей малышке ткнуть куда-то пальцем, и папа тут же выполняет любую её прихоть. Не дедушка, а раб любви, что еще тут скажешь.       Так проходит час, аналогично течёт и следующий. Не особо заметно, но вязко. Я складываю сумку: одну, вторую. Упаковываю старую пижаму Юлли. Кролика с оторванным ухом. Пакеты. Мелочи.       И всё кажется обычным, домашним, спокойным. Совсем не тревожным. Пока из кухни вдруг не доносится: — О, Господи… Да ты посмотри, кто пришёл!       В этом «О, Господи» слишком много радости. Еще и Буч начинает восторженно лаять. Пакет замирает у меня в руках. Я сразу понимаю, кто это. «Мы же не договаривались, что он приедет.»       Я откладываю вещи — даже не замечая куда — и медленно иду в коридор. Всё внутри будто притихло. Ни одного различимого чувства. Только ровный гул.       На кухне оказывается оживлённо. Мама суетится вокруг Джихо, что-то активно рассказывает, помешивая рагу на плите. А он слегка улыбается, вежливый, как всегда, когда говорил с ней.       Джихо стоит боком ко мне, у стола, и как-то по-детски вжимает плечи, будто чувствует себя не в своей тарелке.       Светлая футболка — чуть мятая. Тёмные джинсы. Волосы на затылке плохо уложены, словно плохо спал. Пальцы левой руки непроизвольно трут костяшки правой — верный признак, что он напряжен.       Он увидел меня на пороге. Наши взгляды встретились. В груди что-то сжалось — не резко, не больно. Просто словно там на секунду провалился пол.              На его лице вспыхнула улыбка — тёплая, настоящая. Плечи чуть расслабились. Но почти сразу снова напряглись, будто он что-то вспомнил. Глаза стали грустными. Не демонстративно — просто устало.       Его «здесь», его «сейчас», вдруг ощутилось не так легко и просто, как обычно. И не удивительно. После нашей ссоры разве могло быть иначе? Это ведь первый раз, когда встречаемся лично. Не обмениваемся шаблонными сообщениями, не созваниваемся в конце дня, а находимся лицом к лицу. — Может, чаю, зятёк? — бодро спросила мама, хлопнув дверцей шкафа.       Я вздрогнула почти незаметно. Как будто в ушах что-то хрустнуло. Слишком много всего было за этим маминым прозвищем. Джихо тоже чуть дёрнулся плечом, но быстро улыбнулся. — Не откажусь, спасибо за предложение.       Он машинально провёл пальцем по краю стола — ещё один жест, который раньше почему-то успокаивал меня, а сейчас лишь усилил неловкость. — Мам, — вклинилась я мягко, — мне нужно кое-что показать Джихо по работе. Я его украду?       Мама повернулась ко мне с бровями, поднятыми в духе: «а как же, работа». Но, к счастью, не сказала этого. — Конечно, идите, — сказала только это и махнула рукой.       Я просто развернулась и пошла в сторону своей комнаты, не оборачиваясь — надеясь, что Джихо пойдёт за мной.       Почти сразу — шаги. Неуверенные, но нагоняющие.       От волнения, от стыда, от ощущения, что всё это вдруг сильно реально, поколачивает. И уже нельзя делать вид, что ничего не было.       Так мы прошли мимо гостиной, по скрипучей лестнице на второй этаж, в мою комнату.       Я вошла туда первой, он — следом, аккуратно прикрыв дверь до щелчка.       На секунду повисла тишина. Для приветствия было уже поздно. Чтобы хоть как-то разбить неловкость и оправдать сказанные на кухне слова, я подошла к столу, схватила одну из последних папок. — Вот… — протянула ему. — Я сделала отчеты за последний квартал. Посмотришь, когда будет время?       Джихо взял её аккуратно, почти бережно. — Конечно, — а затем кивнул, и тут же отложил папку на край стола, сцепив ладони в замок.       Пауза. — Юлли уже выздоровела? — тихо спросил он. — Да. Всё хорошо, — так же ответила я.       Ненужный вопрос. Ненужный ответ. Но, наверное, каждый из нас сейчас хватался бы за что угодно, лишь бы не начинать главное. — Отлично, — говорит Джихо и тишина после становится ещё плотнее.       Я прижимаюсь плечом к стене, скрестив руки. Наверное, это всё остатки напряжения после последних дней. После усталости. После нашей ссоры. Иногда нужно время, чтобы всё вернулось на свои места. Нужно было всё прояснить. Извиниться по сотому кругу. А может… сделать вид, будто ничего не случилось. Будто можно просто забыть всё — и жить дальше. — Тиен… — окликает парень и я поднимаю к нему взгляд. — Я хотел поговорить…       И конечно же нет. Джихо никогда не оставил бы тему открытой. Он подходит ближе, оставляя между нами полшага. — Наша сора… Та ночь… Мне очень жаль, что всё так вышло, — прошептал он. — Если бы я мог стереть тот день, я бы стёр.       Я крепко сжала руки в кулаки, спрятав их за спиной. Знала — это правда. Он говорит искренне. — Джихо… в том, что произошло, нет твоей вины. Это я… — Нет. Дослушай, — он прерывает меня. Вздыхает, отводит и возвращает взгляд, после заминки едва касается моих плеч. — Я хочу чтобы ты знала, ты имеешь право сомневаться. Рядом со мной ты имеешь право на всё, Тиен…. — бегающий по мне взгляд, сбитое дыхание, попытки подобрать слова, выдох. — Просто помни, для меня нет никого важнее тебя.       Он замолчал. Поднял руку, потянув её к моему лицу, но в последний миг остановился, не решаясь. — Скажи, что между нами всё нормально…       Слова, как просьба. Как мольба. Как единственное возможное желание. Я кусаю губу, когда в горле поднимается плотный ком. Родной, близкий мне человек. Тот, кто никогда бы не причинил мне боль намеренно. Но всё же причинил — по незнанию. По растерянности. Потому что я не была с ним честна до обычно. — Всё нормально, — говорю я тихо и мне очень хочется в это верить.       В этот раз он выдохнул, заметно, почти облегчённо, и всё же коснулся моей щеки, мягко проводя по ней пальцем. — Я рад.       А потом обнял. Бережно. Осторожно. Так, будто боялся сломать что-то хрупкое. Но при этом, как всегда, открыто. Все слова, все действия, все намеренья и мотивы. Абсолютно всё открыто и видно как на ладони.       Я прикрыла глаза, уткнулась в его плечо. Запах мяты, свежий. Чуть холодит, но успокаивает. Пусть и на фоне внутренней пустоты. «Я просто эмоционально выжата. Просто, не всё ещё улеглось.»       Он чуть отстранился, я инстинктивно сжала пальцы в его футболке, будто так можно было удержать равновесие. — Наше поездка через пять дня… — мягко напомнил он. — Ничего не поменялось? — Нет, всё как планировали, — сказала я первее, чем вообще поняла суть вопроса. Потому что, о чем там думать? С чего чему-то меняться?       Джихо вдохнул, дернув краем рта в подобии улыбки. Глянул мне в глаза — с какой-то неловкой решимостью. С какой-то едва уловимой надеждой, прорывающейся сквозь страх. Уже собирался сказать или сделать что-то ещё, когда за дверью раздались быстрые шаги и лёгкий стук.       Мы оба резко отпрянули. Сделали пару шагов друг от друга, как раз в тот миг, когда в комнату влетел Буч, а за ним зашла и мама — воодушевленная, взъерошенная. — Я накрыла на стол! Джихо, ты же останешься на ужин.       Сказано это было не как вопрос, а как уже принятое решение. Тон мамы, по обычаю, не предполагал возражений.       Джихо на долю секунды растерялся, будто не ожидал, что ему придётся озвучить своё желание. Перевёл взгляд на меня. Не спрашивал вслух, но я увидела в его глазах ту самую робкий вопрос: «Можно?». Он не умел притворяться. Всегда были легко читаем, как открытая книга. — Да. Конечно, оставайся, — кивнула я, сдержанно улыбнувшись, чуть устало, но искренне. — Тогда заберу телефон из машины и вернусь, — сказал он и сразу направился к выходу.       Довольная исходом, мама поплелась за них хвостиком, опять что-то рассказывая. В комнате осталась лишь я, почему-то Буч, который обычно не отлипал от Джихо, и запах свежей мяты с примесью чего-то неуловимого, что заполнило комнату целиком.       Еще какое-то время я стою у окна, сжимая похолодевшие пальцы в кулаки. Остаток вечера проходит в размытой череде: собранный мамой ужин, шумная трапеза, обязательный чай с десертами, прощание с Джихо у машины, привычный разговор с Юлли перед сном… и всё с этим же неясным осадком.       Это «что-то неуловимое» так измотало меня морально, что в какой-то момент вечера мне захотелось остановиться на полушаге, свалиться прям посреди комнаты и людей и просто полежать. Мне точно нужен был отдых, отпуск, перезапуск где-то в тропических лесах, на выжженных солнцем песках. Но кого это волнует? В большинстве случаев, взрослая жизнь не терпит уязленности, не прощает слабости, карает за сомнения. Особенно если под боком имеется парочка повернутых на чистоте людей. — …нет, ты просто ничего не умеешь выкидывать! — слышатся с первого этажа причитания Джиён. — Я умею не выкидывать нужное! — парирует мама. — Вон, твоя старая пижама пригодилась, Юлли в ней теперь ходит…       Здесь всё было стабильно, без изменений. Надеюсь, к полуночи они хотя бы успокоятся. Вариантов дальнейших действий у меня почти не было. По сути, имелся только один — собрать себя по атомам и завершить этот прекраснейший уборочный день. Сама ведь приехала сюда, правильно?       Я уже убрала всё, что должна была, даже немного поскребла мелкие вещи из коридора, которые мама оставляла на завтра. Какое-то время еще трачу на протирание опустевших полок на втором этаже, сгребаю завалявшиеся остатки из комнаты сестер в плетенную корзину, беру скотч и спускаюсь вниз, к своим верным соратникам-стопкам: «оставить», «отдать», «а это вообще что такое?», чтобы просто их доупаковывать.       На первом этаже оказывается на удивление мирно. Эта перебрасывающаяся «приятностями» парочка наконец разошлась по разным углам дома. Мама заканчивала со сковородками на кухне. Джиён, перевыполнив свой план еще перед ужином, сидела в углу дивана гостевой комнаты и всё вертела телефон в руках, кусая ногти. Боится позвонить Минхо — быстро поняла я. Не верю, что говорю такое, но мама права. Из-за накрученных мыслей сестра засиделась здесь и с этим что-то нужно делать этим.       Но не сейчас. Сейчас лучше её не трогать. Пусть подумает, разберется в том, что чувствует.       Зал почти пуст. Коробок в нем считай не осталось. Папа всё разнес по кладовым и в недавно отстроенный гараж. Но изначально, утром, их было так много…       Днем я особо не думала об этом, выполняла всё механически, но сейчас, под покровом ночи, неожиданно вскрывались спрятанные чувства.       Изначально многие вещи казались совершенно не нужными. Просто груды всякого неприметного мусора, пока не взглянешь на них после стольких лет… пока не приходит пора прощаться с чем-то оттуда.       Потертые ключи от кукольного домика. Вырезка рецепта карамели, того самого, после которого вся кухня ещё неделю липла от сиропа. Помятая салфетка с красным отпечатком губ, что оставила Соён в свой выпускной. Розовый сколотый брелоки в виде коровы, который я подарила Джиён, как извинение за разбитую в драке губу.       Всё это — вроде бы хлам. Но каждый предмет что-то оживлял внутри. Каждая вещь, как осколок памяти.       Заклеив две последние коробки скотчем и сделав надписи, я отодвигаю их в сторону. Беру последнюю сумку, пыльную, с пометкой «не выбрасывать», что оставил здесь папа после ревизии маленькой пристройки во дворе, и пытаюсь закрыть замок. Он выламывается, прищемляет мне палец и я совершенно не удивляюсь своей удаче.       Вместо того чтобы страдать от несправедливости, я только смиренно вдыхаю и, пока тру ладонь, без особого интереса заглядываю внутрь. Кажется, вся сумка состоит из одних старых журналов и газет. Я быстро перебираю их пальцами, встречая еще парочку порванных книг, а в них несколько школьных рисунков, один из которых изображает человечка с кривыми ногами, что-то вроде дома и неуклюжее «папе от Тиен» в углу листа.       На этом моменте уже что-то странное формируется в горле. Я тепло улыбаюсь и аккуратно возвращаюсь рисунок на место. Между пожелтевшими страницами технической книги по электрике.              Последнее, на что натыкается взгляд, какой-то альбом. Он вроде бы не мой, но обложка до боли знакомая. Мы когда-то вместе с Джиён клеили эти обои в детской, еще в Пусане. Там у нас была общая комната.       Пролистываю страницы бездумно, пока не цепляюсь за одну фотографию. Сердце как будто делает короткий сбой. Как она здесь оказалась?       Праздник. День рождения близнецов, почти ровно пять лет назад. Много людей. Тэхен держит на руках Таю, Чимин натягивает на себя картонную корону, а я стою с пунцовыми щеками рядом с Чонгуком...       Для остальных мы — просто знакомые, может друзья, на деле — неясно кто, люди с совместным прошлым и неопределенный будущем.       На фото Чонгук улыбается, этой его улыбкой в полглаза. Тогда она ещё не делала больно. Я не хочу, но вспоминаю его ладонь, что коснулась моей за спиной, вспоминаю, как пальцы переплелись в замок с моими. И буквально чувствую, как побежали тогда от этого мурашки.       Он выглядит счастливым, искренним, влюбленным… Тогда я верила, что это возможно. Потому что всё, что было между нами в тот короткий период совместной жизни, казалось настоящим.       Но если это так, почему он меня бросил? Почему не вернулся? Почему появился через пять лет? Почему сделал татуировку на пальце? И что было бы, не закончив мы тогда отношения? Были бы мы до сих пор вместе или расставание было неизбежно?..       Одни вопрос. Никаких ответов.       Я сижу на полу, у дивана, ещё не до конца понимая, слышала ли что-то на самом деле, или это был голос внутри. Но всё равно моргаю, отрываюсь от снимка и поворачиваю голову. В проёме уже стоит папа и кажется, обращается ко мне не первый раз. — Смотри, что нашёл, — повторяет он, видя, что я наконец откликнулась.       В его руках — пыльная коробка. Края проклеены старыми, местами отклеившимися полосками скотча, на крышке — выцветшие надписи маркером, где сквозь жирные буквы проступает время. — Из кладовки, куда мама никому не разрешает соваться, — добавляет он довольно, с гордой улыбкой, и трясет добычей, как трофеем. — Класс, — говорю я, понимая что голос севший. — Это же твоё? Похоже на твои школьные штуки, — продолжает папа, проходя глубже в зал. — Может быть, — безразлично бормочу в ответ, закрывая альбом и засовывай его как можно глубже в сумку. — А может, и нет. Потом посмотрю.       Пауза. Папа замечает и мой жест и мой тон. Хоть ни одного, ни второго я не хотела. Пыталась избежать. Миг. Слышу, как он оставляет коробку у стены и присаживается рядом на пол. Некоторое время мы просто молчим. Он осторожно посматривает на меня. А я стараюсь не поднимать глаз. Вдруг он всё увидит там? Всё то, что и сама не вижу. — Всё нормально? — всё же спрашивает папа мягко.       Я не отвечаю сразу. Смотрю в пол, куда-то между досок, вдруг там, спрятались ответы. — Не знаю, — выдыхаю. — Мне кажется, я просто устала, — решаю сказать часть правды, чтобы не слишком пугать её весом.       Папа смотрит внимательно. Его взгляд не давит, не требует. Он просто ощущается рядом. — Усталость должна жить в спине, дочка. А у тебя она в глазах, — он чуть склоняет голову, и в уголках его губ появляется снисходительна улыбка. — И в губах немного. Ты, когда много думаешь, всегда их грызешь.       Я и правда замечаю, что жую край рта. Перестаю. Опускаю взгляд. Слабо улыбаюсь. Не потому что смешно — просто защита, привычка. — Кажется, я запуталась, — признаюсь хоть в чем-то честно, проглаживая пальцами складки кофты. — Я не знаю, что делать. Сомневаюсь в каждом своём шаге. Всё кажется не тем, не туда и не вовремя… Как будто всё не на своих местах.       Чувствую себя глупой. Я даже не знаю, как всё можно объяснить, потому что сама ничерта еще не понимаю.       Папа снова молчит. Он никогда не бросается словами сразу. Всегда даёт им дозреть. Сейчас наверное тоже так. Он откидывается назад, вытягивает ноги, и рассматривает стену напротив. В какой-то момент я даже убеждаю себя, что он так ничего и не скажет. Что это просто его способ поддержать меня. — Если хочешь, могу дать универсальный совет, — неожиданно предлагает он.       Я бросаю на него косой взгляд, приподнимаю одну бровь. — Попробуй, — произношу с усмешкой, потому что это что-то новое.       Он удовлетворенно выдыхает носом, будто ждал, что я так скажу. — Просто слушай сердце, — проговаривает тихо и замолкает.       Дальше тишина. Чего? Это совет такой что ли? — И всё? — на всякий случай уточняю я, уже полна предвзятости. — Да. А что еще нужно? Оно никогда не подводит, — но папа сама невозмутимость. Он жмет плечами, даже кивает в подтверждение.       Я вздыхаю. Устало. Тяжело. Открыто. — Моё сердце пока меня только подводило, — бурчу обижено, будто ровно стучащий в груди орган вдруг стал предателем в первом лице. — И есть ситуации, когда лучше думать головой. Походу, это одна из них.       Папа не спорит. Только медленно наклоняется вперёд, сцепляет пальцы в замок, упирается локтями в колени. Мимика мягкая, уступчивая, но в глазах — его фирменная упрямая искренность. — Знаешь, малышка… если бы я слушал голову, никогда бы не остался с вашей беременной мамой.       Я замираю.       Секунда уходит на то, чтобы понять, правильно ли я услышала. Вторая — чтобы автоматически бросить быстрый взгляд в сторону двери. Вдруг мама где-то рядом.       Но папа даже не оборачивается. Он смотрит только на меня — спокойно, прямо, будто разговаривает не вслух, а куда глубже. — И тогда я бы никогда не узнал, каково это — быть отцом такой девочки, как ты.       Воздух застревает где-то между вдохом и выдохом. Я моргаю слишком редко, будто боюсь пропустить хоть слово. Он замечает это и мягко усмехается — почти незаметно. — Почему так удивляешься? Ты же моя старшая дочь, Тиен. Мой первенец. Ты всегда будешь особенной этим.       Он говорит негромко, без пафоса — просто констатирует факт, который для него давно очевиден. — Это с тобой я вообще-то всему учился… Как заботиться. Как не требовать в ответ. Как просто быть рядом… и любить тоже, оказывается.       Я сглатываю. Горло пересыхает еще где-то на середине его слов. — Именно поэтому я ни разу не жалел, что много лет назад послал все разумные доводы подальше… и сделал выбор сердцем… выбрал тебя и маму.       На последних словах папа становится серьёзнее. Не тяжелее — глубже. И именно это ломает меня окончательно. В груди становится тесно. Слишком тесно. Я прикрываю глаза, их начинает предательски щипать. — Пап…       Слово выходит почти шёпотом. И как в детстве — без решения, без подготовки — я просто подаюсь вперёд и утыкаюсь в его объятия.       Его рубашка пахнет домом. Нет… он сам пахнет домом. Мой родной человек. Не по крови — по самой сути. И это намного крепче любых связей.       Человек, который больше всего в этом мире заслуживает, чтобы я называла его папой.       Он кладёт руку мне на плечо. Тёплую, весомую. Касается щекой к виску. Гладит по волосам, медленно проходясь по прядям, будто вычесывает оттуда всю тревогу. Просидела бы так весь вечер…. — Ц-ц…       Именно в этот момент из коридора слышится лёгкий шорох тапочек и недовольное цоканье. А голос мамы врывается сюда раньше, чем я успеваю что-то ответить. — Ну да, давайте уже все разойдемся по углам и будет сентиментальничать, а мама всё доделает сама, конечно…       Привычно-бурчащий тон проходит по комнате, как эхо, не задерживается на месте, не ждет ответа. Скорее всего, она сказала это даже не задумываясь, проходя случайно мимо зала и чисто чтобы поворчать.       Мы с папой одновременно оборачиваемся к двери. На секунду задерживаемся взглядом друг на друге — и оба улыбаемся. Невольно. По-настоящему.       Он чуть склоняется и целует меня в макушку. Осторожно, будто я всё ещё маленькая. И в этом — всё. — Так что попробуй прислушаться, моя зелёноглазая звёздочка… вдруг поможет, — шепчет он напоследок, поглаживая мои волосы.       Потом поднимается и исчезает в дверном проёме.       Шум дома возвращается вместе с этим — шаги, причитающий голос мамы, хоть и совсем уже тихий, скрип пола на лестнице, когда папа поднимается за ней следом и, как всегда, мирно выслушивает всё подряд.       Я остаюсь одна.       Но теперь это одиночество уже не давит. Оно как пауза между вдохом и выдохом — тихая, терпеливая.       Слова папы всё ещё звучат внутри. «Слушай сердце, — я досадно фыркаю.»       А если оно само не знает, чего хочет? Если оно прыгает из стороны в сторону, как испуганный мячик?       Я откидываюсь назад, уставившись в потолок. «Ну же. Давай. Отвечай, глупое сердце. Что-то же должно ты знать!»       Но в ответ тишина. Никаких откровений. Никаких вспышек озарения. Только усталость и лёгкое послевкусие вечера — как будто что-то важное прошло рядом, а я не успела понять, что именно.       Может, это только у папа выходит так просто? Может со мной это не работает? Может, я просто слишком устала, чтобы чувствовать нормально?       Где-то в другой комнате хлопает шкафчик, теперь слышится мамин тихий смех — жизнь течет в своем естественном ритме, пока я выворачиваюсь наизнанку, пытаясь разобрать себя по кусочкам.       Или проблема в другом? Может всё слишком сложно только потому, что я пытаюсь разбираться и копать глубже. Или я наоборот что-то упускаю, упрощаю?… — Тиен!       От неожиданности я вздрагиваю, поворачиваю голову, когда Джиён уже стоит в дверях. — Тебе звонят, — подходит по залу, протягивая телефон.       Я раздражённо выдохнула, даже не поднимаясь. — Кто? — Откуда мне знать? Я тебе секретарь что ли?       Но раздражения в настроении сестры оказывается намного больше. Она кидает мой телефон рядом на диван и сразу удаляется из комнаты.       Я машинально потянулась к телефону — без особого интереса, скорее из чувства долга, чем желания. Разве там может быть что-то новое? Наверное, Джихо проверил мой отчёт и нашёл какую-нибудь несостыковку. Или ещё один идиотский соцопрос на тему «на сколько вы оцените работу нашей поликлиники».       Равнодушный взгляд.       Горящий экран.       Подпись.       Миг.       И всё внутри тут же сбивается, дыхание спотыкается.       А сердце… оно срывается с ритма, пробиваясь из-под рёбер, будто откликнулось раньше меня самой. Будто его только что позвали по имени.