Amantes sunt Amentes или Влюбленные — безумны

Воспоминания

Тэхен

      Найти Чонгука в своем же доме стало почти квестом. Этот парень начал подозрительно хорошо здесь ориентироваться.       Он стоял у самого края террасы, оперевшись о перила, и смотрел куда-то вперёд — за забор, туда, где дорога терялась между деревьями. Руки в карманах, плечи чуть напряжены. В остальном — просто привычно тихий Чонгук. — Ну что, мелкий, уже строишь планы на светлое будущее? — подстрекнул я, останавливаясь рядом и делая глоток молочного коктейля.       В ответ — едва скошенный взгляд и почти улыбка, чуть не дотянутая. Я с вопросом вскинул бровь. — Или мне показалось, и вы всю ночь просто звёзды считали?       Ещё один заход — и снова мимо. Пальцы Чонгука сцепились в замок. Взгляд скользнул вниз, по доскам, будто там вдруг нашлось что-то интереснее разговора. — Хей, ты чего такой?       Улыбка сама сошла с моего лица. Шутки как-то резко перестали быть уместными. — Не знаю, — он выдохнул коротко, будто через силу. — Ты? И «не знаешь»? — я даже голову выгнул от удивления. — А как же продумать всё вплоть до похода в туалет на заправке?       Чонгук усмехнулся — сухо, без тепла. И всё. Следующие несколько минут прошли в молчании. Я не торопил. С ним это было бесполезно — скажет только тогда, когда сам решит. — Мне, кажется, я не должен был… — начал Чонгук и сразу же осёкся, покачав головой. — Всё зашло дальше, чем я планировал.       Причина волнения понятна. Я только кивнул. Без комментариев. Тут они были лишними. — Теперь-то расскажешь ей?       Он снова не ответил сразу. Сжал губы, отвёл взгляд — будто примерял этот вопрос на себя. — Не знаю, — и снова тот же ответ. — Не сейчас.       Я скривился. Хуже молчаливого Чонгука мог оказаться только он неуверенный. — Ты ведь уже проходил это, — произнёс я тише, но строже. — Пять лет борьбы за жизнь, а ты всё равно всё откладываешь, будто она бесконечная… — Нет.       Отрезает он резче, чем всё, что говорил до этого. Тишина зависла между нами. Я скосил на него взгляд. Он развернулся, сжал пальцы на перилах. Аж костяшки побелели. — Я просто хочу, чтобы это стало пройденной темой, — добавил он уже сдержаннее. — Чтобы она узнала об этом как о прошлом. А не… — и замолчал, сжав челюсть, — не проживала всё вместе со мной. Пусть и недолго…       Я медленно провёл языком по пересохшим губам. Логика в этом была. Своя. Изломанная, но понятная. Только вот… — И сколько ты ещё собираешься играть в «не сейчас»?       Важнее ведь другое. — Неделя.       Чонгук ответил сразу, не колеблясь, будто всё это время думал именно над этим. — Серьёзно? Всего неделя? — бровь сама прыгнула вверх. — Да.       Ведь изначально план был совсем другим. Пауза легла между нами плотнее, чем прежде, дала осмыслить. Я покрутил стакан в руках, сделал еще глоток и поморщился — он вдруг стал противно-приторным на вкус. — И всё-таки неделя — это тоже немало, — сказал я и он горько усмехнулся. — После стольких лет молчания… она уже ничего не поменяет, — выдохнул он, будто сам себе. — Тем более… — осёкся, опустив голову, — Тиен тоже должна ненадолго уехать… даже увидеться не успеем.       Последние слова прозвучали тихо. Без обиды. Без злости. С принятием. Будто… — Мне пора.       Но не дав мне времени даже додумать, Чонгук уже оттолкнулся от ограждения и сразу пошёл к входу в дом.       Его спина исчезала за дверью, та хлопнула, заставляя меня моргнуть. «…даже увидеться не успеем…»       И всё же эти слова засели в голове прочнее остальных. Будто в них действительно не было ни ревности, ни тоски.       Как будто Чонгук только пытался убедить себя, что еще одна пауза между ними действительно способна что-то решить. — Хух…       Но способна ли?

Тиен

      День тянулся вязкой тишиной. А совет Джиён, забиравшей Юлли, больше не казался таким глупым. «Просто выдрай дом до скрипа — и в башке появится порядок».       Всё и всегда у неё сводилось к уборке. Но раз уж больше ничего не работало, оставалось шататься по дому, пытаясь расставить всё внутри себя так же, как и в комнатах.       На фоне плей-лист с многообещающим названием «Беги за мечтой», в руках — перчатки и мокрая тряпка — мой реальный предел мечтаний на сегодня.       Перемыв посуду, взялась за книжный стеллаж. Разобравшись с книгами, выгрузила стиральную машину. Складывая постиранные вещи по стопкам, так же укладывала недавние воспоминания в памяти.       Первая стопка — прощание с Джихо. Вторая — его последний взгляд. Третья — спина, теряющаяся в толпе.       Готово. Разложено. Убрано к дальним уголкам горького опыта. — Шмыг…       Ну… почти.              Как бы я ни храбрилась, а это знатно выбило меня из равновесия. Настолько, что вернувшись из аэропорта, я даже позволила себе роскошь разреветься в ванной. И, чего уж кривить душой, далеко не один раз.       Я не жалею о своём решении. Конечно нет. Просто… просто это не делает его легче. Расставание — это ведь всегда испытание. Неважно, любил ли ты человека или уже выдыхал с облегчением.       Это. Просто. Тяжело.       Тяжело менять то, что стало частью твоей жизни. Тяжело отпускать того, кто был как семья.       Особенно, когда впереди ждут одни сплошные перемены.       Задвинув ящик комода, я переключаюсь на шкаф. Полка, полка, еще одна полка. Футболки. Джинсы. Пледы. И здесь дверцы тоже захлопнуты.       Перехожу на кухню — складываю высохшую посуду. Два раза выбегаю во двор, показать запутавшемуся курьеру дом соседей — уже почти ритуал. Когда они закончат свой ремонт, не понятно. Но мне уже вторую неделю привозят их вещи.       Вернувшись к себе, подметают в кладовой пыль. Протираю светильник в зале. На той же волне энтузиазма добираюсь к детской. — Фух…       И вот здесь, неожиданно, становится легче.       Чуть-чуть.       Не особо хочу это признавать, но метод Джиён сработал. Вместе с порядком снаружи появляется какое-то подобие порядка внутри.       Похоже, мне действительно нужно было пространство. Своё. Без чужих голосов. Без лишних взглядов.       И под музыку. Обязательно.       Главное — вовремя переключать грустные треки, чтобы не утонуть в очередной сопливо-депрессивной яме. — Чёрт, нет, только не ты… не ты…       Перелетев через быльце детской кровати, я, каким-то чудом, успеваю вовремя переключить одну из них. Вторую смахиваю на всякий случай. Останавливаясь на той, под которую хочется покорять вершины. Пусть даже эта самая вершина — лишь чистота в доме. — Так-то лучше…       Комната Юлли непривычно пахнет красками. В последнее время она рисовала почти постоянно — ручками, пальчиками, реже кисточками. Её рисунки были везде: на столе, тумбе, подушке, парочка уже перекочевала на стену.       Неумелые. Еще чуть неровные. Но до смешного живые. И при этом — аккуратно сложенные кучками.       Здесь вообще не так уж много вещей, как для детской. А те что есть, не особо разбросаны.       Подобрав пару мягких игрушек, забрасываю их в корзину. Быстро отделяю несколько затерявшихся ручек от фломастеров и рассовываю по нужным пеналам. И конечно же, теряюсь в умиленном рассматривании последних работ.       Я принимаюсь складывать их в ящик. Медленно. Аккуратно. Друг за другом. Но задерживаюсь на одном. Наверное, первом в этой коллекции.       Чёрный отпечаток мужской ладони. А внутри — разноцветный след детской. Прохожусь кончиком пальца по маленькому контуру. Потом по большому. С остановкой, и будто чуть боязно, но накрываю их своей ладонью. Конечно, улыбаюсь.       Вот она. Моя точка. Мой якорь. Уже не прошлое и не боль. А что-то… правильное. Что-то, за что хочется цепляться.       Я выдыхаю. Легче. Правда легче.       И как только это ощущение приходит, потребность отвлекаться и блюсти порядок резко отпадает.       Оставшиеся рисунки уже закидываю в ящик кое-как. Закрыв его, иду на выход из спальни. Затекшая спина подсказывает, что пора прибегнуть к своим проверенным методам отдыха.       Выхожу в зал. Прохожу мимо так и не сложенного после ночевки Джиён дивана, обхожу сушилку, на которой уже дозрела новая партия одежды, и благополучно оставляю её частью интерьера на ближайшие дни.       Как для человека, любящего хаос, я и так навожу порядок непозволительно часто.       Быстрый рейд на кухню, бутылка напитка в руках, и вот я на месте. Ванная встречает тишиной. Я включаю воду — сначала тонкой струёй, потом сильнее. Пар начинает подниматься почти сразу, мягко затягивая пространство. В воздухе — сладкая магнолия с горьковатым бергамотом.       Сама когда-то давно намешала это масло. Для внутреннего спокойствия. Помогало не всегда, но бывали проблески. Надеюсь, в этот раз будет один из них.       Сбросив вещи, забираюсь в горячую воду. Поправка: почти кипяток. Она обнимает тело, и я медленно сползаю глубже, чувствуя, как покалывающее тепло заливает кожу. Кафель запотевает, его линии расплываются. Провожу пальцем по плитке — остаётся тонкая прозрачная дорожка. И в голове будто так же — что-то расступается. И открывается.       Я даже не успеваю отследить момент, как в эту трещину уже просачивается он.       Его губы.       Горячие. Живые. Не осторожные — настойчивые, такие, от которых сразу сбивается дыхание.       Я прикрываю глаза, вдыхая глубже. Влажный воздух тяжелеет в легких, и сердце вдруг ловит тот самый ритм. Становится тепло и почти сразу — жарко.       Вода качается, когда я чуть сдвигаюсь, упираясь затылком в край ванны. Капли с волос скатываются по шее и я вздрагиваю, до царапин закусывая губы.       Мы ведь тогда так и не уснули. Сначала обрыв. Потом дорога обратно. Потом ступени у фургона, в который я так и не вошла. И за всё время почти ни слова. Только взгляд в небо и редкий шёпот о какой-то ерунде.       Сама же решила, что этого достаточно. Больше не лезла, не спрашивала, не трогала. Согласилась на условия и дала обещанное пространство. Хоть с каждым днём это давалось всё сложнее.       Набираю в ладонь пену, лопаю пару пузырьков — и перед глазами всплывает то утро. Тая и Тэхен. Их лица, когда, проснувшись, вышли на улицу и увидели нас вместе. Переглянулись так растерянно, смешно, будто спрашивали друг друга: «Ты тоже это видишь? Да? Не причудилось же?»       Я не удержалась тогда — и сейчас не удерживаюсь, усмехаюсь. «Я же говорил, это магия похода, ангелочек. А вы мне не верили… — прошептал Тэхен жене с таким видом, будто выиграл спор. И вприпрыжку побежал за пытающимся избежать его Чонгуком.»        Чуть приподнимаюсь и наощупь ищу тканевую маску в шуфлядке. Попадается завалявшаяся, может просроченная, зато с обнадеживающим изображением панды. Цепляю её на лицо, утыкаюсь взглядом в потолок и выдыхаю, наблюдая, как пар начинает изворачиваться и клубиться.       В причудливых узорах складываются движущиеся силуэты, и щеки снова припекает. Еще бы, там же снова Чонгук. И момент прощания у дома, когда привез нас к родителям. «Мне тоже нужно уехать на несколько дней… — сказал он, как только Юлли убежала за Бучем. — Могу редко выходить на связь. Много работы. Так что увидимся уже после…»       А после затянувшийся взгляд глаза в глаза, секунда неловкой тишины — и его быстрый поцелуй в щеку перед уходом.       Он никогда так не делал раньше.       Тогда я просто кивнула на прощание, растеряв все слова. Сейчас же… пальцы сами тянутся к щеке, будто проверяя, осталось ли там что-то от этого касания. — Хм...       Ничего. Лишь это воспоминание. Тёплое. Настоящее. На редкость честное между нами…       Знакомый укол тут же отдает тяжестью под рёбрами.       Потому что не только Чонгук недоговаривает. Я и сама не сказал ему всей правды. Выложила только удобную её часть — короткую версию, по которой должна была просто уехать на несколько дней по работе.       Умолчала и о том, что это должно было быть сразу по возвращению с нашего «похода». И о том, что это будет лишь первая поездка, после которой я собиралась попрощаться и уехать не на «несколько» названных дней, а надолго. Очень надолго.       Трусиха.       Наверное, поэтому и тянула до последнего. Надеялась, что если оставить между признанием и отъездом всего несколько часов, то сомневаться будет уже поздно.       Что я просто исчезну на время… а вернусь уже когда внутри всё уляжется. Вернётся к чему-то спокойному. Понятному. Безопасному. К тому, кем мы должны были остаться изначально.       Просто родителями Юлли.       Без этой трещащей ломоты под рёбрами от малейшей близости. Без взглядов, после которых невозможно нормально дышать. Без уверенности, что стоит Чонгуку сказать или сделать что-то незначительное, а я уже откажусь от своих планов.       Ведь именно это и произошло. Я бы точно сбежала, если бы не тот поцелуй на обрыве и тот… короткий на прощание…       Глаза сами прикрываются, пока я глубже сползаю в воду.       Теперь даже думать об отъезде как-то странно. Ощущается неправильно. Почти предательством.       Предательством нас.       Глоток холодного чая немного остужает мой пыл. Барахтаю ногами по воде, нагоняя пену — отвлекаюсь как могу от мыслей, что преследуют меня хищником все эти дни.       На связь Чонгук и правда выходил редко. Несколько сообщений в первый день. Одинокий вопрос про Чонюль во второй. И на этом всё. Сегодня — вообще тишина. «Чем он сейчас занят?»       С недавних пор я даже не пытаюсь сдерживать себя от любопытства. Как только оно дает о себе знать, я тут же приподнимаюсь на локтях и хватаю телефон из подставки, прям мокрыми руками. Вода качнулась в ванной одной крупной волной, брызги полетели во все стороны, пена наехала на лицо, попала в рот. — Бе…       Какая мерзость.       Утерев лицо чистой ладонью, я всё еще чувствую горечь мыла. Но отвлекаться не намерена, поэтому просто сглатываю её и теряюсь в телефоне.              Новостная лента теперь всегда у меня в закладках. Я даже не закрываю ее, чтобы суметь вот так вот сразу узнать, что происходит в мире.       Ладно, кого я обманываю, не просто в мире. В мире Чонгука. Остальные меня мало интересуют. Да и как по-другому, если иногда узнать, что он делает, можно только так…       Почти сразу нахожу публикацию четырехчасовой давности, и чувствую, что от одной её обложки уже дышу иначе.       Как у него это получается?       То, что там пишут, меня совсем не заботит. Я даже не замечаю, о чём глаголит заголовок, развернутый на пол-экрана. Мои глаза, моё внимание, моё дыхание — всё направлено в серию изображений. Я залипаю.       Фото. Видео. Он. Бежевые брюки. Пиджак в слоях ткани. Базовая майка. И выбивающаяся из образа татуировка, виднеющаяся из-под ворота. — Айщ…       Это явно выше моих сил. Я закрываю глаза и касаюсь лбом экрана. «Ну почему он такой… такой… чёрт, даже слов не подберешь…. Просто какой-то подходящий…»       Самое странное, но самое точное описание чувств. В нём просто собрано абсолютно всё, что мне нужно. — Хах…       Ну вот! Теперь я даже не улыбаюсь. Я лыблюсь. Немного глупо. Немного слишком счастливо для человека, который только что тяжко переживал расставание.       Ну точно, как пятнадцатилетняя, втрескавшаяся дуреха. Хотя мне тридцать два. И я не влюблена… ну, по крайней мере не впервые же влюблена в него. Можно было хоть в этот раз сделать всё с намёком на достоинство.       Любить Чон Чонгука…       Ну и хобби, конечно, я себе выбрала для жизни. Не из простых.       Или это уже диагноз? Зависимость такая?       Тогда было бы хоть какое-то объяснение, почему я, искусав губу, продолжаю выискивать его в каждой напечатанной строчке.       Разочарованный вздох вырывается наружу. Следующая статья, оказалась хоть и совсем свежей, но последней.       Уже глубокий вечер. Темнеет. Но видео там на удивление четкое даже в таких условиях. Чонгук выходит из машины у огромного здания. Похоже, какое-то закрытое мероприятие или вечеринка после показа. Кто его знает? Но, точно, что-то менее официальное. На парне снова привычная ему простота: чёрные джинсы, кожаная куртка, тёмный низ под ней. — Пф!       И конечно же «украшение», без которого не обходится ни одна его поездка — Наён.       Она вылазит из машины следом, почти сразу за ним. Идёт рядом, притормаживает, когда он придерживает для неё дверь, затем, без малейшего сомнения, берёт его под руку. — Бляха!       Телефон тут же летит обратно на тумбу. Я не вжимаюсь, врезаюсь затылком в край ванны, прикусываю губу, перебивая болью это тупое, неприятное чувство внутри.       Соскучилась. Я очень сильно по нему соскучилась. И, кажется, я ревную его еще сильнее после всего, что недавно случилось.       Перед глазами снова наше прощание. Теперь его взгляд вспоминается совсем по-другому. Не тёплым — как тогда хотелось думать. А каким-то размытым, прохладным. С оттенком, который я тогда, возможно, не смогла считать, но от которого сейчас внутри колется тревога.       Неужели сожаление? «У нас ведь всё нормально, да? Или… нет? Это была его привычная тишина… или в ней всё-таки что-то было?» — Ц-ц…       Я раздраженно шлепаю по воде, прогоняю подплывшие пузыри. Ворочаюсь на месте, снова чувствуя, как холод вгрызается зубами в затылок и шею. «Не хватало ещё раскрутить себя на этом аттракционе навязчивых мыслей…»       Но раскручивать не пришлось. Карусель понеслась сама. Американские горки стартовали на этапе, когда я только взялась за ремни безопасности, так и не пристегнув их.       Почему он сегодня совсем не выходит на связь?       Занят. Конечно занят. Премия, показ, встречи, вечеринка… у него там сейчас целый другой мир.       Тогда почему хотя бы короткого сообщения нет?       Потому что у него такая работа. Потому что некогда. Потому что не до этого.       …или потому что не до меня?       Я морщусь, тут же отмахиваясь от этой мысли. Глупо.       И всё же — он там не один. С ней… и не только же на мероприятиях, наверняка, везде…       Её имя снова всплывает, без приглашения, и меня сразу подташнивает от нервов. Та самая. Коллега. Постоянно рядом. В кадре, в новостях, в этих чёртовых поездках. Его бывшая…       Я запинаюсь. Ногти впиваются в ладонь, режут кожу.       А бывшая ли?       Я вмиг напрягаюсь. Всем телом.       Они вообще расстались? Или я просто так решила, потому что мне это больше нравится? Только потому что так сделала сама?       В груди неприятно тянет.       Абсурд! Паранойя! Домыслы!       Но если это лишь домыслы, почему он так открыто рядом с ней — и при этом ни слова мне?       Работа. Я же знаю ответ и цепляюсь за это объяснение, как за единственное спасение.       Да. Работа. Как всегда. Но… но мне так мало его сейчас.       Может, самой поехать к нему? Или хотя бы написать? Просто спросить. Хоть что-то.       Пальцы едва заметно двигаются в воде, будто уже тянутся к телефону, но я крепко сжимаю их в кулак.       Нет. Я же только отвлеку его.       Даже одним сообщением?       Конечно! Помешаю, стану дополнительной задачей между этими встречами, съёмками, людьми. Стану лишней.       Вдох застревает в горле на этой мысли.       Лишняя. Снова. Как тогда, давно, когда меня стало слишком много…       А может, меня уже слишком много в его жизни и поэтому сегодня всё так?.. — Фух… — резкий выдох и я крепко закрываю глаза. — Отлично. Теперь я считаю себя навязчивой.       Всё спуталось, навалилось разом, как оборванная кассета, что зажевала плёнку.       Пальцы вцепляются в край ванны — скользкий, мокрый, холодный — не помогают. Глубокий вдох-выдох — тоже никакого толка. Комок аж саднит в горле. — Хватит, Тиен… остановись… — я жмурюсь крепче, хлопаю себя по щекам.       Звук глухой. Резкий. Мешающий. Слишком громкий для этой тишины.        — Хватит. Хватит. Хватит.       Щёки горят. Мысли — нет. Я хлопаю ещё раз. Сильнее. И только тогда понимаю: звон не исчезает. Даже не меняется. Он остаётся.       Я замираю в непонятках, глаза открываются.       Дзынь. Снова. Дзынь. «Это не в голове звенит.»       Дзынь-дзынь. «Это домофон.»       Пауза. Озарение. — Тц!… «Опять соседский курьер! Что на этот раз? Диван? Шкаф? Посуда?» — Сколько можно…       Я выскакиваю из ванны, едва не поскользнувшись на мокром кафеле, влетаю в халат как попало, даже не вытеревшись.       Дзынь-дзынь. — Да иду я, секунду!       На ходу хватаю полотенце, кое-как наматываю его на волосы и почти бегу через зал.       Дзынь. — Чтоб тебя, перестань трезвонить!       Подскакиваю к двери уже взвинченная, отключаю звонок хлопком по кнопке, даже не взглянув в экран. — Ну и настырный же ты! — и распахиваю её, тут же замирая. — О, господи…       Мои выпяченные глаза смотрят в проход сначала с шоком, потом с ужасом. Невозможно. — Эм… привет, Ена…       Потому что вместо курьера там стоит Чонгук.       Чонгук, что четыре часа назад был на показе. Чонгук, что должен сейчас быть на закрытой вечеринке. Чонгук, который приехал сюда, похоже, прям с неё, потому что стоит в тех же чёрных джинсах и футболке. Только куртка сменилась спортивной кофтой и капюшоном на голове. — О… — выдаю что-то нечленораздельное и сглатываю. — О, черт… — а потом и это гениальное.       Вспоминаю, что сейчас в звериной маске для лица и с этим нелепым тюрбаном на голове. — Я не вовремя?       Чонгук чуть перекатывается с ноги на ногу. В руках — бумажный пакет, уголки промокли от влаги. На лице лёгкое недоумение… но в глазах уже мелькает смех. — Нет, — я дёргаю ворот халата, приглаживаю тюрбан, будто это что-то спасёт. — То есть… немного, но нет...       Полотенце всё равно съезжает набок. Я ловлю его, делая только хуже. Чонгук приподнимает брови, закусывает губы. Сдерживается. Плохо сдерживается. — Господи, просто зайди уже внутрь, — бормочу я и, не дожидаясь ответа, хватаю парня за рукав, утягивая в дом. Лишь бы больше не стоял и не смотрел.       Чонгук послушно делает шаг внутрь, и я тут же отпускаю его, пятясь назад. — Я сейчас приду.       Развернувшись, срываюсь в ванную, придерживая халат и это недоразумение на голове.       Быстро. Мелко. Почти спортивная ходьба. Пятка. Носок. Пятка. Носок.       Ванная впереди — как спасение. Как убежище. Как единственный шанс не умереть от стыда прямо здесь, посреди зала. Главное — не оборачиваться.       Ещё шаг. Наконец-то дверь. — Кстати… — говорит Чон, и я замираю прямо перед ней. — Отличный выбор маски, пандочка.       А затем, конечно же, оборачиваюсь. И, конечно же, зря. Плечи у парня уже трясутся, а улыбка — широкая, больше не скрытая.       Чёрт.       Хмурые брови, недовольно поджатые губы ему в ответ и я с остатками гордости дёргаю дверь на себя и тут же захлопываю её с другой стороны, едва не придавив себе в спешке пальцы и не оправдав свое прозвище. «Вот гадёныш. Так и знала, что прокомментирует.»       Спина на секунду подпирает косяк. Взгляд теряется в белом потолке. Но стоять долго не приходится. Точнее, не получается. Сердце колотится в груди. Мысли мешаются. Тело потряхивает от адреналина и постепенного осознания — он здесь, он приехал.       Маска тут же летит в раковину. Полотенце — следом. Волосы влажные, липнут к лицу и шее. Но я быстро натягиваю рубашку в клетку и пушистые шорты. Пусть всё с разных пижамных комплектов, но только это осталось чистым, не попавшим под моё стиральное помутнение.       Приглаживаю торчащую прядь и смотрю на себя в зеркало. Вид слегка озабоченный, щеки красные от пара, жара, стыда. В общем, всё идеально для неожиданного визита.       Вдох. Выдох. Когда-то я научусь нормально дышать. «Ладно. Была ни была.»       Не давая себе лишний раз подумать, выхожу из ванной, сразу строю курс на кухню. Чонгук всё ещё стоит там, с пакетом в руках. Не распаковывает. Будто ждал для этого меня.       Озорство почти сошло с его лица. Локти чуть неловко упёрты в край островка, но сам глядит на меня так внимательно, что я машинально приглаживаю ряд пуговиц. — Где Юлли? — первое, что спрашивает он. — У Джиён, — отвечаю я, проходя мимо и делая вид, что меня совершенно не бесит противно приляпанная к щеке волосина. — Ей там понравилось, отпросилась остаться на ночь.       Чонгук кивает медленно, кажется, немного разочаровано. Это заметно по поехавшим вниз чертам лица, и опустившимся плечам. — Понятно. Я думал, она дома, — он наконец-то ставит пакет на стол, распахивает бумажные ручки. — Принёс немного папайи.       При виде содержимого брови сами ползут вверх. Делая шаг ближе, я заглядываю внутрь пакета, и лоб подпирает еще сильнее. — Немного? — неловко смеюсь я, качая головой.       Потому что его «немного» — это нехилая гора огромных плодов. — Да тут целый склад, — совсем не преувеличила я. Там их штук семь, если не больше. — И вообще, что насчет воспитания, Чонгук? Такими темпами ребенка и избаловать можно.       Мой тон совсем несерьезный, скорее искренне растерянный. Чонгук криво усмехается ему, самим краешком губ, и опускает взгляд на папайю, вертя одну из них в руках, будто проверяет. — Ну… тогда у нас есть маленькая проблема… — говорит он непривычно, совсем мягко, — я очень сильно хочу её избаловать, — и признается до того застенчиво, что всё внутри резко вспыхивает.       Я зависаю на секунду, не собиралась, но засматриваюсь на его профиль — спокойный, сосредоточенный, близкий.       Непривычно близкий. — То есть, ты приехал только ради папайи? — бросаю, будто в шутку. Но голос чуть предаёт. Какая примитивная уловка вывести его на признание.       Чонгук поднимает взгляд. Сразу. Спокойно. Но лишь на миг. — Нет, — произносит, делая короткую паузу, и возвращаясь к выкладыванию фруктов. — Просто хотел побыть вместе, — еще одна пауза, — …пока не разъехались.       Никакого пафоса. Никаких глубоких объяснений. Просто и естественно. — А… а как же вечеринка? — так, что помимо того, что палю свое сталкерство, я еще и заикаюсь. — Поужинаем и через пару часов вернуть обратно. Думаю, моего отсутствия не заметят.       Растерянность? Нет. Даже не знаю, как это назвать. Но я раскрыла рот и едва подбираю слова.       Потому что знаю — на поездку сюда точно уйдет больше времени, чем будет длиться сам ужин. Потому что понимаю — отсутствие Чон Чонгука невозможно не заметить. Потому что, как вообще можно говорит такие вещи настолько невозмутимо?       Под ребром будто что-то мягко выкручивает. Неловко. Зыбко. Я едва вздыхаю. — У меня нет еды…       Что ни фраза, так новая покоренная вершина собственной гениальности. Из оправданий — меня полностью обезоружили. — Хм, я подозревал, что так может быть, — на мужском лице снова полуулыбка, теперь чуть издевательская. — Купил курицу по пути.       Чонгук пожимает плечами, отклоняется, и я правда вижу еще один пакет. Он стоит чуть в стороне. Небольшой, но плотно набитый.       Всё у него продумано. Всё приготовлено заранее. И это почему-то цепляет неизменно глубоко.       Особенно когда наши взгляды встречаются — прямо, без прикрытия.       Секунда…       Вторая…       Ощущение, что щеки взорвутся с минуты на минуту, а мозг вскипит, становится мотивационным пинком. — Тогда пошли уже есть, я голодная, — не выдерживаю я, подхватываю пакет и спешу через кухню.       Просто чувствую, если сейчас не начну двигаться, начну думать. А это плохая идея. Очень.       К сожалению, кухня и зал — почти одно сплошное пространство. Спрятаться негде. Бежать некуда. Я просто иду вперёд, чувствуя, как по шее всё ещё стекают капли воды, как ткань рубашки намокает и липнет к спине.       Пакет шуршит в руках. Это немного спасает. Хоть чем-то заняты руки. Вот бы ещё чем-то адекватным занять голову.       Взгромождаю ношу на журнальный столик, вынимаю быстро контейнеры. Курица. Соусы. Рис. Что-то ещё. Даже не разбираю.       Чонгук оказывается рядом почти сразу. Он спокойнее. Собраннее. Принимается помогать. И в отличии от дерганой меня, расставляет всё аккуратно, почти педантично: соусницы поправляет в ряд, приборы параллельно.       Я тихо фыркаю. Конечно. Всё по линеечке. Даже сейчас. — Включить телевизор? — бросает он, раскладывая салфетки в две одинаковые стопки. — Как хочешь, — отвечаю я мгновенно и наотмашь.       Коротко кивнув, он вертится по сторонам, осматривая полурасправленный диван. Мне почти становится стыдно, но пульт находится в подушках довольно быстро. Будто Чонгук заранее знал, где тот может лежать.       Экран телевизора вспыхивает слишком ярко, парень щурится, настраивает что-то, о существовании чего я не подозревала. И уже через минуту комната наполняется звуками какого-то шоу — смех, музыка, яркие голоса.       Фон. Спасительный фон.       Рухнув на диван, я подтягиваю ноги, на автомате поправляю съехавшую рубаху на плечах. Чёртовы шорты теперь тоже липнут к коже. Бесят. Но вишенка на торте — носки. Вязанные и жаркие. Я даже не помню, как напялила их, и, сейчас мысленно проклиная себя за это, незаметно стягиваю их. «Браво, Тиен. Какое умное решение, когда на улице плюс сорок.»       Чонгук наконец заканчивает издеваться над едой. Ставит в центре стола рис, двигает тарелки чуть ближе к его краю. Сам стол — ближе к дивану. И только потом усаживается на него, учтиво освободив себе место перекладыванием затерявшейся наволочки на быльце. Снова почти стыдно. — Держи, — затем, не глядя, протягивает мне палочки. Я также не глядя беру их, и наши пальцы случайно цепляются.       Секунда, может и того меньше, но моё лицо снова трещит и подпекает. Я готова молить о помощи, вот только просить её не у кого. Единственный сторонний человек в этом доме — и есть причина всех моих психоэмоциональных расстройств.       Пальцы чуть сильнее сжимают палочки, я теряю взгляд в окружающем, будто ничего не произошло. Ведь по сути так оно и есть.       Сосредотачиваюсь на еде. Хоть на чём-то. Тянусь к сыру в панировке, сую сразу весь кусок в рот, но почти не чувствую вкуса. Чонгук, наоборот, абсолютно невозмутим. Ест, как всегда, не спеша — сначала оценивает запах, затем пробует всё понемногу: кусочек курицы, немного кимчи. Пережёвывает спокойно. Даже глаза на секунду прикрывает, будто действительно ловит вкус. Будто у него внутри ничего не скачет. — Тая уже вышла в кондитерскую? — интересуюсь я, пользуясь паузой.       Перенастроиться. Отвлечься. И заодно утолить любопытство. Программа «всё в одном» запущена.       Чонгук бросает на меня взгляд, тянется к соусу, аккуратно макает крылышко, прежде чем ответить. — Ещё нет. Но знаю, что вчера до полуночи экспериментировала с начинками для нового десерта.       Я киваю, перехватываю тарелку поудобнее, чуть откидываюсь на спинку дивана. В конце-то концом, у меня же спина, а не металлический пласт. — Подобрала нужную? — бросаю, вылавливая из кучи дополнительных овощей кусок редиса.       Лениво дожевывая, Чонгук усмехается, едва заметно, и тоже откидывается назад, вытягивая одну ногу по г-образной части дивана. «Совсем не волнуется что ли?..» — Не знаю. Дети уже спали, я работал… а мнение Тэхена нельзя считать объективным.       Короткая пауза. Он машинально подхватывает салфетку, промакивает край губы, там где сегодня висит пирсинг. — Сама знаешь, он одобрил бы что угодно, лишь бы Тая пошла с ним спать до полуночи.       Я даже тихо посмеиваюсь. Потому знаю, еще как знаю. Насмотрелась на них со всех сторон совсем недавно. Даже с тех, видеть которые бы не особо хотела.       На экране, как под заказ, тоже кто-то взрывается смехом — яркая вспышка, крики ведущих, усилившаяся музыка.       Слишком громко. Слишком живо.       Коротко прищурившись, Чонгук тянется за бутылкой воды, делает глоток. Я, будто на повторе, тоже отпиваю Колу, затем тянусь за еще одним соусом для курицы. В этот раз хотя бы чувствую его вкус. Острый. Он немного обжигает язык, печет губы.        Боковое зрение никогда не дремлет. Я неосознанно подмечаю, как Чонгук глубоко вздыхает, как дергает губами со стороны в сторону, цепляя пирсинг. Вроде и расслабленный, вроде и спокойный, но взгляд всё равно время от времени скашивается ко мне. Как будто проверяет. Как будто что-то хочет сказать. — Юлли ещё переживает из-за Ёнгхо? — в итоге спрашивает это.       Тон меняется. Чуть строже. Серьёзнее. Я сразу отмечаю, как у него напрягается челюсть. Едва заметно. Но всё же не обещая ничего хорошего. — Нет, уже всё нормально.       Я спешу его успокоить. Мелкий засранец Ёнгхо меня конечно бесит, но не хочу же я его ликвидации. — Просто, знаешь… это было для неё непривычно, — пожимаю плечами, ковыряю палочками рис. — Юлли же не из тех, кто легко идёт на контакт. Она… сдержанная. Иногда слишком. Поэтому и взрывается потом…       ...как и ты.       Этого я, конечно, не говорю. Но, судя по тому, как у Чонгука дёргается щека, — он и сам это чувствует. Понимает её. Слишком хорошо понимает. — Он давно напрашивался, — роняет он коротко, сквозь зубы. — Хорошо, что она дала сдачи, — и тут же неловко уводит взгляд, будто я застала его за чем-то смешным и нелепым.       Я невольно улыбаюсь. Конечно. Чонгук такой «Чонгук».       После этого, как-то незаметно и сам по себе, ужин перетек в что-то более тёплое. Менее сдержанное. Без этих постоянных озабоченных мыслей «куда же деть руки».       Хоть я и сказала на кухне, что голодна, лишь бы избежать неловкости, но голодной я действительно была. Сильно.       Еды после беременной Джиён и вечно голодной Чонюль дома не было. Готовить для себя я так и не научилась. Поэтому было принято решение сделать что-то по типу разгрузочного дня. «Ну да, Тиен, оправдывай дальше свою лень.»        Чонгук продолжает есть спокойно, методично. Я — быстрее, чуть жаднее, наконец начиная полностью чувствовать всю феерию вкуса. Любимый кисло-сладкий соус — густой, насыщенный. Курица — к счастью, еще горячая, с хрустящей корочкой. Маринованные овощи — приятно острые, пряные.       Большую часть времени мы молчим. Но это уже не натянутая тишина и не колючая. Просто… тихая. Как раньше.       Я шмыгаю носом, пытаясь скрыть за этим усмешку.       Чонгук ведь и раньше приходил так же. Без предупреждения. Просто появлялся на пороге, как будто так и должно быть. Готовил что-то на скорую руку, откармливал меня, включал фоном первое попавшееся — и растягивался на диване.       Мои колени — вместо подушки. Руки на его спине — вместо одеяла. А иногда он просто вырубался, не дождавшись даже, пока я вернусь с кухни со своим вечерним кофе.       И это было… так особенно. Чисто наше.       Последний кусок курицы отправляется в рот. Я жую долго, медленно, растягивая этот последний момент как могу. Прикрываю глаза — это слишком вкусно. Настолько вкусно, что я случайно прикусываю щеку. — М-м… — вырывается едва слышно.       Я хмурюсь, не до конца понимая, от чего больше — от боли или от сожаления, что еда закончилась. Кажется, я могла бы съесть ещё столько же. — Будешь? — спрашивает Чонгук.       Когда открываю глаза, он держит свой последний кусок палочками. Свою законную долю. Но такую аппетитную, что я не сразу решаюсь отказаться. — Бери.       Да, собственно, и не успела бы. Чонгук просто подаёт его мне. А я открываю рот чисто машинально. — Вкусно? — спрашивает он, но вкус в этот момент перестаёт иметь значение.       Совсем.       Потому что всё внимание — на его руке. На тыльной стороне пальца, что утирает мне уголок рта от соуса. Свободно. Не спеша. Как будто так и надо.              Я замираю.       Жевать? Куда там. Я даже не уверена, что дышу. С трудом киваю, стараясь не выдать, как резко ускорился пульс.       Его палец задерживается на коже, кажется, на миг дольше, чем требовалось. Потом уходит. Но взгляд — остаётся. Прямой. Открытый. От него вмиг становится жарко. Настолько, что идиотская, еще чуть влажная рубашка вызывает озноб.       Я резко отвожу глаза, неловко обхватываю себя руками, будто это может хоть как-то вернуть контроль. — Ты замёрзла? — спокойно спрашивает он и от этой его простоты хочется закатить глаза.       Чонгук и его наивность когда-то добьют мою психику. Хоть всё чаще и возникает впечатление, будто он только делает вид, что ничего не понимает. — Да, немного.       Но, признаться, это удобно, иногда даже очень. — Сейчас схожу за одеялом.       Схватившись за это оправдание, как за спасение, я подрываюсь на ноги. Слишком резко, слишком очевидно, лишь бы сбежать и спрятать свои набитые, пылающие щеки как можно дальше. Но в результате, не делаю и шага. — Не уходи.       Чонгук не повышает голос. Просто ловит меня за кончики пальцев. Мягко, чуть робко, но так, что не оставляет выбора. Так, что я вмиг отказываюсь от любых намерений.       Мимолетный взгляд глаза в глаза и в следующую секунду я уже не стою. Оказываюсь снова на диване, сразу между его коленей.              Пока нахожусь в состоянии аффекта, он стягивает свою кофту и набрасывает её на меня. Быстро и ловко. Замок ведет вверх, аккуратно, к самому подбородку, и только затем тянет меня за собой.       Его спина упирается в диван. Моя — в его грудь. Наши ноги вперемешку и беспорядочно на длинной части сиденья. А руки… руки спутаны у меня на животе.       Внутри всё замирает от таких неожиданных объятий. И переворачивается, когда его ладонь накрывает мою полностью.       Горячая. Тяжелая. Надёжная. — Удобно? — его голос, тихий и заботливый, оказывается у самого уха, собирает комок в груди и горле.       Курица всё еще за щекой, но как проглотить её, чтобы весь квартал не проснулся, я не имею представления. — Угу….       Вот и всё на что меня хватает. Это даже не слово. Сдавленный, неразборчивый отклик, случайно сорвавшегося голоса.       Чонгук не делает ничего резкого. Просто держит. Просто тихо рядом. Но так ощутимо.       Телевизор что-то вещает на фоне, вот правда я не вижу и не слышу его. Не могу думать ни о чём, кроме мужского дыхания у виска, размеренного подъема его груди, что чувствую спиной. И сейчас молю лишь об одном — чтобы он также не почувствовал, как вколачивается моё сердце в ребра.       Вдох. Выдох. Вдох. Дрожь в горле. «Нет, я точно не научусь нормально дышать с ним.»       Сначала даже пошевелиться боюсь. И Чонгук, кажется, сразу улавливает мой ступор. Его ладонь ныряет чуть глубже под край рукава, большой палец мажет по моему запястью. Сверху вниз. Легко. Почти невесомо. Будто случайно. Но это «случайно» повторяется.       Раз. Второй. И чем больше касаний, тем они длиннее. Медленнее. Внимательнее. Настолько, что в переводе с «чонгуковского» это буквально звучит как — я хочу успокоить…       Но кого? Меня или себя?       Мысль цепляется за другую. Его палец снова гладит — проходится уже не только по запястью, задевает ладонь — мягко, скользя. Так, что я чувствую теперь не только свой, и его нерв тоже.       Конечно. Это же совсем не в его стиле. Обычно он не ведёт, не задерживается в этом телесном и медленном.       Моё напряжение вдруг сдвигается. Начинает уходить. Не сразу. Не резко. Но я чувствую, как отпускает плечи. Как дыхание перестаёт фонить. Как тело больше не ждёт подвоха от себя же. Поэтому пальцы сами двигаются навстречу его. Ищут. Открываются. Отвечают.       Короткий вздох за спиной — и наши ладони переплетаются в замок. Нежно. Бережно. Как-то правильно.       По-новому правильно. Не так, как было когда-то раньше.       Я вдруг хватаюсь за этот вывод. Снова он.       Глаза закрываются, мысль наслаивается.       Мы ведь никогда так не сидели. У нас не было этого. Как не было и того поцелуя в щеку на прощание. Не было медленно. Не было осторожно. Мы будто всегда перескакивали всё самое важное.       О чём говорить, если между первым поцелуем и первой ночью у нас не прошло и нескольких… секунд?       А сейчас… сейчас мы будто учимся всему заново. Меня с ног до головы накрывает этой странной размеренностью. Тихим, непривычным… трепетом.       Но я тут же морщусь, кривлю губы. «Тц… чёртов Тэхен!»       Теперь это слово ассоциируется не с чем-то нежным, а со штанами шестнадцатилетнего подростка. Ну, спасибо.       Беззвучно фыркнув, я возвращаюсь обратно. В реальность. В его руки. В его тепло за спиной. И вместе с этим возвращается другое ощущение.       Наше время заканчивается. Чонгук скоро уедет.       Это не сразу оформляется в слова, но сразу оседает где-то под лёгкими, неприятно и ноюще. «Не хочу об этом думать!»       Чувствую, как невольно подаюсь назад — ближе к нему. Совсем немного, но чтобы стереть это ощущение. И Чонгук быстро улавливает эту перемену. Его пальцы на моей руке сжимаются крепче и… будто тоже чуть иначе. Чуть напряжённее. Как будто только что пришёл к тем же мыслям, что и я. — Ена… — зовёт тихо. Осторожно. — Мм? — в ответ я только откликаюсь, не поворачиваюсь, не смотрю. Не могу.       Грусть уже вывязывает сложные узлы на ребрах. Потому что я всё ещё чувствую его тепло за спиной. И уже заранее тоскую по моменту, когда придётся его отпустить. — Ты… уже собралась в командировку?       Вопрос звучит настолько неожиданно и так неуверенно, что внутри всё вмиг бунтуется.       Стягивает в комок от того, как это хрупкое ощущение правильности снова царапают бесконечные недомолвки.       Взгляд опускается на наши переплетённые пальцы. На то, как бережно Чонгук держит меня. Открыто. Почти доверчиво. И внутри только крепнет понимание — я не хочу начинать всё со лжи. Пусть даже такой. — По правде говоря… я должна была уехать ещё два дня назад, — признаюсь, пока не передумала.       И чувствую, как парень за спиной едва заметно напрягается. — А потом вернуться, собраться… и улететь уже вместе с Юлли… — пауза застревает где-то между вдохом и выдохом, но я всё равно заставляю себя договорить: — На полгода.       Тишина.       Такая резкая, что я отчётливо слышу, как Чонгук втягивает воздух и не выдыхает его. — Но я всё отменила, Чонгук. Уже всё закончила.       Слова оседают между нами тяжело. Слишком понятно. Даже без неназванного «…и с ним тоже».       Только после этого я позволяю себе чуть отстраниться, сесть в пол-оборота. Медленно. Почти боязно. Чтобы заметить — в его глазах что-то изменилось. Неуловимо. Но будто внутри точно что-то дрогнуло. Что-то очень долго державшееся. — Извини, что не сказала сразу… — добавляю совсем тихо.       Только сейчас понимаю, речь ведь шла не только обо мне. О Юлли тоже. Наверное, поэтому сейчас он такой.       Всё ещё молчит, смотрит. Взгляд мечется по моему лицу, будто хочет что-то сказать, но сомневается. Кожа на его шее дёргается от тяжёлого глотка, а пальцы вокруг моих почему-то крепчают. — Ена… я должен был…       Начинает он наконец, но тут же осекается. Словно в последний момент не может подобрать слов. — Мне давно уже нужно было…       Снова вздох и снова пауза. Линия челюсти вдруг сильно напрягается. Голос звучит ниже обычного. Севше. Будто царапает ему горло. Так, что я начинаю теряться и переживать.       Что хочет сказать? Почему именно после моих слов? — Чонгук?.. — зову настороженно, когда он вдруг смолкает окончательно.       Парень не реагирует, не отзывается, только смотрит прямо в глаза. Долго. Слишком долго. Так, что мне действительно кажется — сейчас скажет что-то важное. — Мне… мне уже пора собираться…       Но он вдруг хмурится, сильно, почти болезненно, и отводит взгляд.       В груди туго стягивает от ощущения — «неправильно». Слишком «не так». Словно одну мысль подменили другой прямо на ходу. Словно внутри него что-то резко захлопнулось в самый последний момент. Едва приоткрывшись. — Наверное, меня уже ищут.       Слабая улыбка касается его губ лишь на секунду и тут же исчезает. Пальцы разжимаются на моих руках расслабленно, но расслабленным он не выглядит.       От этого становится только тревожнее. Я уже открываю рот, чтобы спросить, остановить, не дать спрятаться за своей привычной отстраненностью — но прежде чем успеваю хоть что-то сказать, тишину резко вспарывает телефонный звонок.       Не моя привычная вибрация телефона. Его.       Чонгук едва заметно вздрагивает. Телефон почти сразу оказывается в его ладони, и я замечаю, как напрягается линия плеч, когда он смотрит на экран.       Не хочу видеть. Правда не хочу. Но имя всё равно цепляет взгляд раньше, чем я успеваю подумать.       Наён. Снова она.       Я тут же отворачиваюсь в другую сторону. Что-то больно царапает под рёбрами.       Чонгук сбрасывает вызов сразу. Но горечь уже поскрёбывает горло. Предчувствие — дышит в затылок. А звонок повторяется, снова и снова. — Прости… — выдыхает он тихо и это «прости» будто звучит совсем не про звонок. — Я быстро отвечу и вернусь, — говорит он на этот раз уже иначе, совсем сухо. И этого хватает, чтобы весь момент начал сыпаться.       Отпустив мои руки, Чонгук отстраняется окончательно, быстро перескакивает через спинку дивана и уходит на террасу, оставляя дверь приоткрытой.       И только когда остаюсь одна, понимаю, насколько была не готова к этой пустоте.       Какое-то время продолжаю неподвижно сидеть. С его кофтой. Со следами того тепла, что ещё осталось в ткани. И с непроизнесенным именем другой, что горчит на губах внезапной догадкой. «Неужели об этом ты хотел поговорить?.. Сказать, что не рассказал ей… не расстался… не готов пока это сделать…?»       Я втягиваю воздух глубже. Намного. До мышечной боли в лёгких. Пытаюсь удержать то, что было. Но внутри уже поднимается другое. Тяжёлое. Острое. Опустошающее. Как будто из комнаты выдернули не человека — а воздух.       Пальцы сжимаю кофту на рукавах. Комкаю ткань в ладонях. Нос утыкается в её ворот, вдыхая знакомый запах — чистый хлопок только чуть сладкий от его кожи.       Должно было помочь. И на секунду, действительно, помогает. Может даже на две. Сердце чуть сбавляет ритм, плечи расслабляются сами собой — глупая, почти детская реакция тела, которое не успело понять, что его оставили. Но потом пустота возвращается. Возвращается вместе с обрывками голоса, доносящегося с приоткрытой двери террасы. Возвращается намного чётче. — …пауза? Нет, о чем ты…       Говорит Чонгук немного раздраженно. — …перестань накручивать себя, я скоро вернусь…       Но сразу смягчается в заминке. А для меня в ней также быстро возникает что-то чужое.       Отторжение.       Покалывание под кожей появляется почти сразу. Я пытаюсь его задавить, вытеснить вцепившимися в локти пальцами. Потому что это глупо. Потому что Чонгук был здесь, со мной, сейчас. Но мозг уже не слушает. Подсовывает навязчивые картинки сам. Без спроса. Без стука.       Он. Она. Их общий номер, в который Чон вернется совсем скоро. Кофта, которую скинет там так же спокойно, как снял её здесь, для меня.       Её ткань сейчас трещит под пальцами. «Ну конечно… — я отворачиваюсь, медленно выдыхаю в потолок. — Самое время додумать им ещё и ужин при свечах. Или сразу утро вместе.»       Немного смешно и от этого совсем не немного тошно. Снова. Я вскакиваю на ноги быстро, резко. Иду в другую комнату, не особо понимая зачем — просто чтобы не сидеть там, где он исчез.       В моей спальне подоконник всегда холодный. Почти ледяной из-за камня. Но плевать. Я опираюсь об него боком, виском — об откос, обхватываю себя руками, кутаюсь в мягкую ткань, и мерзну.       За окном огни фонарей. Живые. Чужие. Невыносимые. В голове на повторе пластинка: «он сейчас поедет обратно… будет с ней… всю ночь… весь день… может дольше…».       В груди физически тесно от такого количества всего. Я кручу эти мысли, как выбившуюся нитку в рукаве — не смогу исправить ситуацию, но нужно делать хоть что-то, чтоб не сойти с ума. Просто бессмысленно. Просто придумывая всякие сценарии и одновременно коря себя за каждый из них.       Из-за спины слышатся его шаги. Тихие. Сдержанные. Наверное, поэтому я замечаю их уже, когда они оказываются совсем близко. И всё равно не оборачиваюсь. — Ну вот, как и думал, мне пора возвращаться, — говорит Чонгук с выжатым смешком. — Хорошо, — кидаю в ответ и сразу морщусь.       Слышу в голосе это – лишнюю резкость, обиду, которую не планировала показывать.       Чёрт.       По паузе, что повисла в комнате, становится ясно: он это тоже уловил. Короткая заминка и Чонгук подходит ближе. Не касается. Просто останавливается рядом, у окна.       Я вижу его только краем глаза — силуэт, опустившаяся линия плеч, движение руки, когда он опирается ладонью о противоположный край подоконника.       Чонгук держит дистанцию. И от этого почему-то ещё хуже. Я сглатываю, продолжая упрямо смотреть вперёд. — Что-то случилось? — спрашивает настороженно, а я невесело усмехаюсь. — Ничего, — звучит даже хуже, чем молчание. — Всё нормально, — добавляю сразу, и снова не попадаю. «Две попытки подряд и два промаха. Такого еще не было.»       Чонгук сначала не отвечает. Но я чувствую его взгляд — не отрывистый, не поверхностный. Вникающий. То на мои руки. То по чертам лица. Он будто собирает меня по частям. Вычитывает каждую реакцию. Каждый вдох.       Хочется отвернуться. Спрятаться сильнее. Я даже провожу ладонью по щеке, будто могу этим движением стереть его взгляд с себя. Но было бы всё так просто. — Не похоже, — говорит парень мягко и моя защита, конечно же, дает трещину.       Пальцы крепче сжимают край кофты. Я выдыхаю через нос, долго, шумно, пытаясь взять себя в руки, начать хоть с чего-то. — Я знаю, о чём ты хотел поговорить.       Далеко не лучшее начало, но по-другому не получается. Голос уже подводит.       Мои слова канут в тишину. Плотную, свинцовую для лёгких. Я не выдерживаю её и пары секунд, поворачиваюсь, сразу цепляясь за глаза парня. Чуть расширенные. Застывшие. Будто я уже попала в нужную точку. — О чём же?.. — тем не менее Чонгук медленно выпрямляется, даже не отрицая, его голос звучит глухо, настороженно.       Я нервно сглатываю под его взглядом. Наверняка, заметно. Но отступать поздно. — Ты… ты же всё еще с Наён, да? — запинка, пальцы сами сжимаются сильнее. — Не прекратил… то, что было между вами?..       Слова путаются, не складываются. Я не могу подобрать этому название. Не хочу. Потому что любое из них звучит слишком больно.       Мой неполный вдох, дребезжащий от нервов выдох. Напряженная пауза, я жду в ответ что угодно — оправдание, отстраненность. Но только не то, что вдруг меняет его лицо.       Растерянность. Вдруг нахмурившиеся брови, будто не понял о чем говорю. И протяжный выдох, словно всё это время то и делал, что держал воздух в лёгких.       Коротко качнув головой, Чонгук на миг прикрывает глаза, крепко стискивает их, расслабляет. — Господи, нет конечно… — выдыхает едва слышно и в горле противно вяжет от обиды.       Едко. Больно. Невыносимо.       Я уже отворачиваюсь, готовлюсь услышать продолжение. Что всё сложно. Что он не определился. Что не знает, как поступить. Но Чонгук вдруг сдвигается ближе.       Не думая. Будто сам не замечая, как сокращает расстояние. Ладонь просто ложится на подоконник возле меня, неожиданно отрезая всё остальное. — Я ничего не прекращал… потому что между нами ничего не было…       Думая, что ослышалась, резко вскидываю глаза к его. Но они слишком честны, для шутки. — Я не был с ней, Ена, — поясняет Чонгук, видя моё удивление, и сердце от этого вдруг сбивается о рёбра. — И вообще ни с кем не был… после тебя… — чтобы в конце сойти на один лишь шёпот.       Затем только тишина. Мелкая рябь по спине и ком в горле. — Не может быть… — сомнения срываются раньше, чем я успеваю их осмыслить.       Все прежние вопросы отступают на второй план. Забываются. Потому что то, что слышу — невозможно. Нелогично. Неправильно. Это ломает всё, во что я заставляла себя верить все пять лет, весь последний месяц, весь вечер.       Но его глаза…       Господи.       В них, близких, нет той нечитаемой завесы, что обычно скрывает самое личное. Сейчас там всё как на ладони. Там правда. Оголенная. Ясная. Какая есть. «У него действительно никого не было.» — Это… безумие…       Последние слова выходят одним лишь дыханием. Почти испуганно. И не зря. Чонгук смотрит неотрывно. — Согласен, безумие, — соглашается он хрипло и его голос сразу проходит по коже низкой вибрацией.       Вторая волна дрожи приходит вместе с его рукой. Пальцы касаются моего виска, проглаживая выбившуюся из-за уха прядь. Медленно. Мучительно медленно. Так, будто Чонгук всё ещё не уверен, можно ли ему меня трогать так открыто.       Я с трудом глотаю воздух. Боюсь даже пошевелиться, пока его взгляд сдвигается за движением ладони — от глаз в сторону, затем ниже. К скуле. Подбородку. Покусанным губам.       Миг. И большой палец касается уголка моего рта. Совсем не так, как делала недавно. Ещё миг — едва ощутимо проводит по нижней губе, застывая на оставленной там ранке.       Меня тут же прошивает этим касанием насквозь. Выдох срывается. Робко дрогнувший. Прямо в его кожу.       Жевалка тут же дёргается на мужском лице. Чонгук замирает. Совсем. Не моргая, не дыша. Только взгляд, не отрываясь, начинает меняется. Будто темнеет.       На секунду меня еще глушит свое же сердце. Колотится где-то в ушах. А потом взволнованно ухает вниз, когда парень подаётся вперёд.       Первое касание губ — почти робкое. Пробное. Лишь тёплое давление. И сразу назад. Будто он вдруг решил проверить, можно ли коснуться меня еще и так.       Пауза. Несколько миллиметров расстояния. Быстрый микровдох. И Чон снова тянется ко мне.       Второй поцелуй также короткий, но другой. С лёгким нажимом, неожиданной прохладой пирсинга, что чётко отпечатался на коже, и его постепенным осознанием — «можно».       Снова остановка. Наши взгляды наконец сталкиваются напрямую. И в этот раз Чонгук смотрит иначе. Будто всё то безумие, о котором он только что говорил, уже пробивается наружу.       Мужское дыхание, коснувшееся моих губ, оказывается тяжелым. Тяжелеют и пальцы на моих щеках. Я чувствую, как дрожь проходит по его руке. Как ладонь соскальзывает ниже — под волосы, к затылку. Будто он всё ещё пытается удержать себя.       Внутри всё выкручивает от желания коснуться самой. Пальцы на подоконнике предательски потряхивает. Но я остаюсь неподвижна. Вдруг понимаю — если сделаю этот шаг первой, всё повторится. Снова стану той, кто разрушит между нами последнюю стену. А мне вдруг отчаянно нужно увидеть, как далеко он способен зайти сам. Чтобы показал, чего хочет на самом деле.       И, кажется, всё срабатывает именно так.       Черные глаза становятся омутом. Короткий толчок навстречу — и Чон целует сразу горячо. Воздух застревает где-то в груди. Колени слабеют так резко, будто тело вообще перестаёт понимать, где находятся его границы.       Глубоко. Слишком глубоко для человека, который ещё пару минут назад собирался уйти. Так, словно всё время до этого момента держал себя за горло.       С опаской сначала. А потом сразу взахлеб. Жаднее. Не грубо — нет. Отчаянно.       Его пальцы сильнее вплетаются в волосы на затылке, удерживая ближе. Почти судорожно. И я чувствую — ему мало даже этого. Мало касания. Мало близости.       Мой оборванный вдох тонет между нашими губами. Неполный. Чересчур незаметный. И Чонгук реагирует на него мгновенно. Вдруг подхватывает меня выше, усаживая на подоконник.       Давление. Я вжимаюсь затылком в холодное стекло — оно тихо скрипит. Но его ладонь на шее тут же тянет обратно, вплотную к своей горячей коже, к груди.       Мир вокруг начинает качаться. Пальцы крепко цепляются за его плечи. Не потому что боюсь упасть. Потому что не справляюсь с напором собственных чувств. И с количеством его, которые обрушиваются на меня без единого слова.       Под ребрами становится почти больно. Я не могу вместить в себя то, как много его вдруг становится вокруг меня. И во мне. Прям под кожей.       Ещё один поцелуй.       Второй.       Интервалы между ними всё короче. Воздуха — меньше. Каждый новый вдох тут же обрывается его губами, сминается, теряется. «Пять лет… Господи… Пять лет он держал в себе всё это?..»       Мысль ударяет слишком сильно. По спине бегут мурашки, рассыпаются как битое стекло. — Ха-а… хм… — задыхаюсь я.       Пальцы беспомощно комкают футболку на его плечах, а мой дрогнувший вздох срывается между нашими губами.       Чонгук тут же останавливается. Так резко, будто этот звук только сейчас пробивается к нему и простреливает сразу насквозь.       Под моими ладонями проходит дрожь. Не моя. Его плечи дёргаются почти судорожно — будто тело, слишком долго находившееся в напряжении, внезапно перестаёт слушаться. Словно его сильно резко выдернули обратно в реальность.       Я чувствую, как он рвано дышит. Как мелкой тряской бьёт его ладонь на моей талии. — Чёрт… — выдыхает Чонгук прямо мне в губы.       Голос хриплый. Надорванный. Пальцы сжимаются сильнее, прежде чем медленно ослабнуть. Ему словно приходится заставлять себя отпустить. — Прости, Ена… прости… я не за этим сюда приехал…       Фраза звучит с усилием. Не как сожаление. Как попытка объяснить. И себе тоже. «…не собирался заходить так далеко», — понимаю я то, что он не договаривает вслух.       Я тоже не собиралась.       Его выдох смешивается с моим всё ещё жадный вдохом. Чонгук тяжело сглатывает и проводит ладонью по моей щеке уже совсем иначе — нежно, пытаясь успокоить. Меня. Себя. Нас обоих.       Только после этого медленно отстраняется, словно каждый сантиметр дается ему через силу. — Мне правда пора ехать, — произносит он неуверенно.       Взгляд всё ещё в тумане, дезориентированный. Мой, наверняка, не менее потерянный.       Я не нахожу в себе сил ни возразить, ни согласиться. Слова застревают где-то в горле, и всё, что я могу — просто закивать, ощущая, как колотит тело, и снова же молясь, чтобы ему этого хватило.       И ему снова хватает.       На шее остаётся лёгкое покалывание холода, когда Чонгук осторожно убирает оттуда ладонь.       Неуверенная заминка. Взгляд глаза в глаза. Мои поджатые губы. И он всё-таки делает шаг назад. — Я завтра вернусь, — обещает он едва слышно и, стиснув пальцы в кулак, направляется к выходу.       Я так и остаюсь возле окна. Не то сидеть. Не то стоять. Плечи всё ещё горят от его ладоней. Губы пылают от дыхания. А внутри медленно расползается пустота.       Сквозь шум в ушах улавливаю, как в коридоре быстро звякает молния сумки. Как резко щёлкает замок. Как тяжело скрипят половицы под его шагами. И каждый звук будто что-то отрывает внутри. «Так и должно быть. Пусть едет.»       Ведь ещё столько незакрытых вопросов. Столько всего нужно прояснить. Эти пять лет. Мы сами. Всё это слишком сложно, слишком хрупко, слишком важно, чтобы так неосмотрительно подрывать спешкой.       Ладонь упирается в холодное стекло. От этого дрожь становится только заметнее — пальцы ходят ходуном, словно меня начало лихорадит. «Не спешить. Не ломать. Не повторять ошибок.»       Я, успокаиваюсь, повторяю это почти как молитву.       Вот что мы пытаемся сделать. Вот что должно помочь. И я почти верю в это.       Почти.       Где-то совсем вдалеке раздаётся короткий щелчок входной двери. Тихий хлопок. А потом приходит тишина. Тяжёлая. Невыносимая. Но правильная.       Но почему же тогда внутри всё протестует? Будто снова ошибаемся. Будто опять пытаемся уйти друг от друга зря.       Снова и снова…       Тошнота подступает к горлу, медленно накатывая. Перед глазами вспышками ползет прошлое.       Его восемнадцатилетние. И мой побег.       Пять лет назад. Наша ссора. Снова побег.       Каждый раз, когда становилось слишком больно. Слишком страшно — я исчезала первой. А потом исчезал и он. И сейчас мы будто опять стоим на том же самом месте. «Зачем мы это делаем?..»       Мысль простреливает неожиданно ясно. «Я устала от этого.»       Устала делать одни лишь шаги назад. Устала смотреть, как мы снова и снова называем ошибкой то, чего оба хотим. Устала спасаться бегством.       Тишина вокруг почти звенит. Но именно в ней я принимаю то, что должна была принять уже давно. С самого начала.       Я не хочу больше уходить. Не хочу, чтобы уходил он.       Ни сейчас. Ни потом. Никогда больше.       Выдох получается выжатым. Я медленно отталкиваюсь от стекла и иду к выходу, не разобравшись даже, что именно собираюсь сделать. Догнать где-то у машины? Остановить? Сказать всё это на прощание? Понимаю лишь, что просто должна идти вперед, к нему, и всё.       Не спешу. Не бегу. Иду — всё тверже с каждым шагом. Сердце колотится где-то в горле. Ноги совсем не гнутся. Но шума в голове всё меньше. А я выхожу в зал решительно.       И встречаю не пустоту, которую ждала. А его.       Чонгук стоит у входной двери, подпирая её спиной. Будто ещё минуту назад был одной ногой за порогом.       Взгляд уже на проеме, в котором я остановилась. Руки бессильно опущены вдоль тела. Голова чуть запрокинута назад, словно он до сих пор пытается собрать себя по кускам.       Стоя по разные стороны комнаты, мы сталкиваемся глазами сразу. Мои — всё ещё мечутся от противоречивых эмоций. Его — тяжёлые, тёмные, полные того же самого.       Та же усталость от борьбы. То же «нельзя». И то же отчаянное «хочу». — Я знаю, что должен уйти… — голос Чонгука звучит сипло. Он коротко жмурится, будто снова пытается заставить себя сделать это. — Но я не могу, Ена… господи, я так устал это делать…       Последние слова ломаются вместе с выдохом. Тихо. Окончательно. И почему-то именно этот сорвавшийся звук вдруг расставляет всё по местам. — Тогда… не уходи.       Ответ слетает почти шёпотом. И после него становится страшно спокойно. Не правильно. Не легко. Просто… спокойно. Так, словно я впервые перестаю спорить сама с собой.       Несколько секунд никто из нас не двигается. Только смотрим друг на друга. А потом Чонгук первым отталкивается от двери. И я шагаю к нему почти одновременно.       Один шаг. Ещё один. И каждый будто проходит сквозь всё, что мы столько лет пытались удержать между собой.       «Нельзя».       «Не сейчас».       «Не вовремя».       «Это ошибка».       Все слова, которые мы прятали друг от друга, вдруг перестают что-либо значить.       Сердце бьётся так тяжело, что от его ударов начинает подрагивать дыхание. Пол под ногами перестаёт ощущаться устойчивым. Я даже не успеваю понять, кто касается первым. Кажется, мои пальцы цепляются за его футболку раньше, чем он успевает подойти вплотную. Но Чонгук отвечает сразу. Слишком сразу. Будто держался из последних сил.       Ладони тяжело ложатся мне на талию — горячие даже через ткань — и в следующую секунду он притягивает меня к себе так плотно, что воздух выбивает из лёгких.       Губы находят друг друга сразу плотно. Не жадно. Не резко. Свободно.       Сбитое дыхание смешивается между поцелуями, и от этого внутри становится ещё теснее. Чонгук задерживается у моих губ на лишний вдох. Потом ещё. Словно ему действительно мало воздуха, если он не делит его со мной.       И меня ведёт от этого чувства. Пальцы дрожат у него на шее. И мысли начинают расплываться чем-то бессвязным и горячим. Оттого лишь, как он каждый раз прижимает ближе, стоит между нами появиться хотя бы крошечному расстоянию.       Даже когда Чонгук сдвигает меня назад, ведя через зал, он почти не отпускает. Всё срывается дыханием мне в губы. Всё касается снова. И снова. И снова.       Ноги путаются, подкашиваются. Я цепляюсь пальцами то за его плечи, то за что-то позади себя, почти не понимая, что именно трогаю. Где-то глухо падает что-то с комода. Мы даже не замедляемся. Плечо почти задевает косяк, но в последний момент Чонгук успевает подставить ладонь между мной и стеной.       От этого движения внутри что-то сжимается ещё сильнее. Слишком бережно. Слишком близко. Слишком… он.       Кровать касается моих ног неожиданно. Я даже не замечаю, как мы до неё доходим. Чонгук первым садится на её край, почти сразу утягивая меня к себе.       Я оказываюсь на нём сверху, всё ещё безотрывно целуя, всё ещё не в состоянии осознать до конца то, что происходит.       Короткая задержка между нами всё-таки возникает. Не потому, что мы хотим остановиться — просто она необходима. В глазах слегка плывёт. В груди распирает от нехватки воздуха и переизбытка чувств.       Я чувствую, как тяжело бьётся и его сердце под ладонью. И, кажется, теперь понимаю окончательно — как раньше уже не будет.       Никогда.       Наверное, Чонгук чувствует что-то похожее. Потому что наши сбитые вдохи сталкиваются всего пару раз, прежде чем он тянется ко мне по-другому. Медленнее. Будто больше не пытается догнать момент — пытается прожить его весь.       Его ладонь скользит вдоль позвоночника вверх, задерживается на моем затылке. Пальцы острожной путаются в волосах, и я невольно выдыхаю ему в губы. Чонгук тут же ловит этот звук поцелуем.       По телу проходит дрожь, когда мужские губы постепенно смещаются ниже. К подбородку. За ухо. Неторопливо, с короткими паузами между поцелуями, от которых внутри всё натягивается ещё сильнее.       Я чувствую его дыхание у шеи — горячее, глубокое — и сама подаюсь еще ближе, сильнее вжимаюсь кожей в его губы. Потому что мне мало. Мало его рук. Мало его губ. Мало этой близости, от которой внутри уже почти саднит.       Его кофта, что была мне защитой, исчезает где-то рядом с кроватью, почти незаметно. Следом рубашка медленно соскальзывает с плеч.       Прохладный воздух касается кожи всего на секунду. Потом её снова накрывают его ладони. Тёплые. Осторожные. Чересчур внимательные для того, как тяжело он дышит.       Пальцы скользят по плечам вверх-вниз, без нажима, но непрерывно, плавно, будто запоминают. И, наверное, поэтому момент, когда они вдруг вздрагивают у ключиц, ощущается так остро.       Я открываю глаза уже понимая, куда он смотрит.       Мой шрам.       Его пальцы, едва касаясь, мажут по тонкой линии, скрытой татуировкой. Теперь уже со знанием всего, что за ней стоит. Но так словно это не старый рубец, а до сих пор открытая рана. — Чонгук… — зову тихо.       Он не сразу поднимает взгляд. А когда всё-таки делает это, у меня внутри болезненно сжимается от того, сколько в нём оказывается чувства. Наконец понимаю, не той жалости, которой всегда боялась, нет. А той въедливой вины, которую человек носит в себе слишком долго. И от этого становится только тяжелее.       Ладони сами ложатся ему на лицо. Большие пальцы касаются скул, заставляя посмотреть на меня полностью. — Это в прошлом, слышишь?.. — шепчу едва различимо.       На самом деле хочу сказать намного больше. Хочу, чтобы он перестал смотреть туда. В тот день. В ту боль. Чтобы увидел меня сейчас. Здесь. Рядом с ним.       Чонгук смотрит. Смотрит ещё секунду. Может две. Так внимательно, что у меня перехватывает дыхание. Но потом его взгляд вдруг дрожит и что-то в нём всё-таки не выдерживает этого.       Он резко подаётся вперёд и обнимает меня так крепко, что сердцу тяжело сделать следующий удар. Руки смыкаются на моей спине сразу. Сильно. Почти судорожно.       Я только и успеваю что коротко охнуть, как он утыкается лицом мне в шею, замирая так. Только он. И это почти осязаемое облегчение от того, что я здесь. Что не отталкиваю. Что позволяю ему быть рядом с этой болью.       Его дыхание обжигает кожу глубокими, сильными порывами. Лоб упирается куда-то под подбородок, пальцы сильнее сжимаются у меня между лопаток, и от этого внутри вдруг всё переворачивается внутри.       Потому что сейчас в этом нет ни желания. Ни спешки. Ни попытки снова потеряться в поцелуях. Потому что я даже представить не могла, что он может быть настолько уязвимым.       Мои пальцы сами поднимаются к его затылку. Осторожно проходят сквозь волосы. И я чувствую, как медленно Чон выдыхает. Как ведёт носом по коже в ответ. Потом оставляет легкий, почти дрогнувший поцелуй в шею. И ниже у ключицы.       Когда его дыхание касается шрама, у меня даже ресницы слабо трепещут. Он целует его и поцелуй этот ложится совсем мягко. Потом ещё один. И ещё. Миллиметр за миллиметром. Не как чего-то неправильного. Не как раны. А так, будто он пытается вытеснить всё, что за этим стоит, своим теплом. Своей нежностью. Собой.       Воздух больше не идет в лёгкие, он застревает под рёбрами, дрожит мелко и горячо. Пальцы сильнее сжимаются в его волосах. В какой-то момент я просто не выдерживаю этой нежности. Тяну Чонгука обратно к себе — не резко, не жадно. Просто не могу не касаться полностью.       Губы находят его висок. Скулу. Угол челюсти. Медленно, сбивчиво, будто мне необходимо дотронуться всего сразу — не кожи даже, а того, что он только что открыл передо мной без единого слова.       Чонгук отвечает сразу, не поцелуем, всем телом. Подаётся навстречу глубже, теснее, будто ему становится невыносимо любое расстояние между нами.       Сбившись, мы теряем равновесие. Он валится назад, опираясь локтем о кровать. Но тут же тянется навстречу. Мои волосы рассыпаются по его лицу и он коротко проводит пальцами вдоль щеки, убирая прядь за ухо — жест почти тихий на фоне всего, что сейчас происходит внутри. И именно поэтому от него внутри становится тяжелее.       Под пальцами быстро бьётся пульс на его шее, и я прижимаюсь губами к горячей коже почти бессознательно. Просто потому, что меня тянет ближе к этому живому, открытому Чонгуку, которого он больше не пытается от меня прятать. — Х-ах…       Он ведь и правда не прячет. Чуть отклоняет голову назад, позволяя мне касаться его столько, сколько захочу. И как захочу. Дышит тяжело, открыто. Без попытки проглотить этот звук прежде, чем я его услышу.       Мои губы скользят выше — к подбородку, к линии челюсти — и я чувствую, как она напрягается. Как напрягаются затем и мышцы его живота под моими ладонями. Как крепче становятся руки на моей талии.       Чонгук меняет нас местами не спеша. Плавным движением направляет ниже за собой.       Матрас мягко пружинит под спиной, и прохлада простыней обжигает разгорячённую кожу. Я вздрагиваю. Но Чон сразу склоняется ближе, почти накрывая собой, согревая. И я знаю, это движение рождается раньше мыслей о ней. Просто потому что чувствует меня.       Я хватаюсь за край его футболки, рвусь снять её, но ткань застревает между непослушно дрожащими пальцами.       Чонгук перехватывает мою руку. Лишь на секунду. Мягко мажет губами по внутренней стороне запястья — там, где особенно быстро бьётся пульс. И уже затем приподнимается, снимая футболку через голову.       Я успеваю заметить только напряжение мышц на плечах, прежде чем он снова возвращается ко мне. Полностью. Кожа к коже.       Мужская ладонь скользит по моему боку вниз. Под рёбрами. По талии. К бедру, собирая последние остатки одежды вместе с каждым прикосновением. Его пальцы задевают внутреннюю сторону колена, и та сама подаётся навстречу.       Наверное, поэтому обратно он возвращается медленнее. Задерживается у чувствительной кожи сгиба чуть дольше, сжимая. Скользит выше по бедру — туда, где остался последний лоскут ткани.       Я тяну воздух в себя иначе, живот коротко поджимается, реагируя на черные глаза, что встретились с моими в этот момент. Мурашки проходят по телу — острые, колючие — когда его большой палец медленно сдвигает кромку белья в сторону. Он гладит меня. И сейчас это ощущается не откровенно. А оглушающе доверительно.       Не выдерживая этого ощущения, я плотно жмурюсь, тянусь к нему губами почти вслепую. Чонгук подлавливает этот порыв. Мягко целует меня, немного усмиряя дрожь, которую сам же вызывает.       Его короткое касание в уголок моих губ. Под челюсть. В щеку. И только после этого он подается вперед всем телом. Входит медленно. Полностью. На протяжном дыхании. — Хмы…       У меня внутри всё сразу сжимается — не от тесноты даже. От этой осторожности, от невозможной близости. От того, насколько между нами больше ничего не остается.       С дребезжащим вдохом я впиваюсь пальцами ему в предплечья, и он тут же теряется лицом в моих волосах. Когда эта пауза смазывается движением, его дыхание обрывается о мою кожу мелким горячим толчком, словно ему тоже тяжело справляться с тем, насколько сильно накрывает происходящее.       Движения выходят медленными. Тягучими. Размывающими все оставшиеся границы настолько, что в какой-то момент я просто перестаю различать, где заканчиваются ощущения тела и начинаются чувства.       Каждое его действие расходится глубже — под рёбрами, в груди, где-то под горлом, мешая нормально вдохнуть.       Поцелуи больше не жадные. Они сыпятся по коже короткими прикосновениями — у виска, под ухом, в изгиб плеча, в ямку между ключицами. Иногда Чонгук просто задерживается там на секунду дольше, будто ему необходимо переждать собственные эмоции прежде, чем снова податься навстречу.       Я чувствую, как его ладонь скользит вдоль моего позвоночника вверх. Как пальцы задерживаются на шее. Как большой — невесомо проводит под моей нижней губой, когда дыхание снова начинает вибрировать.       Он всё ещё пытается успокоить меня. Хотя сам давно дышит неровно.       Я хочу ответить тем же. Пальцы скользят по его спине ниже, ласково и не спеша, но под его кожей перекатывается только больше напряжения. Чонгук заметно вздрагивает от этого касания, и у меня внутри что-то сладко сжимается от осознания, насколько остро и я чувствую его теперь.       Сама не понимаю как, но ощущаю теперь даже то, что, казалось, нельзя почувствовать в таком потерянном состоянии.       Как он замирает на короткие секунды. Как глубже становится дыхание. Как сильнее проступают мышцы живота, когда я невольно подаюсь навстречу, тянусь за ним, еще до того, как между нами появится хоть какое-то расстояние.       Я чувствую, как меня становится физически мало для всех чувств, которые сейчас проходят через нас обоих. Чувствую, как меня начинает беспрерывно потряхивать. Не от смущения. Не от возбуждения даже. От него. От того, что наш ритм ломается сильно незаметно, но сильно уверенно.       Просто в какой-то момент дыхание становится короче. Движения — глубже. Руки — крепче.       Не удерживают.       Держатся. За меня.       Где-то между этим мысли начинают расползаться окончательно. Дрожь — прокатываться по позвоночнику волнами всё гуще, всё плотнее. И я уже не понимаю, что выбивает меня из реальности сильнее — его пальцы, что наощупь находят мои и переплетаются в замок крепко, почти судорожно. Или то, как его грудь плотно вжимается в меня, пока он глубоко вдыхает запах моей влажной кожи у ключиц.       Просто невозможно отделить одно от другого. Просто всё смазывается. Просто меня растворяет в нем. И, снова же, Чонгук чувствует всё это раньше меня самой. — Чон…       Его имя, сорвавшееся с моих губ, становится не зовом. Не просьбой. Единственным, что я ещё способна произнести, когда он сдвигает все мои ощущения в другую сторону.       Давлением. Дыханием. Ритмом.       Всё начинает ощущаться слишком остро. Его вес поверх моего тела. Жар кожи. Напряжение каждого движения. То, как он больше не целует нормально — только сбивается губами, теряясь вздохами где-то у щеки и в волосах.       Тело само выгибается ему навстречу. Плотнее сжимая ногами, я цепляясь за его спину так сильно, будто это единственное, что ещё может удержать меня внутри собственного тела.       Но уже не удерживает. Напротив. Становится последней точкой.       Меня накрывает резко. Так сильно, что мир вокруг схлопывается до одного-единственного ощущения.       Лёгкость в желудке смешивается с тяжестью внизу живота. Она вспыхивает сладко, почти болезненно, и тут же разносится по телу горячими волнами. Растекается под кожей. По рёбрам. В дрожащие колени. И в пальцы, что до спазма впились в его ладонь.       Я срываюсь вместе с собственным дыханием, частым и коротким. Беспомощно жмусь к Чонгуку ближе, и он тоже больше не ждёт. Подаётся навстречу по-своему. С той откровенностью, которую до этого держал за осторожностью. С тем желанием, которое больше не пытается смягчить.       Его ладони резко съезжают ниже — на мои бока, на таз — удерживая крепко, будто остановить это движение к друг другу уже невозможно.       Ещё глубже.       Ещё ближе.       Еще.       Пока рваный выдох не обжигает мне шею. Пока вместе с ним не надламывается всё остальное. И не только в нём. В нас.       Под моими ладонями резко натягиваются мышцы мужской спины. Его руки не лежат, каменеют на моих бедрах. А сам Чонгук вдруг прижимается к ним не просто близко. Всем телом. Всем собой. Так, что меня снова прошивает им насквозь, а тело мелко дребезжит.       Его напряжение проходит сквозь меня почти также как прошло свое собственное секундами ранее. Только в это раз не только через тело. Где-то на уровень глубже.       Я чувствую, как фонит его дыхание, в своих же лёгких. Ощущаю, как его руки цепляются за меня, ломотой в собственных пальцах. Как он продолжает держать, даже когда удерживать уже ничего не нужно. И меня снова ведёт. Только теперь уже не в себя. К нему. — Хах-хха-ха…       Вдох.       Вдох.       Вдох.       В тишине комнаты. На разгорячённой коже. Между нашими телами, которые всё ещё подрагивают остаточными импульсами.       Вдох.       Выдох.       Вдох.       Будто до этого и не дышали вовсе.       Не минуту и не две мы лежим не в силах пошевелиться. Сначала — только это вот дыхание. Тяжёлое. Сбитое. Общее на двоих. Потом я чувствую, как мужская ладонь, с трудом шевелясь, начинает медленно водить вдоль моей руки. Вверх. Вниз. Едва касаясь. И губы случайно задевают волосы у макушки вдохами.       Я закрываю глаза, стараясь собрать себя по кусочкам обратно. Пытаюсь просто принять то, насколько бережно он проживает вместе со мной даже момент «после». Но как можно принять такое спокойно? Вместо этого внутри дрожит что-то куда большее.       Из меня словно вынули всё плохое разом. Все тревоги, всю боль, все страхи. Осталась только необъяснимая лёгкость, он рядом и это долгожданное чувство, что мне наконец-то не нужно отпускать. Не нужно уходить самой.       Можно просто выдохнуть. По-настоящему. Просто быть рядом. И этого вдруг оказывается достаточно.       Хорошо… Как же мне сейчас хорошо… — Ена… — голос парня прорывается сквозь эту тишину неожиданно близко.       Касание к волосам заставляет меня вздрогнуть. Разлепить глаза.       Чонгук нависает надо мной, удерживая вес на локтях. Его щеки и кончики ушей до сих пор красные, но взгляд почему-то встревоженный.       Только когда он перехватывает моё лицо обеими ладонями, а большим пальцем осторожно стирает влагу под глазом, я понимаю причину.       Слёзы…       Я даже не заметила, как заплакала. Смешно представить, как это выглядит со стороны. Тихий смешок срывается сам. Дрожащий. Совершенно беспомощный. — Всё хорошо…       Я качаю головой и сама не понимаю, почему новые слёзы продолжают выступать на глазах. Просто выступают и всё. Не от боли и не от грусти. — Правда. Я просто… просто…       Попытка сглотнуть проходится по горлу россыпью острых иголок. Слова не находятся. Я ищу их. Пытаюсь объяснить это чувство. Эту лёгкость. Это счастье. И не могу. Потому что ни одно из объяснений не кажется достаточно весомым. — Хэй… — тихо зовёт Чонгук, чуть нахмурившись.       Большой палец медленно скользит по моей щеке, собирая влажный след. Потом ещё один. Взгляд не на глазах — блуждает по моему лицу, словно так пытается понять то, чего не могу сказать. И от этого внутри становится только теплее. И теснее.       Слишком.       Прилив нежности оказывается слишком большим, чтобы держать его внутри. Я обхватываю его ладонь на своём лице своими. Цепляюсь почти машинально. Словно это поможет объяснить всё, что подперло горло. — Просто я люблю тебя, Чон…       Слова срываются сами. Без решения. Без подготовки. Рождаются из его заботы. Из его ладони на моей щеке. Из тревоги в его глазах. И так легко, будто всё это время просто ждали своей очереди.       Наши взгляды встречаются ещё до того, как я успеваю договорить его имя. Пальцы едва заметно сжимаются между моих. Будто он ждал этого слишком долго, чтобы не узнать с первых же слов.       Что-то в Чонгуке сбивается сразу. На одно короткое мгновение. Глаза прикрываются. Словно оо позволяет себе наконец почувствовать услышанное целиком.       А потом в уголке губ появляется улыбка. Тихая. Почти растерянная. Такая искренняя, что у меня самой начинает трепетать под рёбрами. «Я раньше никогда не видела её такой.»       Когда Чонгук снова открывает глаза, улыбка никуда не исчезает. Наоборот. Встречается с моей. И, кажется, становится даже ярче. Будто видеть мою реакцию для него не менее важно, чем слышать сами слова.       Вдох. Выдох.       Но что-то всё равно меняется. Не в улыбке даже. Где-то глубже. Так, словно вместе с этим счастьем он вдруг вспоминает что-то ещё. Что-то, что существует рядом с этим моментом. И никуда не исчезло.       Лёгкая тень. Почти незаметная.       Она ускользает так быстро, что я не успеваю её понять. Только ощущаю послевкусие. Чуть горькое. Будто уже знакомое. — Скажи ещё раз… — просит Чонгук совсем тихо и именно тогда я вспоминаю.       Тот разговор. Недосказанность, которую он так и не решился озвучить. А ведь он точно хотел что-то скащать.       Но что бы это ни было — прошлое, настоящее или то, что ещё только ждёт нас впереди — впервые мне кажется, что это больше не имеет значения. Не должно иметь.       Пальцы на его ладони сжимаются сильнее. Мягкость улыбки уступает место уверенности. — Я люблю тебя, Чонгук…       Теперь уже спокойно. Совсем без страха. Словно каждое слово проходит через меня насквозь. — И что бы там ни было… я всё равно буду любить тебя. Всегда.       Его выдох? Мой? Наш общий?       Чонгук всё ещё улыбается мне. Только теперь тише.       В этот раз он не отводит глаз от моих. Не отворачивается. Не прячет себя. Только смотрит. Тепло и внимательно. Словно пытается сохранить этот момент целиком. Запомнить эти слёзы. Эту улыбку. Мои слова.       Меня.       Без защиты. Без страха. Без попытки исчезнуть.       Чонгук ничего не говорит в ответ. Но впервые мне это не нужно. Не нужны слова.              Чонгук ничего не говорит в ответ. Но впервые мне это не нужно. Не нужны слова. Всё и так есть в том, как дрогнул его выдох. В том, как он смотрит на меня. В том, как тянется ближе. Не резко. Не потому что не выдержал. Так, словно других способов ответить у него больше не осталось.       Его губы касаются моего лба. Долго. Плотно. С закрытыми глазами. А потом находят мои губы. Нежно. Глубоко. Так, будто это не поцелуй вовсе. А всё то, что он так и не смог сказать словами.              Вдох. Смешанный. Открытый. Наш.       Когда Чонгук заваливается набок, я следую за ним. Он сразу подгребает меня к груди. А я прижимаюсь к ней так близко, что слышу, как сильно бьётся его сердце.       Я люблю тебя.       Сколько раз я представляла это признание. Продумывала. Откладывала. Ждала подходящего времени. Правильных слов. Идеального момента.       А оно вырвалось вот так. На дрожащем дыхании. Посреди сбитых вдохов и мокрых ресниц.       Самое неидеальное признание из всех возможных. Но я сказала его. Наконец сказала. И получила самый красноречивый ответ. Пусть и без единого слова.       Я прикрываю глаза, ещё сильнее прижимаясь щекой к его груди.       И, кажется, только сейчас перестаю спорить с этим. Бояться этого.       Он любит меня.       Любит давно.       Любит сильнее, чем может вместить в себя это слово.       И самое странное — это совсем не становится открытием.       Наверное, потому что дело никогда не было в незнании. Просто слишком долго мы оба умели только убегать.       Друг от друга. От себя. От всего, что стояло за этим чувством.       Пока вдруг не стало больше некуда.