Amantes sunt Amentes или Влюбленные — безумны

***

— Мам… — Что, сладкая? — Ты сильно любила папу? — …да.       Пауза. — А сейчас… ты его любишь?       Тишина. — Мама…?

***

Тиен

      После официального «закрытия» ссоры лагерь словно рассыпался на маленькие островки.       Тэхен и Тая увели Ёнгхо к палатке — судя по напряжённой походке, для воспитательной беседы. Джина подхватила Чеху, который всё пытался пересказать сцену падения на свой лад, и утащила к фургону. Тэквон поплёлся следом за ними, обиженно дуя губы и раз за разом оглядываясь на брата. А Чонгук, покинув «поле боя» одним из первых, так и остановился где-то в районе злополучного холма. Просто стоят там, жал руки в карманах, и только взгляд его тянулся за дочерью — тонкой, невидимой нитью.       Конечно, он сразу хотел последовать за Юлли, но понимал, идти к ней — сейчас это не его роль. Моя. И я пошла. Знала куда и без его взгляда.       К большому дереву. Одинокому, раскидистому, чуть в стороне от берега. Юлли с первых минут нахождения здесь выбрала его своей личной «крепостью неприкосновенности». И вот теперь, как истинная хозяйка, забралась почти на самую макушку. «Ну… удачи мне.»       Подъём оказался особым видом испытания, гранью между отчаянной решимостью и крахом достоинства. Я трижды мысленно попрощалась с жизнью, дважды зацепилась шортами за кору и один раз чуть не застряла между ветками, болтаясь там как неудачно повешенный гамак.       Свалиться с дерева перед собственной дочерью и потерять остатки авторитета — отличный способ закончить день. — О, господи… черт….       Вцепившись в последнюю ветку, как утопающий в спасательный круг, я едва не задохнулась от частых и бесполезных вдохов. «Еще чуть-чуть.»       Мелкий шаг, пучок листьев пощечиной в лицо, пара рассеянных от этого пируэтов и вот она я — сижу рядом с дочерью и мысленно подсчитываю, сколько лет жизни уплатила за этот подъем.       Кора неприятно впивается в бок, я морщусь от боли, но тут же про неё забываю, сжимаясь от мимолетного взгляда вниз. Зачем так высоко лезть? Теперь у меня еще и сердце цокочет тошнотворной чечеткой по ребрам, а руки можно выжать, как мокрое полотенце. Но всё это ни коим образом не касается моей маленькой дочери.       Юлли не взглянула на меня, ни когда я вознамерилась взойти на вершину крепости, ни когда кряхтя и охкая пристраивалась рядом. Просто продолжала сидеть, упрямо глядя куда-то вдаль, за линию моря.       Злится? Волнуется? Одно из двух точно, а может и всё вместе.       Успокоив сердцетряску парой глубоких вдохов, я убавляю звук присутствия до минимума. Листья тихо шуршат над головой. Море дышит внизу ровными мелкими волнами. Где-то вдалеке перекликаются обитатели лагеря. Но я вслушиваюсь лишь в тихое сопение под боком. Ловлю себя на том, что считаю детские вздохи.       Первый.       Второй.       Третий.       И всё такая же тишина. Я тоже молчу, как бы ни хотела сделать обратное и засыпать дочь вопросами. Знаю, если сейчас надавлю — стану угрозой. А если стану угрозой — она просто закроется окончательно.       Циклы вдохов и выдохов повторяются еще какое-то время, после чего разбавляется тихим шмыганьем упрямого носика. — Ты расстроилась?       Вопрос Юлли звучит так осторожно, что я не сразу понимаю, обо мне ли он.       Немного удивленно обернувшись к дочери, я только сейчас позволяю себе посмотреть на неё прямо. В взъерошенных волосах всё ещё торчат сухие листья. Один из которых прямо на макушке, как театральное перо. — Нет, конечно, просто немного удивилась.       Мой ответ — честный и открытый. Я на автомате тянусь поправить прическу малышки, но останавливаюсь на полпути. Сейчас и любое прикосновение может оказаться в «опасной зоне», так ведь?       Но Чонюль сама поворачивает голову. Смотрит долго, исподлобья, будто оценивает мою искренность. — Я правда не хотела… — произносит она почти шёпотом.       Фраза встает между нами недолгой паузой. Я хорошо знаю этот тон. Это не оправдание. Это вина. Её как никогда хорошо видно в напряженности черных глаз. — Я знаю, сладкая.       На губах у меня появляется слабая, мимо проходящая улыбка. Я чувствую, как внутри поднимается желание крепко её обнять, но вместо этого лишь берусь за тот самый лист в её волосах, и скидываю его вниз. — А ты знаешь, почему я всё равно попросила тебя извиниться? — спрашиваю не для усвоения урока, потому что должна убедиться — она правильно всё поняла и не чувствует несправедливости.       Юлли тут же бросает свой взгляд в сторону, нервно дергает носиком, снова зыкает на меня, уже прищуром. Явно решая — соврать или сказать правду. — Да, но лучше бы ты меня наказала… на сто дней.       По итогу в ответ правда, хоть и максимально недовольная. Перед кем угодно, но точно не перед Ёнгхо, она будет испытывать вину.       Слова дочери слишком многослойны. Видимо, именно эта часть произошедшего далась ей сложнее всего. В подтверждение этому маленькие ладошки сжимаются в кулачки, совсем забывая держаться за ветку. Но не проходит и мига, как снова расслабляются, осторожно накрывая что-то на ногах. «Что это?»       Её пальчики осторожно гладят листик. Сначала я приняла его за один из тех, что были в её волосах. Но нет. Этот другой, совершенно. Зеленый. Четырёхлистный. Дающий объяснение почти всему что произошло.       Клевер. «Так вот оно что…»       Я коротко вздыхаю, пока в голове воссоздаются слова Джины, что тащила Чонгука на поиски чего-то и звала всех за собой. Затем находится причина того, почему Юлли внезапно рухнула в траву, позабыв о своей драгоценной палке. И объясняется дальнейший диалог детей. — Это всё из-за желания, да?       Догадка вырывает сама собой, непроизвольно и минуя посты, где я должна была проверить резкость тона и суть сказанного. Чёрт. — Да, — но малышка отвечает очень коротко и твердо.       В этой паре букв до сих пор уйма неприязни. Взгляд тоже напряжен, уведен на короткий миг за спину, будто и сейчас оттуда мог выпрыгнуть доставляющий хлопот мальчишка. — Видимо, оно было очень важным… — Да.       В этот раз односложный ответ чуть более мирный, я бы даже сказала усталый. Поэтому я больше не задаю вопросов. — Если захочешь рассказать… я рядом, — всё, что позволяю себе сказать.       После этого снова идет заминка. В какой-то момент я даже начинаю думать, что это конец диалога. Но плечики дочери чуть дергаются, а взгляд становится более уязвимым. — Мама…       Она нежно зовет меня и я сразу склоняюсь ближе. — Что?       Пухлая губка взволновано закушенная. Пальцы снова теребят бедный клевер. Взгляд Юлли прыгает на меня, затем сразу вниз. — Как ты думаешь… Чонгук сильно разозлился?       Пауза. Густая и душная.       Ожидая совсем других слов, я не сразу нахожу, что ответить. Теряюсь, удивляюсь… да всё скопом.       Разозлился? На неё?       Глаза бегают по её профилю: острый взгляд, нервно сжатые губы. Я тут же вспоминаю похожие эмоции на лице Чонгука. Это было не «я злюсь». Это было «пусть с ней всё будет хорошо».       Чистый страх. — Нет, малыш, — я осторожно касаюсь круглой щеки и настойчиво поворачиваю Юлли к себе. — Думаю, он вообще не разозлился. Он просто очень переживал за тебя.       Улыбаюсь ей тепло, смотрю нежно, но Юлли почему-то напрягается повторно. — Правда? — бормочет она серьезно.       И зачем это уточнение? Будто сидящее глубоко внутри волнение не выдержало и прорвалось сквозь её стену неприступности. Сильно. Она привязалась очень сильно… — Правда.       У меня от этого сильно щемит сердце. Сейчас бы сюда идеально вписались сухие салфетки и ведро чего-то сладкого, чтобы дать волю чувствам. Но разве заслужила я такую роскошь?       Еще пару секунд мы смотрим друг на друга, затем Юлли всё же выдыхает. Коротко. Но так ощутимо, будто внутри у неё только что развязали тугой узел.       Детские плечи чуть опускаются. Пальчики перестают мучить клевер. Малышка ничего не говорит. Но придвигается ближе — осторожно, почти незаметно, и касается своей коленкой моей ноги. Я не делаю резких движений. Лишь тяну к себе ближе, бережно обнимаю. Чувствую от этого колоссальное удовольствие и долю облегчения.       Маленькая, тёплая, пахнущая соленым морем и горькой травой.       Мы сидим так ещё какое-то время, спрятавшись в листве. Я вожу ладонью по её коротким волосам, почти невесомо, позволяя самой решить, сколько тепла ей нужно. И чувствую, как напряжение медленно уходит из её плеч, как дыхание изначально сбитое, постепенно подстраивается под мой ритм. Дочь расслабляется. И я тоже. Сейчас мне спокойно, мне комфортно, мне просто по-человечески хорошо. — Почти всё готово…       Но приближающаяся трапеза — чрезвычайно весомая причина для Юлли — не дает мне насладиться всем этим сполна. Джина кричит нам всё издалека, не утруждая себя лишними шагами. — Мама, кушать… — а Юлли, заслышав о еде, тут же активизируется и уже пятится к спуску.       Реальность проделывает безжалостную брешь в нашем прекрасном задушевном моменте. Часть меня, где я — мама мало тактильного ребенка, терзается от такого быстрого завершения редкой близости. Вторая же часть меня, где я — это просто я, Тиен и магнит для неприятностей, тоже страдает, но чуть по иному поводу. Более насущному. «Да ну, опять?»       Меня тоже ждет спуск. И, к сожалению, так настойчиво поднимаясь сюда, я почему-то совсем не подумала об обратном пути.       Теперь каждый шаг — повторение недавнего восхождения, только уже без мотивации и вдохновляющей цели, а с тревожным осознанием происходящего.              Оно наполнено моральной болью, стыдом, мизерной надеждой на выживание. В целом, вся эта кампания отличается от циркового номера лишь отсутствием соответствующего костюма. Разноцветный парик и клоунский красный нос были бы мне сейчас под стать.       Внешне я конечно стараюсь выглядеть уверенно, но внутри снова отчаянно считаю ветки и прокручиваю варианты падения. «Наконец-то земля!»       Стыковка с твердой почвой фиксируется дрожащими от нагрузки и страха ногами. Облегчение прорывается длинным, почти всхлипывающим выдохом. Теперь я хотя бы могу быть уверена, что не расшибусь в лепешку. Жизнь явно станет попроще.       Юлли в отличии от меня, спрыгивает на с дерева легко и проворно, даже не добираясь к самым нижним веткам. И, пока я не успеваю прокомментировать эту выходку, спешит в гущу лагеря. Там её сходу встречает взбудораженный Чеху. Задыхаться то он перестал, но перевозбуждение всё еще четко просматривается в горящем взгляде и багровых щеках. Ну и пусть, это к лучшему. Будет хорошо, если кудрявый огонёк поможет Юлли преодолеть легкую неловкость после случившегося и влиться в жизнь лагеря более естественно.       К слову, здесь всё и правда заметно ожило. Обстановка выровнялась. Градус напряжения упал до безопасного, вместе с температурой воздуха. Не исключено, что за счет временно занятого Ёнгхо. Ему поручили задание. Сомневаюсь, что он бы добровольно вызвался распаковывать одноразовую посуду.       Да и все остальные были в делах.       Тая и Джина занимаются последними приготовлениями к ужину. Тэхен наконец-то дождался своего звездного часа — обложился дровами, торжественно принёс целую охапку длинных шпажек и, конечно же, пачку маршмеллоу размером с половину меня. Как без неё? Младшие кружат вокруг парня, словно пчёлы. Их энергия подчинена простым законам гравитации, заложенными самой матушкой-природой: чем больше сладкого, тем ближе дети к центру его сосредоточения.       Накинув на себя единственную спортивную кофту, я устраиваюсь у котелка с будущим глинтвейном. Точнее глинтвейном на соджу. Максимально странный выбор для конце лета, погоды и всего прочего. Но что поделаешь, всё пиво выпито, напитки кончились. Осталось только поручение Таи придумать что-то интересное, завалявшееся в фургоне вино и я без дела, зато с желанием привнести что-то корейское в этот вечер. Самое время экспериментировать.       Гора специй, накромсанные кое-как фрукты, последняя бутылка соджу, остатки сока, откупоренное вино. Всё легко. Всё понятно. Всё без особых усилий. С чем с чем, а с алкоголем мы, всегда, были на «ты».       Моё варево постепенно превращается в ароматное зелье. С медленным движением ложки в котелке мир также постепенно замедляется. День незаметно подходит к своей финальной фазе. Солнце, еще минут десять назад завершив свой цикл красивым оранжево-фиолетовым закатом, теперь погрузилось в горизонт, оставляя после себя лишь быстро сгущающуюся темноту.       Как-то само собой, без команды, вечер перетёк из насыщенного в максимально расслабляющий и непринужденный. Ставший свежим воздух всему виной? Аромат вкусной еды? Или Тэхен оказался действительно прав, говоря о предстоящем единении душ? Но что-то из этого явно нас сплотило еще больше.       Костёр, который парень старательно раскладывал почти целый час, собрал всех вокруг как только ожил. Огонь вспыхнул сразу и ярко, жадно поглощая темноту как отборное топливо. Толстые поленья потрескивали, иногда взрываясь крохотными искрами, взлетающими к небу и мгновенно исчезающими. Дым лениво стелился в воздухе, разнося запах смолы и наконец наступившего вкусного ужина.       Было комфортно и спокойно. На фоне кто-то подшучивал, кто-то уже уплетал еду, кто-то грелся тёплым напитком, восполняя недостаток погоды уютом, а кто-то Чеху. Мальчишка пытался рассказать страшилку уже дважды, но каждый раз сам взвизгивал от треска дров в костре.       После первой волны застолья, когда тарелки немного опустели, Чонгук, подменив Тэхена, занялся мясом. Угольки еще тлели в жаровне, над ними лежали толстые куски жирной свиной грудинки. Кажется, места в животе уже не осталось, но мысль о самгёпсале активно нагоняла слюну. Он жарится, румянится, разносится вокруг насыщенным ароматом, и вызывает еще больший аппетит. — …потому что синие макароны оказались венами мертвецов, ха-ха-ха…       Под аккомпанемент зловещего смеха Чеху, Чонгук ловко переворачивает мясо щипцами. Будто занят делом, будто полностью сосредоточен и поглощен им, но время от времени его взгляд всё равно скользит в сторону Юлли. Он до сих пор переживает, проверяет, всё ли в порядке с ней, не осталась ли обида. Чонюль не отстает, тоже периодически косится в его сторону, но каждый такой раз быстро поджимает губы и отворачивается. «Моя бедная маленькая ледышка… — успеваю подумать я с сожалением и крепкими тисками в груди.» — Хей, тучка… подойдешь сюда? Что-то покажу.       Но, Чонгук никогда не уступал мне во внимательности. Успев заметить ту же тенденцию, он осторожно зовет дочь. Хотя я уверена, с его то замкнутостью это еще тот фейерверк для нервной системы.       Я с легким волнением прикусываю щеку изнутри, но Юлли реагирует быстрее, чем оно успевает приобрести оттенок тревоги. Взгляд малышки — оживившийся, плечики сразу расправлены, а спина выпрямлена струной, как у маленького любопытного сурка. Будто подтверждая, что ей не послышалось, Чонгук зазывает малышку рукой ближе к себе, и она, без малейшего сожаления оставив надрывающегося в рассказах Чеху, убегает к нему. Нерешительность еще присутствует с переминающихся ногах, но интерес в черных глазенках преобладает стократно. — Держи, только смотри не обожгись….       Предварительно завернув в лист салата, Чонгук предлагает Юлли первый кусочек румяной свинины. Лишь миг сомнения, наверняка не замеченный никем кроме него и меня, и дочь уже делает согласный шаг вперед. Но вместо того чтобы взять самостоятельно предложенное угощение, она скрещивает ладошки за спиной, поддается вперед и съедает мясо прям из рук Чонгука.       Он кусает губу, сдержанно улыбаясь. Я ловлю этот миг и дублирую его улыбку, но через секунду уже стираю её с лица. «Очень сильно привыкла… — снова фонит голос в голове. — Юлли или я?»       По итогу остаются лишь неопределенно вздернутые уголки губ. То ли радостью, то ли грустью, то ли еще чем-то побочным, что я никак не уловлю. — Кажется, пора пополнить запасы глинтвейна, — невпопад бросаю рядом сидящей Тае и поднимаюсь. «Мне нужно выпить… — а это адресую только себе.»       Графин в руках. Вдох. Выдох. Шаг вперед. Короткая передышка.          Я даю себе её, не особо задумываюсь зачем и почему. Да и смысл? Разве плохо просто так улучить минутку ветра в голове, насладиться им, пока шагаю к фургону, и выливаю остатки напитка из котелка. Когда возвращаюсь, всё повторяется по круг. Мы едим, пьем, болтаем, снова едим, и снова, и снова, пока не приходится сменить позу, чтоб не давило живот.       В какой-то момент я обнаруживаю себя с деревянной шпажкой в руках. Даже не заметила, как перешла к сладкому, но почему бы и нет? Корочка маршмеллоу уже слегка почернела. Стягиваю её пальцами и сразу сую в рот. Язык и нёбо щиплет ожогом, но оно того стоит, вкус воздушный, приятно-сливочный, он сразу растворяется во рту, обволакивая нежной сладостью. Эти жареные зефирки оказались на удивление хороши. Сама не верю, что говорю это, но ещё один плюс отправляется в копилку правоты Тэхена. — Сегодня ты не отвертишься, поганец, — заявляет он как раз в тот момент, когда я прячусь за ободком кружки. — Последний день, а ты так и не сыграл!       Щёки у него уже алые, движения тягуче-свободные — всё от душистого варева, глоток которого я как раз делаю. Тэхен слегка опьянел, но это не мешает ему ловко подхватить трезвого как стекло Чонгука за локоть, едва тот пытается ускользнуть за круг огня. — Тэхен, не смейся, какая гитара, уже поздно, — пытается он извернуться, но взгляд друга непоколебим. Попытка сходу не засчитана.       Оставив кружку на колени, я подаю Юлли еще немного листьев салата. Дочь вместе с Джиной примостились между мной и Таей. Обе немного сонные, но смотивированные еще немного продержаться «на ногах». Кто-то ради еды, кто-то ради зрелища. — Единение душ, это тебе не шутки, мелкий! Тем более ты мой должник. Да и вообще прояви долгжное уважение хёну….       Я не понимаю и половины аргументов, они сыпятся один за другим, без продыху. Тая на это закатывает глаза, но не останавливает мужа. Относится к группе взрослых, которые хотят сидеть у костра. У Чонгука с Тэхеном тем временем между собой короткие переглядки. — Тц, ладно, — добровольно сдается Чон.       Недовольная моська Тэхена тут же просияла. — Так бы сразу!       Гордо ухмыляясь, он почти торжественно возлагает гитару в руки друга, как рыцарский меч.       Набив обе щеки, Юлли устраивается поудобнее рядом с Джиной. Я — с новой кружкой воды, стараясь не сильно откровенно пятится на новую ипостасью Чонгука.       Он и гитара. Раньше я не видела, чтобы он играл на каком-то инструменте полноценно. Лишь пару раз наблюдала, как в студии перебирал клавиши синтезатора. А здесь же что-то новое и наверняка это «что-то» ему очень подходит… — Ц-ц!              Цыкнув на себя так тихо, что едва расслышала сама, я кусаю губу. Вот же глупый интерес! Мое любопытство всегда играет со мной нечисто. И в дурака всегда одна только я.       Боковое зрение улавливает движение по другую сторону костра. Я не смотрю прямо, лишь скашиваю взгляд. Чонгук там медленно перебирает струны. Сухой, чуть фальшивый звук на секунду режет тишину, но быстро выравнивается под его пальцами. Парень прислушивается, слегка подтягивает колки, ударяет ладонью по корпусу и на мгновение опускает взгляд в огонь, будто решая с чего начать.       С чего начать мне, я прекрасно знаю. Сначала проглочу зефирку, что успела прилипнуть к зубам, затем увижу дно кружки с водой, и обязательно налью туда еще вина. Становится всё как-то прохладнее.       Наблюдая за последними приготовлениями, я выполняю свой план с безупречной точностью. Сладость во рту смывается, сменяется специями. Уже знатно настоявшиеся, жгучие. Они быстро нагоняют тепло, но, увы, так же быстро стынут в крови.       Когда звучит первый аккорд, я уже не смотрю через костер. Когда слышу первые слова песни, и вовсе закрываю глаза.       Плотным замком ресниц, я погружаюсь в темноту век, но мир от этого не исчезает. Просто сужается до звука его голоса.       Он мягкой волной накатывает на грудь и отбивается эхом внутри меня, словно от стен какой-то внутренней камеры. Да, его голос почти не изменился — всё такой же глубокий, чуть таинственный. Тот самый, который тянет за собой длинную нить откуда-то изнутри тебя.       Тот же… и всё-таки в чем-то другой.       Раньше он ощущался иначе… просто фиолетовым — родным, но холодным, почти ночным. А теперь в него будто подмешали каплю сегодняшнего заката. Эффект близкого костра это или нет, но оттенок этого цвета будто стал глубже, чуть теплее — как луч, на мгновение мазнувший по щеке. Как короткий блик света скользнувший на шершавых страницах старой книги.       Я стараюсь не вслушиваться глубже. Не особо вникать в слова. Пусть просто песни сменяют друга друга, держатся далёким фоном — как шум чужого радио, случайно оставленного включённым.       Я цепляюсь за другое, простое. За треск костра. За детский смех. За сладковатый запах подгоревшего сахара, что остался липкой пленкой на пальцах. Не понимаю, сколько прошло времени, но Тэхен уже состроил пирамиду из остатка дров. Мальчишки разбрелись кто куда. Тая вплела Джине в косичку живые цветы. А Юлли где-то между этим всем уже успела задремать.       Я отвлекаю себя, но голос всё ближе и ближе, слова всё ощутимее. Хочешь не хочешь, а что-то предательски проскользнет сквозь все попытки этого не допустить. «Пожалуйста… произнеси моё имя ещё один раз…»       Тонкая леска внутри чуть заметно натягивается. Я сжимаю рукава кофты — скорее по привычке, чем в попытке что-то остановить. Слова песни уже цепляются — как заноза под кожей, позволяя тихо откликнуться памяти. «Мне не стоило привыкать К тому, что в моей комнате нет света Но я снова привык к этому…»       Пятнадцать лет назад. Я закрываю шторы, чтобы не видеть солнце. Заставляю себя не думать, как мы проводили всё время вместе, гуляли по району и пляжу, делились последними новостями. Я же училась жить без него. Всё пыталась и пыталась. Но что-то уже тогда не складывалось. «Мы смеёмся и плачем вместе Мне кажется, что эти простые эмоции Были всем для меня…»       Следом тянутся воспоминания лишь пятилетней давности.       Ночная набережная. Плечо к плечу. Его рука крепко держит мою в своем кармане.       Круглосуточный магазин. Запах лапши, газировки, и наш тихий смех, когда прячемся за полками от нагрянувших посетителей.       Чердак и тихий скрип. Он перекатывается на бок и притягивает меня во сне ближе. Так естественно, будто по-другому быть не может, будто так будет всегда. «Каждый день, каждое мгновение Если бы я знал, что так будет, Я бы сильнее хранил эти моменты…»       Почти сразу дождь. Теплый. Приятный. Каплями на лице. Его ладонь на моей коже. Его поцелуй — в лоб, закрытые глаза, скулы, уголок губ. Впервые такой нежный и чувственный. И, как оказалось, последний. «Когда всё будет? Когда мы встретимся вновь?..»       Напоследок еще вспоминается задний двор офиса всего месяц назад. Его фигура под деревом. Первое желание — броситься навстречу, коснуться, убедиться, что не мираж. И тут же страх этой мысли.       Всё это собирается вместе — не болью, нет. Скорее тихим, странно знакомым ощущением, похожим на легкую тоску. Я ловлю себя на том, что примеряла каждое слово на себя. А ведь это так глупо. Это же просто рандомная песня. Одна из множества уже спетых за вечер.       Пауза в его дыхании будто подтверждает мои мысли. Возвращает обратно — сюда, к костру, к другим голосам, к настоящему.       На последних аккордах я всё же позволяю себе посмотреть. Просто из любопытства. Как он касается струн. Как двигаются его пальцы. Вдруг и этот раз тоже станет последним? «Мы можем в чем-то не соглашаться Но я хочу пройти этот путь с тобой Я по-прежнему с тобой Всё еще с тобой…»       Но поднимая взгляд выше, я никак не ожидаю, что Чонгук уже будет смотреть на меня. Я чуть оступаюсь в дыхании, когда вижу черные глаза. Встречаю их взгляд. Не в упор, но, кажется, слишком спокойным для обычной случайности.       Это же просто слова песни. Так?       Мгновение зависает в воздухе — тонкое, почти невесомое. Но тут же отпускает. Кажется, не проходит даже секунды.       Треск костра, чей-то смех, движение рядом — снова начинают двигать мир. Я моргнула, моргнул и он. И это странное ощущение исчезает окончательно, так же тихо, как появилось. Будто мы оба одновременно отпустили тонкую нить, за которую только что держались. — Вот теперь я понимаю, что поездка удалась, — тянет из внешнего мира Тэхен, расплываясь в довольной улыбке. — Ух, Чонгук, а это удобно, ты убаюкал всех разом, — зевнула Тая, сладко потягиваясь.       Костёр дрогнул от ветра, и я почему-то тоже. Но ни к чему придавать этому значение. Вдохнув, будто впервые за последние десятки минут, я осматриваюсь. Фоновый шум снизился до непривычного минимума, немного заземляя. Атмосфера успокоилась, отключая даже тех дети, что продержались до самого конца. — Надеюсь, теперь и мы спокойно пойдем спать, Тэ? — не то вопрос, не то утверждение девушка уже всецело направила к мужу. Взгляд с легким усталым укором был тоже на нем. Похоже, вымоталась даже она — сторонник костра и долгих посиделок. — Ну нет, ангелочек, какой сон… я ещё хочу пообниматься с тобой под звёздами… — Тэхен неловко перекатывается через кресло-мешок, тянет широко распахнутые руки к жене. — Милый… кажется, свежий воздух и вино сделали тебя чересчур сентиментальным, — из-за окружающих её голос сдержанный, взгляд бдительный, но улыбка уже снисходительна. — Но ведь я серьёзно. Сегодня я полюбил тебя ещё сильнее… — бормочет Тэхен, утыкаясь лбом в девичье плечо, и тянется губами к щеке. Доля секунды в сомнениях и они тут же находя ответный поцелуй.       Я слабо усмехаюсь, чувствуя, что теперь способна и на это. Ну конечно. Разве могла Тая выстоять против этой машины по производству нежности? — А теперь ты, Чонгук!       Но, похоже, Тэхену мало одной только жены. Он резко разворачивается, метя новую цель. — Иди мой хороший, я тебя поцелую… а потом поцелую всех этих прекрасных детишек! И Тиен поцелую!       Намерения ясны. Маршрут построен… — Или нет! Лучше сначала Тиен, потом тебя и потом детей…       И также быстро перестроен.       Я уже собираюсь мастерски отшутиться, но меня опережает сдавленный смешок Таи и шагнувший к нам Чонгук. — Ну всё, Тэ, теперь точно пора спать…       Он перехватывает Тэхена ловко и умело. Срывая «грандиозный план» друга по раздаче любви всему и всем в этом мире на первых же шагах. — О, ты уже сам подошел, — искренне удивляется Тэхен, смотря как Чон перекидывает его руку через себя. — Нет, ну только посмотрите, какой он милый сегодня! Какой внимательный, какой хорооошенький…       Щека Чонгука становится очередной жертвой любвеобильности друга, он умиленно щипает и дергает её до появления красноты. — А давай ты детей к себе сегодня заберешь, м? Я с женой побуду…       Он продолжает болтать, даже не замечая, что его уже перенаправили в сторону фургона. Тая лишь машет мне рукой и идёт за ними следом. — Остынь, казанова, тебе же не двадцать, — ворчит Чонгук, таща его сам и спасая подругу от этого бремени. Ей еще его укладывать. — Тц, так и тебе не восемьдесят, зануда, — звонко цыкает Тэхен. — Побольше чувственности! Это же поход! — Это кемпинг, — в унисон поправляют Тая с Чонгуком, после чего их голоса растворяются за закрытой дверью фургона.       Еще с минуту я просто сижу и улыбаюсь этой сценке. Затем укол усталости в пояснице оповещает, что пора возвращаться к насущному.       Дети. Спящие, рассредоточенные по всему периметру вокруг костра. При таком мягком освещении их лица кажутся совсем безобидными. Будто это не они катались кубарем в песке совсем недавно. Будто не было сумасшедшего писка и гама все эти дни на каждом шагу.       Тепло угасающего костра перестало окутывать тело стоило мне подняться на ноги. Отряхнулась я скорее по привычке и поправила съехавший с уха волосы обратно тоже. Осторожно присев около Юлли, я отмечаю выскочившие на загоревшем носике веснушки, затем осторожно беру её на руки. Конечно, она не проснется, будет спать, не шелохнувшись, до самого утра, но это получается само собой. Такая тёплая и тяжёлая от сна, будто не ребёнок, а маленький мешочек с песком. Ну еще бы, съесть столько мяса.       Её головка бессильно склоняется мне на плечо, дыхание касается шеи — щекотно и сладко. Слушая тихое ровное сопение под ухом, я перехватываю дочь покрепче и выдвигаюсь к фургону. — Тиена…       Но слыша тихий зов из-за спины, оборачиваюсь. Мне достаточно и самой интонации голоса, чтобы понять кто это. — Что, солнце?       Джина приподнимается с мешковатого кресла и сонно трет глаза кулачками. Чудная. Недавно заплетенная прическа теперь торчит в разные стороны, один цветок прилип к щеке, знатно зарумянившейся за день под солнцем. — Можно я сегодня у вас посплю? Не хочу к близнецам, — спрашивает она шепотом и медленно моргает.       А я не сомневаюсь и секунды. — Конечно, милая. Пойдём.       Фургон встречает нас мягкой темнотой. На задней полке уже спал Чеху: раскинувшись в форме звезды, ноги поверх подушки, рот широко раскрыт. Он даже не дрогнул, когда мы вошли. Уснул первым, еще до появление первых звезд. Кончено, столько эмоций через него прошло сегодня.       Аккуратно уложив Чонюль, я поправляю на ней одеяло. Дыхание у малышки оставалось спокойным, даже чуть смешным — она посапывала, будто маленький котёнок.       Джина тем временем забралась ближе, присела на край кровати, но сразу не забралась на неё. По воле инстинктов веду рукой по остаткам плетенной косички, глажу локоны, что рассыпались, мягкими и длинными волнами по плечам. И она вдруг тянется ко мне навстречу, обнимает за талию и крепко притискивается к боку, почти так же, как делала когда-то четырехлетней крохой. — Я очень рада, что ты вернулась, — тихо бормочет, с каждым словом всё больше обмякая, будто была уже одной ногой в царстве снов.       Внезапно где-то под рёбрами кольнула тонкая грустинка. Мой отпуск заканчивается уже завтра, а мы так и не провели нормально вместе время. А ведь я правда за ней соскучилась. — Я тоже рада, — отвечаю, стараясь улыбнуться. — Давай сходим куда-то только вдвоем, когда я вернусь из командировки, ладно?       Джина только смазано угукает на это. Чуть крепче стискивает ладошки у меня за спиной и тут же их расслабляет.       Мягко подтолкнув к кровати, помогаю ей улечься рядом с Юлли. Она перекидывает руку через малышку и почти мгновенно проваливается в сон.       Поправляю им одеяло. Напоследок еще укладываю голову Чеху на подушку, она успела съехать с матраса за это время, и медленно крадусь к выходу, тихо прикрывая за собой дверь.       На улице оказывается почти полная тишина. Пока меня не было, детей уже разобрали по их спальным местам, и лагерь будто выдохся вместе с ними. Чуть ли не единственный звуковой эффект — всё еще приглушённое бормотание Тэхена из соседнего фургона. — Я всё сказал… ты будешь спать здесь, мелкий… — пауза, шорох, и снова его упрямый, сонный голос. — Усы… хочу себе усы…       Я усмехаюсь краем губ и качаю головой, слушая, как его постепенно уговаривают улечься уже хоть где-то. Затем голоса растворяются в ночи.       Воздух стал свежее, приятнее. Пах дымом, солью и влажной травой. Вдалеке тихо потрескивают дотлевающие угли костра — светлая, упрямая точка, которая не хочет умирать окончательно. Где-то мерцают редкие огоньки чужих фургонов — далеко, будто за границей нашего маленького мира. Здесь мы были одни.       Спать не хочется. Сидеть в темноте фургона со своими мыслями — тем более. Значит, остаётся заняться чем-то простым. Выбор падает на уборку. Решаю разобраться хотя бы с посудой, чтобы с этим не стала возиться Тая как только раскроет глаза.       Дальше я почти не думаю — просто двигаюсь, проветривая голову. Собираю тарелки, сгребаю упаковки, крошки, пустые банки, аккуратно складываю приборы. Руки сами тянутся к контейнерам из-под салатов, к остаткам маршмеллоу. Всё происходит естественно и без усилий.       Следуя по дорожке из мусора, я незаметно добираюсь к палатке Чонгука. Она стоит особняком, чуть в стороне от всего лагеря. Совсем не удивительно.       Непослушный взгляд любопытно скользит по ширме входа, по тому, что находится за ней, как под заказ, чуть приоткрытой. Всё на своих местах. Слишком аккуратно. Почти болезненно идеально: спальный мешок свернут, на столике ни соринки, даже бутылки с водой стоят ровно в линию, друг возле друга. Если бы не смятая трава рядом с палаткой и след от ботинка на краю её ткани, можно было бы подумать, будто парень и не спал здесь совсем. Хотя чего я удивляюсь, он же всегда был таким. Хранитель порядка, когда вокруг сплошные шум и хаос.       Опустив взгляд вниз, замечаю у входа мелкий мусор — пара красочных фантиков. Видимо, остались после вечернего нашествия Чеху. Он как раз околачивался здесь, играя в прятки. Ничего критичного, но меня что-то толкает убрать и его. Словно хочу вычистить ещё один кусочек чонгуковского мира, который случайно пересекся с моим.       Переливистый блик бьет в глаза. Привлекает внимание. Дальше, за палаткой я замечаю байк. Еще одно открытие. Еще одна загадка века. Его покрытие блестит, иногда отражая свет фонарей. Зачем-то подхожу к нему. Почти робко. Пальцы легко скользят по поверхности бака. Ощущение странное: металл холодный, жёсткий, гладкий… и почему-то слишком ощутимый.       Как бы ни старалась, а вид Чонгука на этой махине, с шлемом в руках и взъерошенными волосами, не выветривается из головы. Скажем так, картина эта весьма интригующая для воображения. Есть где разгуляться.       Но зачем он вообще его сюда притащил? Столько возни — ради чего? Дорога сюда и всё.       Что-то внезапно аукается в груди, как предчувствие чего-то. «Неужели всё из-за того, что он не хотел быть со мной в одной машине?»       Мысль возникает сама собой и мне тут же хочется от неё отмахнуться. «Да и вообще, что я здесь делаю? Зачем стою и думаю об этом? Нужно просто взять и уйти. К черту всё это и самого Чон Чонгука!»       Вспыхнувшее недовольство сильно жжет под кожей. Толкает сделать решительный шаг назад. Я хочу поскорее сбежать. Я чувствую, что должна это сделать. — Не спится?       Но у голоса за спиной, видимо, другие планы. — Бляха!       Фиолетовая клякса в голове шарахает меня током. Сердце делает короткий, раздражённый прыжок. Я дергаюсь вместе с ним, да так резко, что пакет вылетает из рук, а байк за спиной опасно качается. — Да осторожней ты, — Чонгук тут же подставляет руку, ловко удержав конструкцию и меня.       Лицо его, слегка освещённое светом фонаря, мелькает близко, но как только баланс восстанавливается, он делает учтивый шаг назад. — Не хотел пугать, — говорит вроде виновато, но стоит и смотри на меня совершенно спокойно. Слишком спокойно для человека, который только что напугал меня до состояния «почти сердечный приступ». — Тогда не подкрадывайся, как призрак. Серьёзно, научись уже ходить более шумно.       Торохтение в груди наконец дает возможность глотнуть воздуха. Держась за сердце, я хмурюсь и на миг увожу взгляд в сторону. Растерянная и недовольная тем что мой невозмутимый образ, с таким трудом собранный за три дня, посыпался в секунду из-за долбанного испуга. Ну конечно, если есть хоть малейший шанс выглядеть нормально, я его стабильно не использую.       Чонгук слегка вскидывает бровь, но никак не комментирует очередное прозвище. Руки уходят в карманы. Взгляд скользит по моему лицу — коротко, внимательно — и опускается к байку. — Ну и как тебе? — спрашивает он и первая моя эмоция – удивление. Он пытается завязать разговор что ли?       Я растерянно оглядываюсь, будто лагерь может меня поддержать. А когда тот отвечает тишиной, возвращаю взгляд Чонгуку уже с подозрением. — Ничего особенного. Холодная непробивная железяка…       Сама не до конца понимаю, о чём или ком именно говорю. Но из советников по подборке нужных слов были только вжимающиеся в металлический бак пальцы. Какое совпадение.       Чонгук, похоже, тоже мало что понял. Чёрные глаза напротив прищуриваются, будто ждут объяснений. И от этого мурашки кучкуются на затылке и спине. — Забудь, — отмахиваюсь я от него. — В целом, выглядит… многообещающе, — исправляюсь, ощущая легкую неловкость. Наверное по этой же причине нагибаюсь, чтобы поднять пакет. — Солидно, но немного пугающе. — Ты когда-то каталась? — парень снова цепляется за разговор неожиданно быстро, снова заставляет меня нахмуриться в непонятках. — Нет… к сожалению, не довелось, — собираю бумажки, тяну время. — В школе конечно же мечтала об этом, потом мечтала в университете… Но, как ты мог заметить, я даже со своими габаритами с трудом справляюсь, так что папа наложил вето на эту идею.       Как только я выпрямляюсь, целлофановая ручка впивается в кожу, но я закручиваю пакет еще раз, словно это сможет удержать контроль над ситуацией и сделать разговор более непринужденным. — Да уж, это я хорошо знаю, — повторяет Чон, и мне очень хочется спросить: «Так на кой чёрт ты усадил меня за руль автомонстра?», но открыв рот, я захлопываю его обратно.       Всё потому что вижу ту самую скупую, редкую улыбку. С тихие кхекающим смешком и одним вздернутым уголком губ.       Разговор застревает где-то на полуслове, будто вдруг упирается в его избыточную сдержанность и мою чрезмерную эмоциональность. Возникла пауза, странная, не пустая. Просто стоять тут и перебирать пальцами шершавый край пакета вдруг показалось очень неуместным. А прежнее недовольство, под его внимательным взглядом, похоже, стало сменяться волнением. Слишком много лишнего. Я начинаю реагировать на малейшее его действие. А значит «код красный» — пора уносить ноги. — Ладно… тогда я наверное пойду, — выдавливаю я, слабо улыбнувшись.       Но Чонгук ничего не отвечает, просто смотрит на меня. И этого хватает, чтобы мне стало еще более неловко. — Эм… спокойной ночи, — бросаю и тут же разворачиваюсь, спеша к фургону.       Быстро. Быстро. Быстро. Каждое движение кажется излишне дубовым, чересчур чётким. Шаг, ещё шаг… горстка углей, отсутствие тепла и холод, что уже пробрался под ткань кофты. Ступень, ступень, две ступени сразу. Дверная ручка и… — Кхм… Ена, постой.       …и сжатые на ней руки до белых костяшек. — Да?       Я оборачиваюсь образцом непринужденности, продолжая душить за спиной ручку. А ведь она была последним рубежом к моему спасению.       Чонгук стоит на полпути, меж фургоном и байком, с видом чуть напряженным, но достаточно решительным. — Кх-кх…       Он еще раз откашливается. Пальцы машинально трут шею, но взгляд всецело на мне. — Не хочешь прокатиться? — выдыхает он, опуская руки в карманы и делая шаг на месте. «Что? — спросила я у себя. — Нет, что?? — и переспросила уже с шоком.» — Прокатиться? — я туго моргаю. Пытаюсь выловить из хаоса в голове хоть что-то. — На нем что ли?       Но испуг — мой главный блокатор мозга. А тупость — естественный защитный механизм. — Ну… да, — Чонгук непонимающе приподнимает бровь, будто добавив: «не на мне же».       На моем лице эмоциональный притон. Уголки рта дергаются вверх-внизу, не то в улыбке, не то в отчаянии. Я снова смотрю в сторону байка. «Плохая идея, Тиен, — говорю себе. — Очень плохая идея.»       В голове уже выпадающий список из правдоподобных отмазок. Юлли. Командировка. Ранний подъем. Джихо, что ждет звонка. Здравый смысл, в конце концов. — Время еще не позднее, погода хорошая. Да и Юлли спит крепко с Джиной. Я только что заходил, — но Чонгук, будто чувствует, обрывает меня шагом навстречу и ставит жирную точку в моей несостоявшемся сопротивлении.       Кажется, я застыла с открытым ртом. Когда он вообще всё это успел?       Все мои веские причины для отказа растворились, как дым над костром. Оставалось только «я не хочу», но я ведь похоже что «хочу». Это понятно по азбуке Морзе, что бьется теперь не только в груди, но и громко в горле, выдавая меня с поличным. — Хах, да мне как-то страшновато… куда вообще можно поехать в такую темень… — это даже не соломинка, чтобы уцепиться или съехать, скорее истеричные попытки просто дать себе время прийти в себя. — Просто поедем и всё, — обрывает Чон спокойно, чуть тише, чем до этого, и не отводя от меня глаз.       А я… я почему-то молчу. Взгляд на нём. В голове каша. В горле пробка из кучи рандомных слов. — Ты мне доверяешь? — добавляет он ровно, но по ощущению так осторожно, будто боится, что по другому голос даст трещину. Почему именно этот вопрос?       Теперь пробка в горле перекрывает еще и воздух. Замечательно. Я с трудом сглатываю, облизываю пересохшие губы.       Доверяю ли я ему? Вопрос с двойными дном, ответ на который мы оба знаем. Не хочу, но доверяю, даже больше чем стоило бы.       Я смотрю на байк ещё раз. Потом на него. И чувствую, как внутри что-то очень тихо сдаётся. Мой разум всё ещё сопротивляется, перечисляя строчки «нельзя», «не вовремя», «неразумно», «нужно сказать нет». — Да, — но тело уже предает, а пальцы отпускают спасительный рычаг двери.       Идиотка. — Только давай недолго, — добавляю, будто это исправит положение, будто сотрет это палевно безоговорочное доверие. — Конечно.       Чонгук сдержанно кивает, слегка улыбается, сразу закусывая губы. Словно не сомневался, что именно так всё закончится. А я… я уже не могу отмотать время назад. Хоть мой мозг, будь он материальным человеком, сейчас наверняка стоял бы вцепившись в эту дверную ручку ногами и руками.       Ну точно идиотка.       Я делаю шаг вперёд, еще не до конца понимая, что натворила. Мы двинулись обратно через лагерь молча. Я выбросила пакет мусора по пути, а ведь на эмоциях, собиралась с ним заскочить прямо в фургон. Какой позор.       Ночь вдруг ощутилась еще гуще, чем минуту назад, и каждый мой шаг звучал слишком громко, сразу в ушах.       Остановившись у байка, Чонгук скользнул рукой по седлу, проверяя что-то привычным движением. Для него это было естественно, для меня — мучительно ново. Из категории «вон из зоны комфорта».       В голове мелькнула мысль: «всё ещё есть шанс отказаться, я ещё могу повернуть обратно», но парень уже надел свой шлем и протянул второй мне. — Это обязательно? — чисто из вредности спросила я. — Угу, — а он ответил самым раздражающим «угу» в мире.       Хотя и правда, зачем мне нужен шлем? Защищать голову? «Было бы что там защищать!»       Наверняка сказала бы Джиён и была бы права, ох, как права… толку защищать коробку, в которой нет содержимого?       Тяжко вздохнув, я принимаю шлем. Чонгук помогает закрепить ремешки. Чуть отстранившись, придирчиво осматривает нас в комплекте и еще что-то подтирает в области моей макушки рукавом. Только после этого усаживается на байк, с легкостью перебросив через него ногу. — Готова? — спрашивает, коротко взглянув в глаза. «Нет, — думаю одно.» — Конечно готова, — говорю другое. «Боженька, когда я научусь думать подольше, ну или хотя бы просто думать?» — Тогда прошу.       Чон похлопывает по месту за собой так просто, будто предлагает мне чашку чая, а не риск с летальным исходом. Для психики.       Сделав пару решительных шагов, я зависаю у самого байка. Даже не знаю, за что хвататься: за сиденье, тонкий поручень сбоку или сразу за обрубки, что когда-то были моими целыми нервами. — Держись за меня, — спокойно подсказал парень, будто прочитал мои мучения. И мучений тут же прибавилось. «Ну конечно. Держаться за него. Прекрасно. Раз плюнуть.»       Сердце ухнуло вниз. Металл бака блеснул в этот раз зловеще, будто издеваясь, но я всё же протиснулась и уселась на свое место. Застыв, как деревянная, положила ладони на плечи парня. Осторожно, едва касаясь, на расстоянии вытянутых рук. — Если будешь сидеть так, словно в тебя вставили арматуру, мы далеко не уедем.       Вопреки контексту в мужском голосе больше мягкости, чем иронии. А еще он очень непривычно близко. — Да знаю я.       Всё это в комплекте немного взвинчивает. Я огрызаюсь, недовольно закатываю глаза, хоть этого никто и не увидит. Но всё же перемещаю руки ему на бока. — Так нормально?       Протяжный мужской вздох — мне самый точный ответ. Затем Чонгук быстро оглядывается, и, больше не утруждая себя комментариями, просто берет меня под колени и подтягивает к себе ближе.       Настолько ближе, что я въезжаю в него всем телом. — Ой…       Ладони каким-то чудом оказываются сцепленными на животе парня. Про остальные части тела даже подумать не успеваю. Меня обдает жаром — мгновенно, от макушки до самых пят. Будто я сиганула в костёр, предварительно искупавшись в бензине. Отличное начало.       До того как успеваю прийти в себя, мотор уже издает первый глухой рык, и я чувствую, как лёгкая вибрация проходит сквозь сиденье, по мне. Сердце ёкнуло, когда Чонгук оттолкнулся ногой от земли. Раз. Второй. И мы медленно покатились по тропинке к выезду из кемпинг зоны.       Я почти не дышу. Кажется, если расслаблюсь хоть на секунду — меня точно снесёт отсюда. Но мы выезжаем на дорогу, и даже начинаем наращивать темп.       Скорость подбирается незаметно. Страх — всё ещё внутри, но уже другой. Острый. Живой. И, что самое странное, мне… хочется его. Наверное, примерно так можно описать предвкушение.       Кожа быстро становится чуть влажной. Не только от волнения. Ночь Пусана в конце августа — это густой, липкий шелк, который обволакивает со всех сторон. От него не спрячешься как не старайся. Я осторожно поправляю шлем. И знойный ветер всё равно умудряется пробраться к лицу. Лижет голую шею, заползает под ворот кофты, заставляя чувствовать себя уязвимой.       Я цепляюсь за чужую кофту крепче. Потому что единственная точка опоры — это Чонгук впереди. Всё остальное несётся мимо.       За всем этим я даже не замечаю, как мы подъезжаем к еще одному пляжу. Пляж за пляжем — истинная пусановская стабильность. Только этот особенно знакомый. Почти «свой».       Сонджон. Он мелькает сбоку, как вспышка. Тёмная линия воды, редкие фонари, и тот самый участок, где почти никогда не было людей. Только серферы, что вечно околачивались около своих досок и гидрокостюмов. И редкие местные зеваки. В детстве мы тоже были их частью. Сидели прям на песке. Смеялись. Молчали. А сейчас проносимся мимо так быстро, что воспоминание даже не успевает оформиться — только кольнёт. И сразу исчезает.       Чонгук чуть наклоняет байк, заходя в поворот, и я непроизвольно подаюсь за ним, сжимаясь и напрягаясь абсолютно каждой мышцей в теле. Он ведёт уверенно. Спокойно. Без резких движений. Но я всё не могу расслабиться.       Уходя от берега, мы оставляет неон отелей позади. Там же остается и эта заезженная картинка города из туристического буклета. Он тут же становится другим. Теснее. Приглушеннее. Таким, что я понимаю — мы въехали в обычные жилые кварталы — еще до того, как вижу первые домики. Здесь просто пахнет по-другому: жареной скумбрией из открытых окон, сыростью от бетонных стен и подсохшими водорослями, которые рыбаки выложили прямо на тротуары. Густо и концентрированно.       Где-то мелькают старые скутеры, где-то — развешенное бельё, лениво колышущееся в тяжёлом воздухе. Наш район. Или соседний. Разницы никогда не было. Всё одинаково простое. Немного потрёпанное. Но настоящее.       Байк подпрыгивает на неровности, огибая выбоину в асфальте, и моё сердце подрывается вместе с ним, и даже выше. Если пройти две улицы и свернуть налево, будет наша школа и наша магнолия. Точнее… тот иссохшийся пенек, что от неё остался. Я узнала об этом пять лет назад. И сейчас почему-то становится легче, когда мы едем в другую сторону.       Город сменяется на ходу. Мы не выезжаем на главные дороги. Чонгук ведёт нас по узким улицам, мимо рынков, закрытых лавок и круглосуточных закусочных, где за стеклом ещё поднимается пар от бульона.       Город проносится рваными кусками. Свет. Тени. Запахи. Время теряется. Скорость уже не так пугает. Спрятавшись за мужской спиной, я начинаю ловить ритм. Движения. Редкие съезды. Проникаться этим.       Я прикрываю глаза. Больше не думаю о том, куда мы едем и почему. Может и нет вообще конечной цели. Нет причины. Просто путь и всё. Просто ощущения. Вибрация под ногами. Тепло другого тела под ладонями.       Я чувствую, как под пальцами двигаются мужские мышцы, переодически напрягаясь. Чувствую, как в эти моменты меняется его дыхание. То сбивается на секунду. То становится чуть глубже, протяжнее. Чувствую, что моё неосознанно подстраивается под тот же ритм.       Внутри вдруг становится приятно тихо, чувства улегаются. Так, что в какой-то момент я понимаю — мне больше не страшно. Совсем.       Наоборот, хочется сделать что-то безрассудное. Забыться, отпустить контроль. Может вскинуть руки вверх и потянуться к небу? Тело тут же отзывается на это желание, расслабляясь. Следом и пальцы ослабляют хватку. Почти отпускают…       Но тут же встречают преграду.       Чонгук ловко накрывает мои ладони, требовательно сжимая их. Точно предупреждает: «немедленно верни руки на место». «Тц, как обычно…»       Весь момент сбивается. Хочется раздраженно отмахнуться от него и его дотошности, но парень уже возвращается к рулю, чуть сбрасывая скорость. Я чувствую это раньше, чем понимаю — по тому, как меня мягко тянет вперёд, на его спину. «Мы заехали аж сюда? — мысли быстро идут о другом, когда я осматриваюсь.»       Мост Ёндо вырастает из темноты, как старый железный скелет. Неожиданно. Хоть и не сразу — сначала просто больше света. Потом — линии. Огни, вытянутые в ряд, как если бы кто-то прочертил дорогу прямо по воде.       Лёгкий скачок и более глухой звук под колесами. Ветер здесь тоже другой. Открытый, без преград. Он бьёт в шлем чуть строптивее и оставляет на коже тонкую пленку из топлива и водорослей. Рыбацкое нутро Пусана здесь, около порта, чувствуется особенно остро.       Затем мост также незаметно остается позади. Мы въезжаем на остров. Дорога здесь извилистая, идет то вверх, то вниз, то закладывает крутые петли. Здесь темнее. Фонари стоят реже, свет рвётся кусками, оставляя между ними провалы. И тише. Только двигатель. И стрекот цикад, который то едва слышен, то вдруг заполняет всё пространство.       Мы проезжаем мимо тёмных заборов, поредевших домов. Город всё больше растворяется в природе.       Свет фар от одинокой встречной машины неожиданно бьет в глаза, где-то сбоку мелькает указатель, и я машинально цепляюсь за него взглядом.       Парк Тэджондэ. «Точно, он ведь как раз здесь, — вспоминаю я. Секунда. В голове быстро щёлкает. — Мы что… туда едем?»       Лишь догадка. Я жмурюсь, путаюсь. Бессмыслица. Парк ведь закрыт ночью. Да и вообще… зачем?       Но мысль не успевает стать конкретным выводом. Чонгук чуть сильнее наклоняет байк, чуть дольше держит линию и замедляет ход. Плавно, без резкости.       Я думаю, что это новый поворот. Но нет. Парень осторожно съезжает вбок — на небольшую площадку, почти незаметную с дороги. Где-то рядом — слабый свет. Пара фонарей. Металлическая сетка. И, кажется, за ними — какое-то игровое поле. «Это точно не парк…»       Чонгук глушит двигатель. Щелчок. И тишина тяжестью оседает на плечи. Так неожиданно, что у меня в ушах ещё с секунду продолжает гудеть движение.       Я не сразу отпускаю его кофту. Честно — даже не сразу осознаю, что мы остановились. Лишь ветер, что проходит по спине чуть мягче, плавно вводит меня в реальность. — Приехали, — объявляет Чон и только тогда я разжимаю пальцы.       В голове несется поток беспорядочных вопросом. Что значит приехали? Куда? Зачем? Разве мы не просто покататься решили? Может я не так поняла? И что это вообще за место?       Но Чонгук уже ставит байк на подножку, скидывает шлем и умело соскакивает с сидения. Я — следом, чисто по инерции. Менее эффектно и совершенно неловко. Соскальзываю, цепляюсь, выпрямляюсь — и тут же пошатываюсь. Ноги не держат, занемели. Кажется, мы ехали лишь один короткий миг, но если так подумать от пляжа к острову заложено приличное расстояние.       Вопросов тут же становится больше. — Что мы здесь делаем? — наконец-то спрашиваю хоть что-то я и полноценно осматриваюсь вокруг.       Да, я не ошиблась. Действительно пустое футбольное поле. Маленькая парковка рядом. Куча деревьев вокруг и больше ничего.       Чонгук вешает шлем на руль байка. Вместо ответа косится на меня, легко лохматя волосы. Будто специально дает время фантазии загнаться на этот счет и накидать абсурдные варианты для ответов. — Не говори мне, что ты решил вывезти меня в лес, — говорю в итоге один из них. Пытаюсь придать голосу легкости, ведь это шутка. Но получается очень «не очень».       Чонгук сходу всё считывает. Может даже замечает мои неуместно дрогнувшие колени. Но снова выдерживает эту непонятную бесящую паузу. Открывает какой-то отсек байка, достает оттуда небольшой рюкзак. — Ты же говорила, что доверяешь мне, — с ухмылкой подстрекает он, перекидывая этот рюкзак через плечо. — Угу, сказала…       На свою голову! — …а ты говорил, что мы просто прокатимся.       Я щурюсь. Пальцы всё ещё ноют после дороги, и я машинально сжимаю-разжимаю их в кулак. Чонгук скользит по мне взглядом — сверху вниз и обратно, не спеша, будто собирает по кускам. На секунду дольше задерживается как раз таки на руках. — Просто сделаем короткую остановку. Мы заехали чуть дальше, чем собирались, — отвечает он.       Я удивлено вскидываю брови. Дальше, чем собирались? Не знаю, куда собирался он. Но единственное, куда могла собраться я полчаса назад, это кровать. — Здесь есть место, чтобы передохнуть. Пойдем.        Но ничего из этого я не говорю. Не успеваю даже рта открыть. Чонгук уже отворачивается и просто идёт вперед. — «Подходящее место» вон там что ли?       Я всё-таки плетусь следом. Очень медленно и не сводя глаз с плотной линии деревьев. — Очень обнадёживает.       На губах усмешка, но до жути кривая. Там слишком темно. Даже устрашающе. — Боишься?       Чон оборачивается только у самой кромки деревьев. Останавливается, сунув руки в карманы, и ждёт. — Нееет… но предпочитаю напомнить, что у нас есть Чонюль, и она очень расстроится, если её мама не вернётся живой.       Пауза. Я останавливаюсь рядом. Слышу, теперь его усмешку. Короткую. Почти беззвучную. Почти такую же, как у меня. Только еще тише. Словно что-то внутри него на миг сбилось — и тут же собралось обратно. — Такое не забывается.       И всё. Больше никаких пояснений. Он просто делает шаг в темноту.       Я остаюсь на месте всего секунду. Смотрю ему в спину. На эту дурацкую уверенность. На то, как он даже не оборачивается.       Пальцы сами разжимаются — я даже не заметила, когда снова их сжала.       Нервирует.       Бесит.       …и, чёрт бы его побрал, всё равно утягивает следом.       Этот не то лес, не то роща, тянется перед нами плотной стеной. Тропинки едва угадываются под ногами. Сухая трава цепляется за кроссовки, за штанины, за край кофты. Ветки иногда задевают руки, и я машинально отдёргиваю их, но не останавливаюсь.       Мы идём молча.       Слышно только шаги и дыхание. Больше ничего и никого. Конечно, вряд ли найдётся кто-то настолько же сумасшедший, чтобы тащиться сюда ночью. Только мы.       Но чем дальше мы идём, тем отчётливее в воздухе появляется хорошо знакомый аромат. Солёный. Густой. Вещающий о близости моря.       Я не сразу улавливаю этот момент, но деревья вдруг заканчиваются. Просто… исчезают. Расступаются, оставляя передо мной пустоту. — Мы на месте, — говорит Чонгук и я замираю.       Впереди — обрыв. Без перил. Без ограждений. Освещения в конце концов. Только край — и сразу вниз. — Ох…        Как завороженная, делаю пару медленных шагов по голым камням. Где-то на горизонте тянется далекая цепочка огней. Корабли, будто и не плывут вовсе, парят над водой. Внизу, в абсолютной черноте, с глухим, тяжёлым грохотом разбиваются о скалы волны. Их почти не видно — только редкие белые вспышки пены, которые на секунду выхватывает темнота. И конечно же небо. У него и вовсе нет границ. Бесконечная россыпь звёзд — таких красочных, что перехватывает дыхание.       Резкий порыв ветра врывается под одежду, мгновенно остужая кожу. И я невольно делаю ещё шаг вперёд — ближе. Почти в саму пропасть.       Закрываю глаза. По коже бегут мурашки. Я не говорю ни слова. Просто стою и почти не дышу. Кажется, стоит вдохнуть чуть глубже — и всё это рассыплется.       Почти сразу, сзади слышатся шаги. Чонгук подходит ближе. Не вплотную — даже не рядом, — но я всё равно ощущаю его. Будто за спиной появляется что-то устойчивое. Тёплое. Надёжное. — Если бы я знал, что ты встанешь так близко к краю, не повёл бы сюда, — тихо ворчит он. Почти шутка. Но нервозная нотка в голосе выдает его.       Способность Чонгука портить мне атмосферу — стабильна как никогда. Но в этот раз я не выражаю недовольства, лишь слабо улыбаюсь. Всё и всегда у него упирается в правильность и рациональность. Неисправимый сухарь.       Совсем не хочется этого делать, но всё же отхожу чуть назад. Недалеко лежит рюкзак. Чонгук уже успел его снять и бросить у большого камня — тот выступает из земли, как неровная ступенька. — Хочешь перекусить? — спрашивает он, уже приседая и открывая молнию. — Да ты будто готовился к этой поездке, — неловко шучу я.       Парень только хмыкает в ответ и начинает выкладывать содержимое рядом: пару упаковок, бутылку воды, что-то ещё.       Я всё-таки подхожу ближе и сажусь на камень. Он тёплый, нагретый за день, и это ощущается сквозь ткань одежды.       Пальцы сами тянутся к пачкам. Перебираю их без особого интереса — просто чтобы занять руки. Но на одной задерживаюсь. — Даже рамен?.. — удивляюсь я.       Кручу красочную упаковку в руках, уже почти улыбаясь. Чон пожимает плечами, как будто в этом нет ничего особенного. — На всякий случай еще и пластырь есть.       Намёк на мою неуклюжесть — слишком прозрачный. — Конечно. Куда без него.       Я тихо щелкаю языком, бросая на парня недовольный взгляд. — Думаешь, если я отсюда свалюсь, он поможет? — провокация чистой воды и снова же, чисто из вредности.       Чон не отвечает на неё. Только с укором поджимает губы и болезненно морщится, будто я уже лечу в объятия моря.       Я отворачиваюсь, разрывая упаковку. Хруст сухого рамена звучит в тишине неожиданно громко. Мы больше ничего не говорим. Садимся рядом — не слишком близко, но и не отдаляясь. Просто… как получается.       Я свешиваю ноги с края камня и лениво ломаю лапшу пальцами. Ветер играет с волосами, цепляет пряди, путает их, бросает обратно на лицо. С каждым легким порывом всё больше притряхивает кожу солёной пылью. Губы стягивает.       Море внизу не замолкает ни на секунду. Бушует. И почему-то это не напрягает. Наоборот. Всё становится… спокойнее. Как будто этот шум разбивает лишнее.       Затягиваю воздух глубже, дольше. Он свежий, бодрящий, немного отрезвляющий. Взгляд убегает вверх. К небу.       Оно здесь, на высоте и вдали от всего, какое-то невероятное. Глубже. Чище. Ближе. А звезды, действительно, ярче. Будто кто-то взял и протер заляпанную линзу на глазах.              Я смотрю на небо дольше, чем обычно. Раньше могла смотреть на него часами. Каждый раз, стоило только оказаться на улице. Ловила каждую мелочь, выискивала созвездия, придумывала им свои названия… Но потом… потом и это изменилось. Теперь это больше исключение, чем правило. И не потому, что разонравилось. Скорее… наоборот. Сильно многое вскрывалось при взгляде вверх.       Обхватываю себя руками, чувствуя сейчас что-то похожее. Под кожей вдруг становится теснее и жарче. Ночь делает с чувствами что-то странное. Обостряет всё — реакции, ощущения, мысли. Оставляет только самое настоящее.       И это «настоящее» почему-то неотступно тянет туда, куда не должна хотеть смотреть. Туда, где столько всего, чего я до сих пор не разобрала.       Моя выдержка оставляет желать лучшего. Как всегда. Я смотрю себе под ноги. Только потом острожно в сторону. Будто для этого мне нужна была веская причина. Чонгук не смотрит на меня. Сидит чуть ссутулившись, опираясь локтями на колени, и просто… смотрит куда-то в темноту. Прямо. Неуступчиво. Как недавно делала Юлли.       Вот бы прочитать его мысли.       Я вдруг ловлю себя на том, что не отвожу глаз сразу, как постоянно отводила в последнее время. И не до конца понимаю, что именно чувствую из-за этого. Нервы. Горечь. Усталость. Или… что-то гораздо хуже.       Взгляд еще на секунду цепляется за мужскую руку, случайно за безымянный палец, и слово, которое будто сама написала на его коже. «Зачем всё это?»       И вот теперь этого хватает. Теперь тихий выдох проскальзывает сквозь странную вибрации в груди. Лопатки вдавливаются в шероховатый камень. Я морщусь, будто сама себе мешаю договорить, додумать.       Потому что стоит дать одной мысли закончиться, и за ней потянется всё остальное.       Потому что если договорить — кажется, придётся признать слишком многое. И про него. И про себя. «Не время для этого…»       Челюсть сжимается. Я медленно тяну в себя воздух, смотрю вверх, будто это и сейчас поможет сбросить нежеланное состояние с плеч. Но вместо этого под ребром что-то дергается еще сильнее. Всё потому то что одна из звёзд… тоже, кажется, дрогнула. Едва заметно. Будто подмигнула.       Что это?       Я выпрямляюсь, щурюсь, пытаясь понять, показалось ли. И это короткое ожидание только больше сгущает тишину вокруг. «Наверное все же показалось, — прихожу к выводу и собираюсь уже отвлечься.»       Но тонкая, почти невидимая черта прорезает небо. Быстро, оставляя за собой мимолетный зеленоватый след.       Секунда. Ещё одна. И снова. На этот раз куда ярче.       Неужели?       Сердце резко подскакивает, где-то между удивлением и тем чувством, которое я пыталась забыть. Забытая боль и забытая радость смешались в странном коме внутри. — Это… это же…       Губы приоткрываются сами, но слова не складываются. Я не могу оторвать взгляд. Будто сейчас вижу небо впервые. Как будто боюсь, что если отвлекусь, упущу что-то важное. — Неужели это сегодня… — вырывается почти шёпотом, и я всё равно не договариваю.       Потому что уже вспоминаю. Да. Сегодня. Конец августа же.       Осознание встаёт поперек горла — резко, неожиданно. Опускается вниз не камнем. Но чем-то вязким и сложным. — Загадывай желание.       Спокойный мужской голос прорывает этот хрупкий момент своим теплом. И от этого попадает сразу глубоко. В личное. Пройденное. Но до сих пор цепляющее.       Ощущение уязвления окатывает с ног до головы. Что бы не повернуться, приходится крепко схватиться за край кофты, и резнуть нижнюю губу зубами. — Я больше не загадываю.       Признание выходит тихо, почти ровно. Только дыхание чуть сбивается на последнем слове. Я продолжаю смотреть вверх уже совсем бездумно, чисто из упрямства. — Почему?       Чонгук не двигается, но я чувствую, как его внимание смещается. Чуть резче. Чуть ближе. Внимательнее.       Моя усмешка выходит почти сухой. — А смысл? — плечо едва заметно дёргается, как нервный рефлекс. — Они всё равно не сбываются.       Тишина стелется по обрыву вместе с мягким бризом. Та самая, в которой обычно становится легче. Но сейчас — нет.       Я чувствую его рядом слишком чётко. Не глядя. По тому, как он дышит — ровно, почти нарочно ровно. — Те, о которых я знал… — пауза короткая, сбитая, — они сбылись.       Что?       Я поворачиваю голову. Резко. Слишком резко. Но обрывки памяти нагоняют еще быстрее. Мгновенно, как вспышка молнии или удар хлыстом.       Крыша. Смех. Ночь. Глупое, выброшенное в шутку желание.       Нет, не может быть.       Но взгляд уже цепляется за закушенную линию мужских губ, за черные глаза, в которых нет ни тени сомнения. Будто… будто он может знать наверняка.       В груди что-то неприятно сжимается. И я не выдерживаю, отвожу взгляд.       Слишком много не сходится.       Все эти совпадения. Поступки. Слова. Обрывки фраз, чужие взгляды, намёки, которые будто понятны всем, кроме меня.       Голова гудит от этого.       А ведь я так долго заставляла себя об этом не думать. Но вся эта поездка — сплошное противоречие. Он — сплошное противоречие. И я уже запуталась.       Пальцы сильнее вдавливаются в камень. — Хах…       Смешок выходит короткий, в нем нет ничего живого. Я на секунду закрываю глаза. — Господи, я не понимаю…       Слова срываются тихо, почти устало. Ладонь скользит по лицу, будто можно стереть это состояние, как пыль. — Что не понимаешь?       Чонгук не меняет ни тона, ни позы. И от этого спокойствия внутри только сильнее тянет. Я крепче сжимаю пальцы, выдыхаю. — Тебя.       Встаю, отхожу на пару шагов, будто расстояние может что-то прояснить. — Я не понимаю тебя, Чонгук, — повторяю в пустоту.       Перед глазами — обрыв, бесконечное море небо. Но сомнений внутри, кажется, намного больше. — Ты то рядом… то нет… То приезжаешь бросая все. То ведешь себя холодно. Словно ничего и не было.       Я резко замолкаю. Жмурюсь, сжимаю переносицу пальцами. Слишком близко. Слишком честно выходит. Но к черту, я всё равно поворачиваюсь к нему. — Чонгук, я уже не понимаю, что из этого настоящее. Где ты настоящий.       Мой взгляд на нем прямо и открыто. Но он молчит. Дольше обычного. Его челюсть сжимается — знакомо до боли. Он думает. Подбирает слова. Как всегда. — Ена… я просто пытаюсь не испортить то, что есть, — вдох, выдох, его сжатые в замке пальцы. — Всё сложнее, чем ты думаешь.       Медленно, чересчур аккуратно, с паузами, которые будто взвешивают каждое выпущенное слово.       Я сглатываю, чтобы не усмехнуться снова — той же горечью.       Конечно. Вот. Вот оно опять. Те же пустые слова. Та же стена. И от этого также, как и всегда, внутри трещит по швам. — Сложнее? — повторяю тихо и в груди надламывается еще сильнее. — Если всё так сложно… тогда зачем ты меня сюда привёз? — это едва слышно, кажется, из последних сил.       Пауза повисает между нами. Глухая и звонкая одновременно. Мы смотрим друг на друга по-другому. Я — будто вытягиваю из него хоть что-то настоящее. Он — словно пытается это настоящее найти во мне.       Не для меня. Для себя. Будто я как-то смогу объяснить то, чего он сам не понимает.       Но в итоге только отводит взгляд. — Я не знаю, — говорит на выдохе, плотно сцепляя губы, — правда не знаю.       И внутри что-то сдвигается.       Остро.       Больно.       Я делаю твердый шаг к нему. Порыв горячий, неконтролируемый, из всего того, что копилось не днями, годами. — То есть ты не знаешь, что делаешь… а то, что знаешь — объяснять не собираешься?       Голос больше не держится, срывается, хрипнет. Но Чонгук опять молчит. И это добивает окончательно. — Очень удобно, — выдыхаю, почти смеясь от своей беспомощности.       Напряжение теперь везде: в плечах, в шее, в дыхании. Всё стягивается в еще один шаг. Теперь между нами почти нет расстояния. — Тогда перестань, — резче и жестче, чем хотела. — Перестань делать всё это.       Он поднимает взгляд. Поздно. Меня уже несёт. — Поездка. Забота. Эти взгляды. Слова. Этот чёртов рамен!       Я сбиваюсь, но не останавливаюсь. — Всё это путает, Чонгук. Ты меня путаешь, слышишь? Путаешь! Я только прихожу к какому-то выводу — ты опять всё рушишь, заставляешь сомневаться во всём, в себе, в тебе, в каждом своем шаге…              Дыхание сбивается. В горле першит, под кожей зудит. Но слова не заканчиваются. — Ты мешаешь мне нормально жить, мешаешь выкинуть тебя из головы, мешаешь забыть и, бляха, разлюбить уже тебя наконец… Зачем, зачем, ты это делаешь, в чем твоя проблема!?       Тишина. Резкая. Оглушающая. Всё вокруг вмиг стихает, даже ветер. И я понимаю, что сказала, только сейчас. — Ах…       Ладони впечатываются в губы. Будто сказанное можно вернуть. Забрать обратно. Но нельзя. Поздно. Слишком поздно.       На его лице больше нет ничего прежнего. Ни собранности. Ни контроля. Он смотрит на меня ошарашено, так, будто что-то внутри него в этот момент просто… обломилось. «Я все еще люблю его…»       Вопрос? Утверждение? Что это?       Ноги подкашиваются, я отшатываюсь, делаю шаг назад от него, от этой мысли. — Я… я не это имела в виду…       Слова путаются. Сердце бьётся где-то в горле. Руки дрожат. Взгляд теряется. Он везде: в ногах, камнях, воде… — Чонгук, я не… не…       И я больше ничего не могу сказать.       Я слышу шаги позже, чем он приближается. Понимаю, что он рядом — уже когда его руки тянут меня к себе. Пальцы в волосах сбивают последние слова. А губы на моих губах — останавливают всё остальное.       Мысль. Дыхание. Сердце.       Чонгук целует меня прежде, чем я успеваю вдохнуть. Резко, неаккуратно, жёстко, будто не рассчитывал силу, будто если сейчас отпустит, всё исчезнет.       Сердце сбивается. Его дыхание рвётся в меня вместе с этим поцелуем — горячее, неровное, слишком быстрое.       Он не спрашивает. Не останавливается. Даже не пытается. И в этом слишком много всего. Неправильного. Непонятного.       Воздуха не хватает. Ладони упираются в его грудь. Я отстраняюсь первой, резко, почти срываясь.       Глаза не успевают сфокусироваться. Он всё ещё близко. Слишком. Взгляд бегает по мне. Губы приоткрыты. Дыхание обжигающее, рваное, сбивается о моё. И смотрит он совсем без прикрытия, без масок, без своей вечной сдержанности. В его глазах больше нет ничего прежнего. — Зачем… — выходит у меня хрипло, сквозь дрожь.       Его пальцы всё ещё на моём лице. Держат крепко. Но тоже подрагивают. В глазах растерянность. — Не знаю… — шепчем тихо, сбито, честно, — но я не хочу, чтобы ты разлюбила меня… не хочу…       И это не просьба. Не оправдание. Просто правда. Голая. Без защиты. Сталкивающая внутри всё и сразу.       Нельзя.       Неправильно.       Он не даст тебе ответов.       Ты пожалеешь, если сделаешь это.       Мой взгляд на темных взволнованных глазах.       Я знаю! Знаю! Знаю это!       И пальцы сами сжимаются на его кофте. Сильно. До складок. До боли. Чтобы оттолкнуть.       Но…       Но я сама тяну Чонгука ближе и сам целую.       Губы врезаются в его — сразу, плотно, без шанса на отступление. Он отвечает мгновенно — глубже, сильнее. Ладони скользят по спине, сжимают, прижимают так, что между нами не остаётся ничего. Ни воздуха. Ни расстояния. Ни попыток прекратить всё.       Дыхание сбивается окончательно. Смешивается. Я чувствую, как он дрожит — в руках, в движении губ, в том, как тянет меня ещё ближе, будто боится отпустить даже на секунду. И меня трясёт в ответ.       Мир вокруг стирается. Ветер бьет в спину, пронизывающий и жесткий, но я больше не чувствую холода. Его нет.       Есть только его губы. Его дыхание. Его руки. И его тепло.       Настоящее. Ощутимое каждой клеткой тела. Оно разливается под моей кожей слишком быстро, почти больно — от контраста, от узнавания. Словно тело вспоминает всё раньше меня. Словно весь этот лёд в груди был не пустотой — ожиданием. Ожиданием того, что его однажды растопят.       Я вдруг чувствую это — резко, ясно. Я живая. Впервые за долгое время. И именно поэтому становится страшно.       Мы отстраняемся друг от друга не сразу. Слишком медленно. Слишком тяжело. Дыхание всё ещё не возвращается. Лоб почти касается его. Глаза закрываются сами. И в этой близости становится ясно только одно.       Всё стало не просто сложным. Всё стало необратимым.