Зависть (3) Боги оступаются

Что может происходить с голой на танке (женщиной), помешанной на бывшей любовнице своей лучшей подруги; выходящей замуж в священной войне для доказательства воли, счастья и всего хорошего? Разумеется, ничего хорошего! Я вышла замуж, но венчание не состоялось. Не без скандала. Это была целая эпопея, о которой я решила не начинать в строках предыдущего произведения, и вы возможно не сразу, но в какой-то момент поймете, почему. Во время церемонии венчания вышла моя лучшая подруга Нелли, размахивая тетрадями, и сказала, что я называю веру абсурдом, и вот (тетрадки) доказательство. Батюшка Афанасий очень растерялся, не зная, то ли продолжить венчание, то ли отлучать меня от Церкви. Нашу семью он хорошо знал, особенно моих родителей, а еще особеннее отца, который в своей мясной лавке отпускал ему лучшие куски мяса задарма. На меня смотрели десятки глаз. Из них выделялись глаза моей сестры вреднючки Настьки, давно оказывающей мне всякие вредности. Кажется, она готова была затанцевать от торжества, ликуя в духе справедливости: — Она не верит и богохульствует! Я тоже подтверждаю! — Но я верю! — выпалила я. — Я имела в виду, что мы верим в невозможности увидеть и всякое такое! — у меня все слова путались и терялись в попытке объяснить, что я не вкладывала ничего плохого. — Я не вкладывала ничего плохого! — решила так и сказать я. — Как же не видим? — батюшка возвел взор под потолок, а потом выставил руки в стороны, словно вот прям здесь, на потолке и вокруг в церкви (в иконах или свечах, или где еще, или вообще вокруг) все и видели. — Бог есть! Тут внезапно, предварительно грозно цыкнув на Настьку, вмешался мой отец: — Я уверен, это какое-то исследование! — раздалось его басистое, но уважительно приглушенное (дома он не так орал). — Всему есть объяснение. Римма же у нас учится в институте ученом… Я абсолютно не ожидала такого его заступничества. Произойди подобная ситуация дома, он первым бы и кричал на меня и посадил бы под арест, а тут как будто даже защищал. — Великий древний христианин Тертуллиан никогда не говорил «Верую, ибо абсурдно». — заявил батюшка Афанасий. — Совершенная ересь и неправда. Это философское извращение Вольтера! Я даже не ожидала от батюшки каких-то всех этих имен, и у меня отвалилась пачка. Ну в смысле не юбка у платья, а рот просто разинула от изумления. Хотя батюшка Афанасий писал статьи в какой-то православный вестник, так что чему я удивлялась, не понятно. Все закончилось тем, что нас с Максом так и не венчали, определив, что сначала я должна решить отношения с Богом и со своей верой. На тот момент мы уже имели свидетельство о браке из ЗАГСа (без него не венчают), и мать моего мужа Софья Степановна перекрестилась, кажется, впервые за жизнь (уверовала?), сказав: «Ресторан!» Хотя мои родители еще немного мялись, но в общем туда все и поехали — в ресторан. Однако еще до того, как все направились к машинам, на выходе из церкви меня успел остановить все тот же батюшка Афанасий и заговорил, будто забыл (или только решился) сказать: — Тертуллиан говорил следующее, — дальше пошла по-видимому латынь (с таким важным видом только латынь), я не поняла ни слова. — Как видишь, ничего про абсурдность! — убедительно заключил батюшка Афанасий. Я тогда просто тупилась от стыда и всей неудобности и попросила: — А можно перевод? Извините, я совсем не знаю латынь. — Кроме этих, я не нахожу причин для стыда, которые показывали бы, что я, презрев стыд, счастливо бесстыден и спасительно глуп. — говорил батюшка, вероятно, цитируя. — Сын Божий распят — это не стыдно, ибо достойно стыда; и умер Сын Божий — это совершенно достоверно, ибо нелепо; и, погребенный, воскрес — это несомненно, потому что невозможно. При всех этих словах у меня вообще все в голове в кучу смешалось. Я стала понимать еще меньше, чем на латыни! Наверное не надо было перевод. Потому что разве слово нелепо не синоним абсурда? И не звучало ли оно даже хуже? Потому что жизнь может быть по многим ситуациям иногда абсурдна, но она же вполне себе ЛЕПА? * К моему ошеломлению, раньше полная настроя ехать с нами в Питер Нелли — перекроила планы. Типа муторно устраиваться, и пока она останется в Москве. Говоря, что нет денег (работать Нелли не собиралась, а средства только от родаков), сменила машину. Новее-красивее-дороже ее прежней Киа. И вообще много куда деньги тратила, у нее как будто появилось много карманных! Я конечно негодовала на лучшую подругу за срыв моего венчания, но она заявила, что потом ей спасибо скажу (в глубине души я с ней соглашалась). То обстоятельство, что мы с Максом займемся прелюбодейством вне брака (хотя с бумагой загса), то ли резко всех перестало волновать, то ли секса между нами как бы не предполагалось. Или мои родители просто решили, что с них ХВАТИТ (позора, эмоций и всего прочего, претерпленного по моей вине). Они почмокали меня, и я с сумкой вещей пошла к Максу. Золотые у меня родители, или я уж не знаю. Рыжий бог тем временем молчал. Зоя делала вид, что ее все это вообще не касалось?! (Вы тоже думаете, что она совсем там офигела на своей крыше с кофейком?) Свадьба была довольно скромной, хоть и в ресторане. Медового месяца не обещалось (отложен на потом): переезд в другой город, новое обустройство, учеба и все такое — не до того. В один из первых дней в Питере мы отправились гулять по городу, заглядывая во дворы. Кто-то из знакомых посоветовал вместо экскурсий. Встречались довольно атмосферные места, хотя конечно про темное время советов ни от кого не звучало. Мы догулялись допоздна, и в одном из проулков нарвались на подвыпившую компанию пяти парней (мужиков вообще-то: точно постарше нас, а некоторые с бородами). Слово за слово, я даже толком осмыслить ничего не успела, как Макса уже избивали. Он кричал, чтобы я бежала, боясь за меня, что могут изнасиловать или причинить другой вред, а я чувствовала животный подноготный переполняющий страх, понимая, что меня уже окружают, и пути отрезаны. Это все было до кошмарности дико (начиная наверное от самой идеи шастать в темноте в чужом городе по подворотням — да и в Москве мы бы не стали). Если сделаю шаг вперед — попаду в лапы одного ухмыляющегося; сделаю назад — уткнусь в другого. Я видела, что я слабее каждого, и не спешила быть схваченной быстрее, чем подойдут сами (хотя дело нескольких секунд, но все же). Тут вырвался Макс и врезал куда попало переднего, чем я тут же воспользовалась, чтобы пуститься наутек за помощью. Это все было как в жутком бреду, и сзади оставались удары, обрушивающиеся с новой силой на моего бедного милого. Я бежала с неведомой скоростью, я никогда так не бегала, и погоня отстала. Позже Макс сказал, что ублюдки, поняв, что меня упустили, почти сразу решили сматываться, не дожидаясь, кого я приведу. От побоев на Максе не было живого места. Все лицо в ушибах и ссадинах. Он был такой красивый на свадьбе, что они с ним сделали?! Внезапно начался дождь, но я словно не замечала, как намокают волосы и одежда. Я касалась мужа и не могла поверить, что все это, в кровоподтеках, он — мой ненаглядный, мой нежный милый Макс. Потом была полиция, медпункт. Впрочем, нас отправили домой: сильных повреждений, кроме внешних, не обнаружили. В больницу Макс попал по другой причине. Хотя мы оба были вакцинированы, он каким-то образом, не успев оклематься (еще не зажили раны), подцепил ковид. На вторую неделю у него подскочила температура под сорок, и мы вызывали скорую. Софья Степановна не находила себе места в Москве, будто от того, что она была бы ближе, ее вдруг бы пустили к зараженному. Она тем не менее считала, что питерские больницы могут быть хуже. Мои родители на расстоянии стремились нас венчать скорейшим образом. У них имелся свой взгляд на происходящее. Но даже если б нашли согласного к процедуре батюшку, медики смотрели на эту спасательную миссию скептически и отказали наотрез в самой возможности. Мне снились сны. Я не знала, как это все смешалось. Зоя с обнаженной грудью, замирающая от моих поцелуев, и сразу — те пять негодяев. Окружающие ее с ухмылками подобно тому, как окружали меня (и я не могла оказать сопротивление даже двоим). Меня постигал жуткий страх и озлобленность, что они с ней что-то сделают. Я просыпалась в холодном поту и с противоречивой возбужденностью. Умом я понимала, что все это игры больного моего мозга: у Зои даже ситуации такой не возникнет, чтобы она шлялась по темным закоулкам. Но что-то во мне не отступало. Я почти физически ощущала, как моя душа день за днем порастает какой-то странной броней — в бессильной попытке защитить ту, кто в моей защите вовсе не нуждалась. Больше всего во всей ситуации меня напрягало то, что, исправно молясь за здравие Макса, поддерживая с ним связь и оказывая всяческую заботу, я не особо волновалась (как-то знала, что все будет хорошо), но я впадала в паническое отчаяние за Зою, которой вроде ничего совсем не угрожало!