Зависть (3) Боги оступаются

Когда Зоя ушла в душ, меня вдруг охватила паника. Зоя была достойна только самого лучшего, а я была совершенно не достойна ее. Я испытывала такое лицемерие во всем, что я делаю, такую грязь от себя, от которой будто и вовсе никогда не отмыться. Я хотела быть хорошей, что-то определяющей, создающей путь и счастье. Мне казалось, что я знаю, как. Казалось, что я могу поделиться этим с другими. Казалось, что я что-то могу, и что все будет так, как надо. Но я ничего не могла. Я много между прочим читала, но чем больше я читала, тем больше все казалось запутанным. Запутанным в сотнях веков еще до меня. Запутанным это казалось, когда я узнавала, что молодая мать (подруга одной из моих однокурсниц) бьет своего ребенка — только потому, что ее саму били в детстве, а раз ее били, то почему ее ребенок не должен быть битым от нее (так работала ее логика). Если бы он не был бит, она бы завидовала его детству, а она почему-то не хотела ему того детства, которому сама бы завидовала! Хотя это ее сын! Запутанным это казалось, когда я возвращалась к теме отцов и детей и не только по Тургеневу (у того бог вышел из машины и сыграл на рояле в кустах). Отцы (вообще родители или просто взрослые) как будто боялись, что утеряют наследие, связь с новым поколением, если не сделают с детьми все то, что делали с ними самими их собственные отцы, родители, старшие. Это не всегда было битье, но нередко насилие — в том или ином плане (или противоборствующая насилию сила, хотя таких людей я встречала довольно мало, а в основном не встречала). Это всегда была незримая передача — если я испытывал то, значит, и ты, юнец, должен испытать это же! Иначе я буду слишком одинок в дальнейшем, а ты должен меня понимать! Чтобы я тоже понимал, как ты живешь и чем ты мучаешься (желательно, чтоб мучился и ни в коем случае не был бы счастливее меня), иначе я совсем не смогу тебя понимать, а тогда не смогу почувствовать твоими чувствами или подумать твоими мыслями — и не смогу же управлять, оказывая влияние (и быть лучше, над тобой). Слава богу, что люди (и старшие) в большинстве слишком ленивы или заняты чем-то другим, чтобы заниматься именно этим вплотную и неустанно. Это все было как-то так, а может, и не так вовсе. А может, под всем этим лежала банальная зависть — к вечной юности, непрожитым жизням, ну и так далее. Запутанным это казалось, когда я понимала, что Зоя мне завидовала (новизне опыта, как говорила, определению выбора; или — моей типа идеальности в глазах ее матери). Поэтому она не хотела для меня иного пути, кроме того разрушения, которое испытала сама. Или в этом пути разрушения (или проходящем по границе, по кромке разрушения) было что-то еще, что она хотела передать — она просто хотела понимания? Или насолить матери. Ну я, короче, не знала. Но мы обе любили пошутить и поржать (и трахаться мы тоже обе любили), и это все вообще как-то отступало! Если вы уже соскучились по ощущению священной войны, так вот это было именно оно — когда Зоя вышла из ванной с забранными в пучок волосами, она была какой-то воинствующей. В ее чертах пролегало знание побед, и лишь в глазах я замечала (или мне казалось), что ее магия на самом деле на моей стороне (или по крайней мере она меня хочет). Мне вообще-то хотелось сразу на себе доспехи, чтобы прижать ее посильнее, и чтоб она испытала мой рыцарский дух! — Караулила? — Зоя приподняла руку, и я, ловя в висках барабанную дробь отзвуков сердца, словно по указанию дирижера, оказалась к ней ближе, к ее руке — собой. — Хочешь меня разрушить? На, бери, разрушай. — сказала я. Зоя замерла на мгновение. Она, кажется, сама имела эти темы в своих мыслях, ведь именно она говорила про разрушение (и саморазрушение) накануне того дня, когда мы расстались в Москве. Накануне того дня, когда видела ее разъяренной, дикой, неуправляемой (и почему-то безумно сексуальной в своей лютой энергии; я не знала, что мне помогло тогда, и почему она не догнала меня — если б догнала, а не швырнула книжкой, я бы не смогла сопротивляться, или смогла бы, я не знала, но сейчас мне казалось, что совсем не смогла бы, потому что у меня подгибало ноги только от близости с ней, с ее горячим телом). Возможно, за последние недели не только я много думала о ней и обо всем произошедшем, но и она обо мне и обо всем том. Иначе могла и не вспомнить, но она сразу поняла, о чем речь: — Я не хотела, чтобы тебя разрушило что-то другое, кроме меня. А жизнь — ломающая штука. — Но это же звучит, как защита! Ты думала меня защищать? — я удивленно флиртовала, заползая руками под край полотенца. — Скорее уж право собственности, скотина. Снимай трусы. Как соскучилась. Я, только я могу тебя ломать. Защитить от жизни нельзя; можно сделать более сильным, выносливым. С преданностью. И знанием, что разрушение только от меня. Чтоб остальное просто не волновало. Ноги. Ты ни черта не преданная, Рима. — Я преданная, Зоя. Охх, что ты делаешь. Очень преданная. Как же я скучала, ты бы знала. Слышу тебя в голове постоянно. — Только в голове? — Ох-х-мм. Зоя, нет, везде. — В метро, что ли? — Там поезда. Хотя и там… Я имела в виду тело. Между ног слышу, в животе, в сердце, это ты хотела?!.. — Обратившаяся в слух?.. А что непослушная? Или уже послушная, как на пальцы попала? Где тут кровать? Ох, не дойдем до кровати. К стене приляг. Нормально приляг. Рима, громче! Истосковалась по твоим стонам. Еще. Запыхалась вся от тебя. Пучок, видимо, начал нарушаться, или что-то еще, но я даже не заметила, как Зоя сняла резинку, и освободила волосы, падающие теперь рыжими волнами на ее плечи. Дыхание у нее было рваным, а голос сбивался иногда в неожиданные интонации. — На меня смотри. Забыла, как смотреть должна? Рима… Еще. Ты пропустила мой день рождения. — Прости, пожалуйста. Я хотела… ох… написать. Зоя… — Почему не написала? — Боялась, что ты не будешь рада; что ты меня ненавидишь; что мое сообщение о свадьбе — не тот подарок, который ты бы хотела получить. Пожалуйста, прости. Ты же видишь, как я тебе рада? Зоя. Ох-х-мммм. Смотрю — насмотреться не могу, надышаться не могу. Зоя… — Я в Питер перееду, если потребуется. Не надо было тебя отпускать. Потом со мной домой поедешь, в Москву!.. Мне с другими трахаться стало противно, это все ты про те норы, весь вкус мне испортила, всю малину испоганила, скотина. Я тебя в порошок сотру, на своих пальцах сотру. Ты рада, Рима?.. Еще раз пропустишь мой день рождения, урою. Вижу, рада. Рима, кончай! Можно! Однако, кончив, я почти сразу понимала, что все, сказанное сейчас Зоей, могло быть произнесено в приступе страсти, носить чисто гипотетический, а вовсе не обязательный (и даже не обещающий) характер. А если ей и было где-то секундно противно, когда она трахалась с другими, это не значило, что она с ними уже категорически НЕ трахалась. Я конечно была рада испортить малину в этом вопросе, но только почему-то бесилась от всего (лучше бы она ничего не говорила!).