Зависть (3) Боги оступаются

Вечерами Лиана стала приходить ко мне для подготовки. Макс оставлял нас наедине на кухне. Вообще ему не очень нравилась вся новая затея, точнее, совсем не нравилась. Я его убедила, что буду осторожна, раз; что меня защитит доблестный сотрудник полиции в лице Лианы, два; и наконец, что ему все равно не удастся меня отговорить, три. Заходя на кухню, мой муж иногда откровенно угорал и потешался, а иногда сидел с разинутым ртом. На второй вечер (после ухода Лианы) он сказал: — Тебя явно вдохновляет процесс. Повеселей ваших баталий с Нел. Не будешь скучать, когда вернемся в Москву? — Нет. — я представила, что к тому времени туда вернется Зоя, так что мой ответ звучал однозначно. К тому же, меня не так «вдохновлял процесс», как он думал: это было нервное. Меня не покидал внутренний мандраж от того, во что ввязалась, и я всячески пыталась перекрыть эти ощущения. Но рассказать об этом ему — значило бы поднять заново отговоры. — Точно? — Макс подошел и обнял. — Абсолютно. — в его родных объятиях уютнее и спокойней. После больницы какое-то время Макс был слаб, но сейчас вроде полностью оклемался. В нем чувствовалась прежняя энергия жизни и сила. Я водила пальцем по линии его нижней губы, любовалась лицом, на котором пролегали отзвуки мыследеятельности. — Почему вы не целуетесь при мне? — спросил Макс. — Лиана стесняется. — Но вы же собираетесь демонстрировать при бОльшем количестве зрителей. — Я обязательно напомню ей об этом. — улыбнулась я, стараясь уже полностью уйти от тревожных мыслей. — Думаю, ее смущает конкретный факт, что ты мой муж. — Факты людей всегда смущают и даже вводят в ступор. — ухмыльнулся мой милый. — Но это не про нас. — Мы по-другому мыслим. — Ой ли? — подтрунила я. — Ты же ведь хотел бы, чтобы при тебе целовались? — М-м, наверное. Это было бы интересно. Ты бы хотела? — Какой аккуратный, дипломат со стоячим. Хотела бы поделиться твоим членом с какой-то девушкой? Хмм, не знаю, я подумаю. Хорошо, когда трогаю? Глаза какие выразительные стали. Не суетись, смирно стой. Просто обнимай. Ты же знаешь, как не люблю суеты. Лиана вряд ли согласится. Она не про то. Чисто по делу. Но все же если от нашего поцелуя у тебя вот так же не будет из штанов выпирать, будет совершенно не вежливо! Ты же выдержал бы все приличия? — Для тебя я все выдержу. — Макс. — Мне так не показалось, что чисто по делу. Она к тебе что-то чувствует. — Конечно чувствует! Для дела нужно, чтоб чувствовала. Так что, уже похоже на то? — Вполне. — Супер! Пойдем в постель! Раунда на столе я не выдержу, потом, знаешь, синяки остались. — Так ты сама буянила, я ж пытался, чтоб аккуратнее! * «Что делаешь?» — я написала Зое, не особо рассчитывая на скорый ответ. Проводя время с дочерью в Германии, она могла отвечать с переменным успехом: либо сразу, либо через полчаса, либо через два. В Москве тоже бывало по-разному, но не так часто время ответа откладывалось. «Думаю о тебе», — Зоя. У меня залихорадило сердце. Пожалуйста, напиши еще что-нибудь. Мне так важно узнать, что ты думаешь. «Ты знаешь, что делаешь со мной всего двумя словами?» — я. Она ведь знала, что я жутко тоскую? Господи, лишь бы меня не понесло (заткните кто-нибудь этот потоп). Она всего лишь сказала, что думает, вообще неизвестно что думает (может, чертовщину думает)! «Что?» — Зоя. «Не издевайся, пожалуйста», — я. Через секунду все же настрочила: «Мне рассказать про обильную смазку? Про то, как бьется сердце?» «Ты уже подумала, как будешь разводиться с Максом?» — Зоя. Черт! Только не эту тему. Следующее от Зои: «Рима» «Ноги вширь, руки на заявление о разводе. Что тебе еще не понятно» «Я не буду тебя делить» Мое молчание слишком затягивалось, и я написала: «Ты уже трахнулась с Грет?» (Лучшая защита нападение?) Зоя: «Пришли скрин заявления, тогда это будет твое дело». Я водила пальцами по краям телефона. Мне так хотелось послать ее в виде «Вот и поговорили» или в каком-то еще виде! Зачем она это делает? Я же стараюсь для нее, пусть она этого и не видит: хватаюсь за возможность вернуться в Москву, не допускаю чувств с другими (поверхностно их создаю, но в моей голове при этом только она). Я все для нее делаю, зачем она выкручивает мне руки? Она сама не любит всякой ревности и подобного к себе. Терпеть этого никогда не могла от других! И я, зная об этом, никогда не совалась, никак не касалась (даже недавно с Оксаной, повстречавшись на лестничной клетке, ни слова упрека не сказала). Она, не предупредив, поехала в Германию (обычно предупреждала), хотя наверняка планировала заранее. И теперь она просто решила лишить меня общения за то, что я не развожусь с мужем по щелчку ее пальцев? «Зоя, пожалуйста, не делай этого», — написала я. Зоя печатала, стирала, снова печатала, потом пришло: «У меня есть немного времени поговорить. Тебе удобно?» Нет, да, конечно мне удобно! Всего лишь на уроке сижу, и тут тетенька лекцию читает. «Через пару минуту», — я. Отпросившись в туалет, вышла в коридор и направилась к лестнице. — Привет. — я поздоровалась в телефон. — Ира, не лезь высоко! — от Зоиного выкрика к дочери почему-то защемило сердце. Я представила их вместе, ее материнскую радость, ее переживание (за меня она так на скалодроме не переживала: выше говорила, выше лезь!). Как она смотрела на Иру, свою кровинушку, как улыбалась (как улыбаются только своим родным детям)? Я чувствовала себя немного лишней, и я никогда не могу претендовать хоть на малую долю той любви, которую она питает к своему ребенку (хоть и другой любви), но все же мне было противоречиво и невозможно счастливо за нее и за ее радости. — Да, привет. — скорее, по-деловому ко мне. — Как ты? — мягче. — Еще не записали заново в наркоманки? Ты же потом виделась с той соседкой? — Да, она на меня обижена, отворачивается и не здоровается. В ее глазах я вижу себя наркоманкой и вором, это очень липучее ощущение. — А ты думала, что на тебя все по жизни будут смотреть, как на хорошую в белом пальто? — Зоя рассмеялась. — Привыкай! — Но я не хочу привыкать к тому, что наркоманка и вор! Как мне теперь в зеркале себе в глаза смотреть? — Что за дикие проблемы волшебницы Шалот? — с ироничным возмущением. — Не переживай и не расстраивайся. Время расставит на места. А может, не расставит. А может, марки найдутся, хотя вряд ли вернет былые отношения с соседкой. — А что за волшебница Шалот? — Ну погугли. Тоже в зеркало смотрелась. Проклятие у нее такое было: жизнь через зеркало смотреть и вечно прясть... Менты больше не приходили? Я не хотела говорить! Совсем не хотела говорить, чтобы Зоя не волновалась про гиляровщину и прочее. Но вопрос был слишком конкретно поставлен. Хотя не менты, а полицейские (менты не приходили — приходили не менты), но все же. Врать мне тоже не хотелось, только не ей. — Рима? Конечно, я раскололась. От ее голоса было невозможно не расколоться! Я вообще никогда-никогдашеньки не могла перед ней устоять. Она могла, она мне почти ничего не рассказывала, а я не могла. Или могла? Может, все из-за того, что мне почти физически надо было поделиться этим вопросом именно с ней? И мало того, что раскололась, так еще с подробностями раскололась, что легенда у нас с Лианой лесбийская. Теперь пожинала то, что пожинала. — Боброва, на колени! — Зоя Витальевна, ну пожалуйста: куда ж я встану, я по тротуару иду! — Ебать тебя мало, Рима!.. Шкуру содрать мало, скотина. Приеду, очень сильно накажу!.. — Зоя негодовала. Ее речь стала отрывистой, будто она не знала, что сказать, и впадала в разные чувства. Лучше б я не говорила (мне было жутко больно за нее)! — Что ты со мной делаешь, идиотка?.. Ты понимаешь, что я не могу вырваться сейчас? — Зоя, остановись, пожалуйста. Это нужно для дела. — Еще. Проси. Умоляй. Я не знаю что, придумай! — Зоя, ну пожалуйста. Накажешь, как пожелаешь. На коленках стоять буду, целовать тебя буду. Во всех местах и местечках буду. Как скажешь, как захочешь. Умолять буду, чтоб целовать. Мне важна только ты. Мне важны только твои глаза, мне важно только твое сердце… Я буду Епифанцевой какой-нибудь с Лианой, хочешь? Зоя Витальевна, пожалуйста, по урокам нужно! — Тебя только Боброва спасла. — Зоя заговорила тише, но ближе к микрофону. — А с той Лианой будешь Козловой, поняла? Потом вычеркнешь. Но наказать, я тебя все равно накажу жестко. Козловой так Козловой, что ж. Аллилуйя! — Да! Как захочешь! Ужасно скучаю, Зоя. — Ты же по тротуару идешь. — хитро, с подковыкой. — Да. Краснею во всех местах. — Рима, ты кошмарно пошлая. Я бы тебя не отпускала, но мне пора. Тшусси! — последнее слово было явно на немецком. — А что ты сказала? — Я сказала пока. — Но это же можно было на русском! — Рима, я тоже скучаю. До дрожи. Пока.