Зависть (3) Боги оступаются

За окнами царила уже глубокая ночь, когда мы стояли на кухне чужой квартиры и смотрели друг на друга. (Я — полуголая.) Имела значение только Зоя. Ее рыжие волосы, избавленные от завязки, теперь привычно ниспадали на плечи, а в синих глазах зиждилась такая знакомая умопомрачительная страстность. Желание. Но было в них и что-то еще. Что-то непонятное, а может — не прощение. Я же кучу всего передумала, тильтанув в поезде. То, чего добивалась от меня Зоя (чтобы я ушла от Макса, развелась с ним), оставалось жутко не выполнимо. Ведь мой муж — с эмоциональной зависимостью. Он старался скрывать, но радовался каждым новым моим заданиям (причем чем больше они противоречили его собственным интересам, тем более ценными он их представлял!). Как будто попал в игру, где подсчитываются очки и накапливаются баллы за успешное прохождение. И я не говорю про воздержание, про его крещение, а он в принципе был готов на разное, на что и не должен был быть готов! Его поддерживала какая-то мистическая идея нашей особенности, исключительности, хотя мы не были никакими особенными, мы были просто люди. Со своими тайными страхами, ночными кошмарами, спонтанными желаниями, обманами и самообманами, въевшимся лицемерием. По крайней мере я. Я бы может всей душой хотела стать той, кем он меня считал! Но я не была. А совсем недавно Макс спросил, буду ли я любить его больше, если он отрежет себе член. Это говорилось вроде в шутку, к слову о моих влечениях к женскому полу (после нашего секса с моей сокурсницей), но меня пробрало от того, до какой степени он зависим. Будь на месте Макса кто-то другой (не такой, как он), я бы ушла уже давно и не задумываясь! Но если я уйду от него, что с ним будет? Как с ним будет? Пусть он не наложит на себя руки — это неизбежно нанесет глубокую внутреннюю травму, возможно не заживаемую (на годы или на всю жизнь). Он будет мучиться множеством вопросов (а легче всего наверное утвердится в избитом, что все бабы суки), но вряд ли когда-нибудь подойдет к правде, хотя бы близко. Боже, все эти мысли изматывали меня. Особенно же — когда в курсе того правила из Библии: типа не поступи с ближним так, как не хочешь, чтобы поступили с тобой. Ведь я сама знала о зависимости не понаслышке. Именно потому придумывала всякие свои дела: писанину, гиляровщину, страх за жизнь (за совесть и за душу заодно?). Лишь бы сохранить себя, лишь бы не исчезнуть из собственной жизни — лишь бы не заколотиться по собственной воле в монастырь с именем Зоя.  Имела значение только Зоя. И когда она становилась реальна, когда являлась во плоти, как сейчас, все прочее просто терялось, словно сбросив маски, размывалось как не важное (вот есть оно — и нет его). Все прежние мысли (и ощущения, и чувства) — вихрем пронеслись во мне, в мгновение ока, когда Зоя сказала сесть на ее пальцы.  (Я удивилась, на сколько это возможно. Наши многие мысли — они как одежда: мы привыкаем их носить, но вот они пропадают, и это вдруг так естественно!) — Уже хочешь, чтобы тебя трахнули, Боброва? — Не видно разве? Я всегда вас хочу, Зоя Витальевна. Простите меня. — Кольца и перстни снимать не буду. Хочешь так? Будет больно, да-да.  Мне показалось, что сильное счастье тоже может стать психической травмой. Ведь если его испытать однажды, то как потом воспринимать жизнь и все остальное? Поэтому самое стабильное общество — относительно нЕ счастливое. Познавший же счастье, не сможет жить спокойно! Наверное, лучший способ спрятать что-то важное — поместить его среди тысячи не важных вещей (каждая из них говорила бы: посмотри на меня, я такая интересная!). Возможно, Бог так и сделал? Он спрятал счастье так, чтобы его было боязно коснуться, не запутавшись в ловушках грехов и обманок. Но когда счастье узнано — это будет концом покоя. Невозможно довольствоваться обычным — теперь всегда нужно нечто особенное.  Получая анаболический эффект от всего такого счастья, мне хотелось все больше дикости и грубости к себе.  — Вы делаете меня счастливой, Зоя Витальевна. — Сейчас я сделаю тебя еще счастливее! Вся из себя недотрога? А какая блядская бесстыдная пизда. Любительница хуев, скотина?.. Куда, елки-палки, ноги сводишь? Ну-ка на пальцы, живо! Вот таак, так-то лучше. Браво. Плотнее-плотнеее, сука течная. Чтобы я чувствовала, как ты меня хочешь. Боброва, глубже возьми. Насела! Ох, как рот приоткрыла, но не дышишь. Дыхание вышибло? Не дыши, пока не скажу. Тсс. Ладно, дыши. Так ты ноги  перед муженьком расставляла, шалава? — Но я не шалава, Зоя Витальевна. Не шалава. О-о-ух. — Имела бы скромность, и промолчала бы. От того, что ты чаще повторишь не, скромности не добавится. Чаще! — Я н-не ша-ала-ава, Зоя Витальевна. Пожалуйста. Ммм. Я любила ее так сильно, что становилось все больше и по-настоящему страшно. Ведь у нас по-прежнему не было никаких отношений, а я просто принадлежала ей. Вся до изнанки и до бесконечности без. — Кончи еще, Боброва. Давай, сука течная. Хочу, чтоб еще! Вот так, смотри на меня, не отводи взгляд. Это был такой парадокс, это был такой коллапс, это был такой контраст: испытывать в грубости такие огромные теплые и переворачивающие чувства! — Давай-ка раком, Боброва. Над столом. Повернись. Ох, отличная попа. Уже постеганая. Но все равно шлепну. Для верности. Ай, больно? Что ты там сипишь-бормочешь, я ни черта не разбираю. Говорить разучилась? — Мне хочется столько всего сказать, Зоя Витальевна! Главное, не щадите меня, когда я начну ныть с просьбами остановиться. Пожалуйста, Зоя Витальевна… — Стой раком. Вот так. Так-то. Ах, как мне нравится иметь такую девчушку. Ты такая милая, когда тебя трахают. Потекла еще лучше, молодец, Боброва. Уфф, лучше еще сможешь? Подолблю тебя резче…