Зависть (3) Боги оступаются

— Ты знаешь, что происходит? — спросила Зоя, почти неспешно, почти без налета нервов укладывая ложечкой сахар в чашку чая (могла бы кофе, но на этот раз был не кофе), а я будто оказалась в каком-то вымышленном сумасшедшем романе, где сейчас герои начнут говорить о каком-нибудь вымышленном столкновении в каких-нибудь вымышленных предгорьях и темнолесьях, обязательно упомянут эльфов и дикое неуловимое существо с головой лисы, меняющей человеческий облик. — Как же не знать? По новостям трубят: военная спецоперация. — стремясь отойти от ощущения собственной зыбкости, я хлопотала у стола, положив ужин, но Зоя жестом отказалась от блюда. — Хотя не вижу ничего особенного, — я села напротив (а поела уже давно), — и надеюсь, все скоро уладится в ближайшие дни, как было с Крымом. Мирно и без всякой крови. — а чтоб скучно не мусолить все официальные информационные версии и не звучать попугайским радио, я решила передать общий смысл своими словами: — Россия хорошая, а Украина плохая! Я сама удивилась, как это прозвучало, и не только я удивилась.  — Это почему Украина плохая? — у Зои дернулся глаз (у меня бы тоже дернулся). — Ну потому что Россия хорошая, а они не видят этого и зачем-то сопротивляются. — Но это же их дом! Может, не надо было своими словами? Но тогда сводки наизусть придется заучивать, иначе общий смысл какая-то хрень получается. Однако я сохраняла умный вид, потому что в сводках все было очень умно, а это такая зараза умности, с которой трудно расстаться! — Их не их, а может, и не их. Типо там исторически как-то не очень понятно. Это все равно, что жили они в квартире, приватизировали, закрепив за собой собственность, и начали там жить уже по какому-то своему личному порядку. Но в прошлом-то это общее! А может, там при приватизации пьяный ставил печати и не понял, что им там приватизироваться нельзя. — я подумала, что говорю что-то странное: так и нашей семье (и всем другим) можно бояться выселения из квартиры под любым предлогом, что пьяный ставил печати. Но мы же, младшие, там даже родились вообще-то. Хотя это тоже ни о чем не говорит, или говорит? А нефть она вообще чья? Вот в Арабских Эмиратах при рождении от нее каждый получает доход (именно по праву рождения сразу право на доход от общенациональных недр). Наверное, там пьяный конечно ставил печати, хотя им пить нельзя по исламу, но нашелся именно такой пьяный, который пропустил такие права не в одни руки правящего и мудро распределяющего кружка, как в нормальных странах (вроде нашей), а всем и каждому. Там не поднимали восстания только потому, что все и каждый был подкуплен стабильно хорошей и довольно богатой жизнью, а это ведь только подкуп, а не высшие идеи истинно самоотверженной души, превозмогающей бедность и прочее! В России же нельзя было дать такого дохода не только тем, кто состоял в алкодиспансере с рождения (а то пропьет с нуля лет все недры), но пьющие, которые пили от нищеты, вдруг чем-то другим займутся или начнут срочно рожать очень много детей, зная о том, что те будут достаточно обеспечены. Нужны же были высокоморальные программы повышения рождаемости, из высокосознательной вредности например (противогейские например), а вовсе не такой дикий всплеск рождаемости. Могло это обострить одну из главных проблем России (помимо дорог), и родить рождаемостью повальное засилье дураков, которые от скуки (не связанные святым заработком куска хлеба) невесть что придумают, наворотят? Создаст угрозу гектарам угодий, дворцам и праведным забавам умных людей (это не то чтобы отчаянных шлюх не найдется на греховодные забавы, потому что не будут в том отчаянии и воспитании полного отчаяния для нужной отчаянности — нет, на праведные). Нет, это все было очень непонятное и тревожное, и опасное, потому что неизвестное, в отличие от традиций, проверенных, а потому верных. Но я решила, не вдаваясь во все дебри, сказать лучше более аксиоматическое: — В любом случае надо поддерживать свою страну, потому что она своя! — имела я в виду Россию. — А их обманывают, что русские какие-то плохие! Зоя долго молчала. Она была не переодета дома никак, в воздушной блузке, обтягивающих брюках, официально. Волосы забраны назад. Зоя переводила взгляд с чашки на меня, отпивала. Мне казалось, она смотрит осуждающе, хотя я не понимала почему; мне казалось, я на экзамене, который успешно проваливаю, хотя я опять не понимала почему. Наконец я не выдержала: — Зоя, не смотри на меня, как на Гитлера!.. А вот зря он, кстати, спецоперацией не назвал. Так бы, может, сразу пропустили до самой Москвы. И Сталин в настроении был: он до конца очень хотел верить немцам. А у них тоже ж миссия освобождения какая-то была? Не помню какая. — я задумалась о причудах истории, но была рада, что удалось перевести тему на совершенно далекое и столь не связанное с нынешним прошлое. Может, Зоя отвлечется, переключится? И это сработало. — Фашисты со знаменем «С нами Бог!» шли бы по большевистской атеистической земле СССР? Иронично до ужаса: умереть со смеху. — Зоя, не улыбнувшись. — Но как богоносцам, им были без нужды оправдания. Они видели и осязали правду на своей стороне, ведь по заявлениям их благородного фюрера знали, что именно эта страна, Советская Россия, готовила вероломный первый удар, стянув войска на границе; именно эта страна, Советская Россия, не стесняясь нарушала раз за разом все соглашения и в ряде прочего хотела ликвидацию Финляндии, прогнув бедных малочисленных финов. Зоя ссылалась конечно на речь Гитлера 1941 года к германскому народу — речь общедоступная, ее я посмотрела позже, но тогда у меня просто начал взрываться мозг от переменчивости всех вероломств. — Давай не будем про ВОВ? У меня разыгралась психотравма детства: это же черно-белый треш!  — Ты же сама начала. — Я просто хотела перевести тему! Вообще не понимаю такого тиражирования горя. Нельзя же так на психике ездить, она же не ездовая лошадь! — А какая? Из гривы прически делать и инстаграмиться? — Пожалей наше поколение. У нас психика расшатанней предыдущих наверное: столько дерьма на нее от прошлого свалилось, что лучше убежать в какую угодно реальность, только не в реальность. Она лошадь без лошади! — Хоббихорс, что ли? Это все оправдывает? Все, можно расчеловечиться? — Очень человечнуться, очень! — защищалась я, хотя не понимала, зачем вообще оправдываюсь. Может, потому что это была именно Зоя. — Но Зоя, мы же ничего не знаем. Говорят, к России с Запада враги подбирались, и говорят, нацисты наших мучили! Позволили бы себя подсидеть, потом поздно было бы. Может, им с высока видней, а? Да и никого мирного не трогают! — уверяла я, будто сама слетала в гущу событий, и вот рапортовала, как оно там было. Я вообще-то прям видела (что читала, то и видела) перед глазами! — С высока, может, видней, но детали не разборчивей. — говорила Зоя. — Там, где открыты заслоны насилия, обязательно найдутся разные твари. От ошибок не убежать тем более. — Ты читала «Осень патриарха» Гарсии Маркеса? — я была почти уверена, что Зоя читала, потому что нашла среди ее книг на полке. — Да, читала. Хочешь сказать, как у нас режим похож на тамошний? — Нет же! — воскликнула я. — Помнишь, под конец его вынудили море продать за долги? Так бы и с Россией было: экономически зависимую, без собственного производства, ее бы выжали как нитку, а дождавшись ослабления, взяли бы голыми руками. Путин очень чуткий и, может, человечный человек! Он тоже нуждается в любви, понимании, поддержке. — Да ему нарисуют любовь по всем графикам, успокойся! В следующий Новый год поставлю тебя у экрана, будешь ему в любви признаваться, а он тебе — отвечать! — Но Зоя, если бы тебе приходилось принимать трудные решения на его месте, разве не хотелось бы тебе, чтобы тебя поддерживали и понимали? — Может, я бы не принимала ТАКИЕ решения?! Ты говоришь, какой человек — один человек, которого ты видишь по экрану, чувствующая ты моя, — а как же те, другие люди, там? Представь, во что превратилась их жизнь? Тебе не больно, не горько, не страшно за них?! — У тебя в Украине что, родня? — спохватилась я. — Тогда дело меняется. — А если без тогда? — А если без тогда, тогда это не про отдельные судьбы речь, и даже не про территории. Есть же для всего мира общие проблемы, и они разгорелись давно. В разных странах сдерживают по-разному. Налогами пытаются снять жир у богатых и дать бедным: иначе ждут голод и бунты, а массы задавят множеством. Но это только полумеры, а никто не знает, что делать. — При чем здесь это? — Я про то, что корова капитализма давно не дает молока, и едят ее останки. Заменить систему капитализма нечем, а жить как-то придется. Началась дележка глобальных кусков: определение на арене мирового господства. Началась бы позже, но началась сейчас: потому что Запад лапы на восток запустил. А если не начать определения, то можно опоздать! И нагнать тогда не получится. Что же не поддержать? — Подержать ему штаны от срама? Путь гуманизации, ценность человеческой жизни, свобода личности — все в топку?! Весь прочий мир смотрит на него, как на мясника! Я даже обиделась (папа-то у меня мясник!). Но у меня закипели уши или пар из них повалил, не знаю, как можно выразиться, но Зоя не должна была так выражаться — и про штаны тоже! Чу, а что это про весь прочий мир? Ага! Они наверняка успели обсудить со своей бывшей женой из Германии! Эта мысль взвинтила меня еще круче, примешивая едкую ревность. — Опять Грет?! Я не стану этого слушать! И мы еще какое-то время спорили, пока окончательно не выдохлись гонять нервные срывы и разное прочее. * Я лежала одна в нашей кровати, ожидая Зою без света. Но она не шла. Вместо звуков вечерней гигиены, я услышала звон ключей у входной двери, и поняла: она куда-то собралась. Я подскочила с кровати, путаясь в темноте, не разбирая тапок. — Зоя, куда? — подоспела в коридоре, хватая, ловя ее за руку. — Воздухом подышу. — Ты можешь выйти на крышу, там подышать? — Тошнит от высоты. — Зоя, пожалуйста, не уходи. Мне страшно. — Так пусть тебя любимый защитит. — Но я же просто частный человек, ему до меня дела нет, у него дела поважней! — Да неужели? — Зоя, ну пожалуйста. Через некоторое время я прижималась в ночи к ее теплому телу. У меня пело все внутри от нежности к ней, к Зое, моему рыжему богу, и не было ничего важнее этого, как касаться и дышать ею. — Ну хочешь, я поеду в Красный Крест или куда там? — сказала я. — Вот еще! Сидеть! Спи немедленно. Сейчас ты мне поедешь хоббихорсингом на ночных лужайках! — Ну если мы все равно сделать ничего не можем. — Это ты не можешь. А я могу кое-что сделать. — Нет! — я не на шутку всполошилась, я очень испугалась за ее сохранность. — Не позволят ничего сделать. Нельзя! Зоя промолчала. Я еще несколько раз говорила нет, нет, нет и обнимала, как нельзя обнять весь мир, но ее-то здесь можно.