Зависть (3) Боги оступаются

Наконец он меня выследил. Макс никогда не знал, где я живу (у Зои). Мы с ним почти не виделись, лишь изредка сталкиваясь в институте, с тех пор, как я уехала из Питера — с тех пор, когда в его глазах была полностью его жена (а потом не стала, потом сказала о разводе). Я никогда не была (никогда полностью), но мы не говорили об этом. Долгое время Макс держался с какой-то холодной отстраненностью. Он не стремился подойти первым в институте, если видел меня издалека, а в редкие моменты, когда мы сталкивались почти нос к носу, и диалога было не избежать (изображать амнезию или делать вид, что мы никак не знакомы, было бы наверное совсем дичь), мы обменивались лишь несколькими самыми простыми фразами, как могли бы давние, но уже сто лет не общающиеся, друзья. Если ему было так проще, я не хотела думать о том, что все это значило. Тем более удивилась, когда в вопросе развода он сказал решительное нет. Только тогда я поняла, что все его поведение, вероятно, было направлено на то, чтобы я сама подошла, опомнившись, осознав, что потеряла, сама его просила вернуть все, сама раскаялась, ну и так далее. Даже после посещения суда (там нам дали три месяца на возможное примирение), Макс продолжил всю ту же линию. Я не сомневалась, что они болтали с моим отцом — я знала это наверняка. Они совершали какие-то регулярные визиты друг к другу, созванивались и прочее. У меня дома все привечали Макса, сама же я стала будто чужой в собственной семье. На все вопросы о том, где я и с кем, я отвечала, что не буду об этом говорить, а больше со мной мало хотели о чем-то говорить, смотрели искоса, оценивали, в чем я хожу, как и в чем изменились мои манеры, подмечали новые выражения и постоянно не на прямую, но вкось — всем видом показывали, что я какая-то не такая. Когда же я планировала навестить домочадцев, а на это время уже договорился Макс, то мне равнодушно сообщали об этом, зная точно, что в таком случае не приду, но вот зато Максу никто отказывать не собирался (и передвигать время встречи — тоже!). И вот теперь он меня выследил. Макс поймал меня за руку у подъезда Зоиного дома. Я даже испугалась от неожиданности. Хотя это были по-прежнему его глаза, которые никогда не захотят мне обиды; его знакомые скулы и все лицо, которое готово было подставиться под мою руку или как я скажу; все его вытянутое тело, красивое и слаженное, готовое к моим капризам. Это по-прежнему был Макс, все тот же Макс. Нет, я не боялась его, но я боялась разговора и объяснений с ним. Что-то большее, чем: прости, мы не можем быть вместе, у меня не те чувства, и я больше так не могу. Бла-бла-бла, не могу, не могу. — Отпусти меня. — попросила я, но я говорила наверно не про руку, которой он держал мою и которую теперь отвел, отпуская. — Отпусти меня. — повторила я, хотя было очень больно видеть при этом его доверчивые глаза, в которых только теперь отразился смысл сказанного. — Значит, ты здесь живешь? — спросил он и слегка задрал голову, как будто осматривая; как будто не расслышал, или я ничего не сказала (сказанного). — Тебя не должно больше волновать, где я живу. — я не повышала голос, говорила без надрыва, я просто говорила, даже мягко скорей, приглушенно. — Осталось полтора месяца, Макс, и нас разведут, хочешь ты этого или нет. Я ни на что не претендую из твоего имущества, купленная твоей мамой квартира — твоя квартира.  Вообще-то она даже не была совместно нажитой, Софья Степановна оформила на сына еще до женитьбы. — Да при чем тут квартира?! — Макс вскрикнул-хныкнул побелевшими от холода губами. Он оделся не по погоде для начала марта (снег еще стоит!). Из теплого на Максе лишь большой вязаный шарф при кожаной куртке. — Я тебя чем-то обидел? Что я сделал не так? Это все из-за той девушки, с которой мы вместе… Но ты сама хотела, ты ведь всем руководила. Почему теперь?.. Я даже… — его речь стала обрывистой, и он изъяснялся скорее взмахами рук и мимикой, но я каким-то образом понимала его язык тела и много чувств и эмоций, взворошенных, поднятых в этом теле, а на щеках горел румянец. — Если б я знал, я бы никогда..! Не дотронулся бы даже, не коснулся, не посмотрел! Слышишь? Римма? — Ты все делал так, и ничем не обидел. То, что я хотела, я хотела сама. Макс! — я взяла в ладони его лицо, ощущая жаркий румянец прохладных щек под пальцами, крепко, как могла, обнимала так его лицо. — Послушай. Посмотри мне в глаза. Все хорошо. Мы просто разводимся. — С кем ты тут живешь? У тебя есть другой? Что все это значит? — Макс теперь говорил спокойно, и я сама не понимала, как мне враз удавалось его усмирить. Но вопросы никуда не делись. — Мы просто разводимся, хорошо? Так надо. — Мы помиримся? Потом? — Мы не ссорились. — Что произошло, Рима? Я ничего не понимаю, и ты ничего не объясняешь, сколько раз я тебя ни спрашивал в начале. — Тебе не нужно это знать. — Скажи хоть что-нибудь, чтобы мне понимать. Когда мы будем вместе? — Не ближайшая перспектива. — Когда? — Я не знаю. Но сейчас мы разводимся, и мы разведемся. И еще кое-что: ты больше не должен сюда приходить. Никогда и ни за что. Иначе мы никогда не будем вместе. — У тебя другой. — утвердительно (это просто нахальство!). — Как может быть какой-то другой, если ты — мой самый совершенный мужчина? Так было и так останется. — Скажи, что у тебя никого нет. — У меня никого нет. Провалиться мне от стыда: не просто уворачиваюсь, нет, вру уже прямо в глаза, а как будто говорю чистую правду (и я испугалась себе и этому). Но я же просто сказала именно то, что он попросил, а потому была искренна (в исполнении просьбы). Наверное, это был какой-то двойной гипноз, иначе я не понимала, почему так думаю, действую или чувствую. Вот такое ощущение: ощущение гипноза это было. Но в этом моменте во мне сильно что-то изменилось. Я как будто приобрела уверенность и умиротворенность, которых мне раньше где-то не доставало.