Чёрный Ангел

      Как ни странно, но с эстетической точки зрения Рэмба мне всегда нравилась. Даже теперь, когда я здесь в статусе «временно нежелательного гостя» — ладно, кого я обманываю, пленника — я не могу не признать: местечко у них вышло на загляденье.       Когда-то я бывал здесь часто. Просто так — побродить по улицам, поразглядывать, как волны прокатываются за прозрачными куполами, как колышутся водоросли, похожие на живые занавески. Местные, кстати, чертовски неплохие архитекторы. Умеют строить. Причём не скучные прямоугольники, как в некоторых Отражениях, а такие штуки, что дух захватывает. Знаю, знаю — полагается говорить, что первым делом нужно изучить культуру, проникнуться стилем… Я не из этих. Архитектура меня обычно интересует чуть меньше, чем погода, но Рэмба — исключение. Здесь даже дома выглядят так, будто у них есть душа.       Сегодня я решил выйти на улицу — прогуляться, проветриться, попытаться собрать мозги в кучу после разговора с Виалой. Мне разрешили. Официально я, конечно, под стражей, но, похоже, Мойра решила: пусть себе гуляет, всё равно далеко не уйдёт. Стражу я, кстати, не видел — но это ничего не значит. Просто они, судя по всему, играют в прятки.       Виала... Вот уж девушка-загадка. Вежливая до отвращения. Спокойная, как озеро перед бурей. Не кричала, не ругалась, не пыталась разбить о меня вазу — я прямо не узнаю себя в её реакциях. Такое ощущение, будто она заранее знала, что я скажу. Может, у неё контракт с Мойрой. Или с дьяволом — в принципе, разница небольшая. А может, она просто не рассчитывала на что-то большее. Это даже обидно. Я, может, хотел, чтобы она хотя бы для приличия вспыхнула, бросила в меня подушкой, обвинила в бессердечности. Но нет. Она просто... приняла.       Так что я шёл по улицам, под толщей воды, разглядывал стеклянные арки, коралловые лестницы и витиеватые фрески, и думаю о ней. О девушке, которая меня не любит. И которую не люблю я. Но с которой мы, почему-то, должны притворяться, что вот-вот поедем в свадебное путешествие. Ну да. Прямо излюбленный маршрут принцев Эмбера — "брак по принуждению и медовый месяц под охраной".       Что она вообще думает? Почему согласилась? Что ей от меня нужно? Пока что, даже в игре в «вопросы и ответы», я ничего толком о ней не понял. Она слушает, улыбается, отвечает… Но кто она под этим всем?       Я и сам не знаю, что чувствую. Иногда, при общении с ней, мне даже кажется, что всё не так уж и плохо. Что мы, может, и вправду сможем жить спокойно этот год. Ну или хотя бы не перегрызём друг другу глотки.       Вот только… я привык искать подвох. Особенно там, где всё чересчур вежливо. А в Рэмбе вежливость — вообще подозрительный симптом.       Горожане, кстати, смотрят на меня так, будто я лично потопил их собаку. Иногда кидают в спину слова вроде «убийца». Хочется оглянуться, убедиться, что это не кому-то другому, но нет — это мне. И вот тогда встаёт во мне что-то древнее, амберское, то самое, что шепчет: «а может, грохнуть его о ближайшую стену, а потом расписаться на надгробии?»       Нет, я, конечно, этого не делал. Пока. Но если честно, удерживаться не так-то легко, особенно когда обвиняют в том, чего ты не совершал. Я это терпеть не могу. У нас, амберитов, гордость вообще — как отдельный орган. И когда в неё плюют — это болезненно. А Рэмба — место, где плюют изящно и метко.       Но ладно. Раз уж мы заговорили об убийстве, давайте я объясню, как всё было на самом деле.       Речь идёт о Морганте — дочери Мойры. Та самая история, из-за которой я теперь в списке «особо опасных гостей».       Было это, когда мне было лет двадцать. Да, столько же, сколько мозгов у любого другого двадцатилетнего принца: немного, но зато с размахом. Голова полна свежих идей, руки чешутся ко всему на свете. Если ты вырос в Эмбере — хочешь всё и сразу. А если ещё и младший в семье — хочется вдобавок доказать, что ты не просто «тот самый с фуражкой».       Когда Льювилла пригласила меня в Рэмбу, я поехал без раздумий. Хотелось увидеть новое. Узнать. Попробовать. Получить незапланированную травму, завести пару интриг — ну, как обычно.       Это был мой первый визит в подводный город. И я до сих пор его помню до деталей. Хотя, если бы можно было, я бы с радостью стёр из памяти весь тот вечер, а заодно и всё, что за ним последовало. Лучше бы уж снова свалился с планёра.       С Мойрой на тот момент я ещё не был знаком, и она ещё не успела меня возненавидеть — впрочем, полагаю, это вопрос пары фраз. Бал она закатила пышный: в честь прибытия каких-то послов, чьих имён я, к стыду или к радости, не помню. Мне тогда было всё в новинку — подводный город, его обитатели, архитектура. Я шёл по залу, пялясь по сторонам, как сельский кузнец на дворцовые хрустальные люстры.       Гостей набилось с избытком, и выглядели они... колоритно. Волосы всех оттенков — от водорослево-зелёного до малинового, глаза фиолетовые, кожа светится, как у медуз. Некоторые прямо-таки сияли. Настоящий фестиваль химер, и я это не про обидное, а как комплимент — красиво, чёрт возьми.       Впрочем, я уже видел Льювиллу, у которой волосы цвета морской пены, так что удивляться не стал. Просто отметил: если уж в Эмбере мы казались причудливыми, то здесь, скорее, смотрелись тускло.       — Добрый вечер, — вдруг произнесли за моей спиной.       Я вздрогнул. Развернулся — передо мной стояла девушка в голубом платье с таким количеством оборок, что я не сразу нашёл, где у неё начинается лицо. Глаза — золотистые, волосы — нежно-мятные, и всё это вместе выглядело так, будто она только что сбежала со съёмок сказки, где играет фею пятого плана.       — Здравствуйте, — ответил я, машинально поправляя ворот рубашки.       — Кажется, мы не встречались раньше? — сказала она, рассматривая меня с любопытством.       — Верно. До этого я в Рэмбе не бывал. Так что вы первая, кто со мной заговорил. Если не считать Льювиллу, конечно.       Упоминание сестры, похоже, задело нужную кнопку.       — О, вы брат леди Льювиллы? — глаза у неё загорелись.       Я кивнул, одновременно думая: а ты откуда знаешь?       — Она рассказывала мне о вас, — добавила она, будто прочитала мои мысли. И выдала самую беззаботную, отрепетированную до миллиметров улыбку. — Меня зовут Морганта. Я дочь леди Мойры.       Ну вот. Принцесса собственной персоной. Честно говоря, по первому впечатлению я бы решил, что она ведущая цветочного бала в детском саду, но кто я такой, чтобы судить?       — Рэндом, — представился я, слегка поклонившись. Имён родителей называть не стал — для пущей загадочности. Или просто потому, что не хотелось портить первое впечатление упоминанием Оберона. — Рад знакомству, Морганта.       Она кивнула, потом внезапно сменила пластинку:       — А может, перейдём на «ты»?       — Почему бы и нет, — пожал я плечами. Формальности меня всегда тяготили. Если мы уже вынуждены играть в светскую беседу, давай хотя бы упростим реплики.       Я снова взглянул на неё — и заметил, что в её взгляде появилось что-то... странное. Смущение? Неуверенность?       — Всё в порядке? — осторожно спросил я.       Вместо ответа она подала мне жест, будто я стоял за пару метров от неё, а не рядом. Я наклонился, логично предположив, что она хочет сказать что-то мне на ухо.       — Я никогда раньше не была на таких балах, — прошептала она.       Я выпрямился и моргнул. Серьёзно? Принцесса? И это первый бал? Это было странно. Ну, либо она лукавила, либо её всё это время держали в башне с единорогами.       — Что мне делать? — спросила она с почти детским беспокойством, глядя то на меня, то на гостей.       Я на автомате пожал плечами:       — То же, что и все. Пей вино, танцуй, болтай. Иногда ещё кто-нибудь играет на чём-нибудь. В общем, всё, как на обычном празднике. Ты же хоть раз в жизни бывала на празднике?       — Конечно бывала! — буркнула она обиженно.       Я бросил беглый взгляд по залу в поисках примера: вот парочка кружится в танце, там кто-то музицирует, тут обсуждают моду на ракушечные украшения.       — Вон, посмотри, как делают остальные, — кивнул я.       — Музицировать — это то же, что играть на музыкальных инструментах?       — Да, — сказал я, и пришлось сдерживать смешок. Не ожидал, что кто-то на полном серьёзе может это спросить. А особенно — на балу.       Короче говоря, принцесса Рэмбы явно не знала, куда попала. Или знала, но делала вид, что не знает. Я пока не решил, что хуже.       Музыка заиграла в тот момент, когда я начал подумывать о том, как бы изящно свинтить. Но нет — разве мне когда-нибудь давали уйти по-английски?       — Можно тебя пригласить? — спросил я, протягивая руку Морганте. Ну, чтобы хоть как-то растопить лёд.       Она присела в реверансе так чинно, что даже воздух вокруг стал формальнее:       — Я почту за честь.       О'кей. Неожиданно.       Танцевала она, надо признать, хорошо. Легко, чётко, будто забыла, что ещё минуту назад металась по залу, как медуза без ориентации. И в этот момент — только в этот — мне показалось, что в ней есть нечто... притягательное. Не так чтобы «ах, судьба моя», но, скажем, «ну ладно, не раздражает».       Есть в балах некая ловушка: ты никогда не знаешь, когда они закончатся. Пара часов — нормально. Пара дней — уже роскошь. Несколько недель — извращение. Бал Мойры попал в последнюю категорию. Она явно решила, что веселье должно быть таким, чтобы все захотели умереть, но не могли — из приличия.       Я остался в Рэмбе. Скучно не было. Город стоил того, чтобы побродить. И да, я надеялся снова увидеть Морганту. Тогда, во всяком случае, мне казалось, что это разумное желание. А потом — на третий или четвёртый день бала — она действительно объявилась.       — Рэндом, — окликнула она.       Я обернулся. И удивился — слегка, но по-настоящему. Мы не пересекались с ней всё это время, и я как-то уже решил, что она передумала играть в светскую драму.       — Морганта? — поднял бровь.       Она подошла, нервно пригладила волосы — жест был на удивление человеческий — и произнесла:       — Я… хочу поговорить с тобой. Сегодня вечером. Если ты не против.       Хм. Стало интереснее. Не «сейчас», не «у тебя есть минутка?», а вечером. Прямо как в дешёвой пьесе, где разговор обязательно должен происходить на фоне луны и балконов.       — Зайди на балкон. Ты знаешь, где он?       — Знаю, но…       Она не дала договорить. Просто кивнула и ушла. Быстро. Будто боялась передумать. Или что я передумаю.       — И что это за чертовщина, хотел бы я знать, — пробормотал я, провожая её взглядом.       Ощущение тревоги не отпускало до самого вечера. Балкон я нашёл быстро — впервые, кстати. Уютное местечко, если не считать того, что оно чертовски удобное для драмы.       Морганта уже была там. Стояла у перил, разглядывала руки, будто пыталась прочитать в них будущее. Или просто не знала, куда себя деть.       — Морганта, — окликнул я.       Она вздрогнула — как будто я вынырнул из тени, а не просто подошёл. Но тут же выдавила улыбку:       — Спасибо, что пришёл после такого долгого дня.       Она снова отвернулась к городу. Я тоже глянул туда — просто чтобы не пялиться на неё. Вид хороший. Но не настолько, чтобы затмить её неловкость.       — Извини, что отнимаю твоё время, — начала она. — Из-за таких пустяков…       «Пустяков». Конечно. Позвать меня на встречу за несколько часов до, дать загадочную реплику и исчезнуть. Ну да, абсолютная ерунда.       — Я уже здесь, говори, — усмехнулся я, разведя руками.       Она поймала мой тон, даже немного улыбнулась. Сделала шаг ко мне — и сказала:       — Я люблю тебя.       Просто. Как будто заявила, что хочет чаю. И всё-таки… это был удар. Не по самолюбию — по ожиданиям. Я знал, что у неё есть ко мне симпатия. Чувствовалось. Но «люблю»? Прямо так? Без прелюдий?       — Я бы хотела, чтобы мы были вместе, — добавила она, глядя мне в глаза. Ещё один шаг. В воздухе повисло что-то неуловимое, хрупкое, как стеклянный цветок из сна.       Я молчал.       Да, она мне нравилась. Я мог бы сказать, что она добрая, внимательная, не из тех, кто кидается обвинениями без повода. И красивая — по-своему. Но любил ли я её?       Нет.       Не так. Не в этом ключе. И чем дольше я молчал, тем яснее это понимал.       — Морганта, я не могу дать тебе то, что ты хочешь.       Вот что я должен был сказать.       — Ты мне нравишься, но я не влюблён в тебя.       Вот что следовало добавить. Это избавило бы меня от лишней боли, от ярости Мойры и от всей той славы, что теперь за мной тянется по улицам Рэмбы, как дохлая рыба на верёвке.       Но проблема была в том, что мне стало любопытно.       Что вообще чувствует человек, когда влюбляется? Как это — любить кого-то? По-настоящему? Не в теории, не во сне, а вот так, лицом к лицу?       Вот и я решил узнать. Поэтому и сказал:       — Может, прозвучит глупо… но я хочу попробовать. Посмотреть, каково это — быть с тобой.       На фоне её прямого признания мои слова прозвучали как жалкая попытка выкрутиться. Но она их приняла. Видимо, уловила суть. Или решила, что и это достаточно.       И всё. С этого момента назад дороги не было. Я сказал, что хочу попробовать — и она это запомнила. Так что теперь я обязан был оправдать её ожидания. Или хотя бы делать вид, что стараюсь.       Морганта подошла ближе, взяла меня за обе руки.       — Я всегда хотела этого, — сказала она.       — Чего именно? — уточнил я, но она не ответила. Просто снова улыбнулась. Как-то... неестественно.       — Прозвучит, конечно, странно, но… спасибо тебе, Рэндом.       — Пожалуйста, — буркнул я, всё ещё не понимая, за что, чёрт подери, она меня благодарит.       Теперь, когда я шёл по улицам Рэмбы и разглядывал витиеватые здания, мне вспоминался ещё один наш разговор — спустя несколько дней после того признания.       Мы были уже не во дворце, а где-то на внешних террасах, ближе к рынкам. Она показывала мне город, говорила о рыбной ярмарке, о традициях местных семей, даже о каких-то древних обрядах, связанных с луной и кораллами. Я вёл себя прилично, кивал, делал вид, что мне интересно.       А я всё это время думал об одном.       — Морганта, — начал я, когда она в очередной раз принялась описывать поведение какой-то рыбы в брачный период, — можно тебя кое о чём спросить?       — Конечно, — отозвалась она быстро, как будто знала, что именно я собираюсь сказать.       — Что заставило тебя влюбиться в меня?       Вопрос прозвучал проще, чем он у меня вертелся в голове. Но суть я уловил. И сказал так, чтобы она поняла, что мне важен её ответ.       Морганта замерла. Улыбка потускнела. Глаза метнулись в сторону, а пальцы вцепились в юбку, будто я вдруг начал угрожать ей ножом, а не просто задал вопрос.       — Ответ «всё» принимается? — наконец произнесла она, не глядя на меня.       Плохой ответ. Слишком общий. Слишком… удобный.       — Ладно, — сказала она, явно почувствовав, что я этим не удовлетворён. — Может, твоя доброта?       Я вздохнул.       — То есть просто первая черта, которая пришла тебе в голову, да?       Я не был добрым. Никогда. Я мог быть ироничным, язвительным, даже заботливым — когда захочу. Но альтруистом? Это уже из другой пьесы. Если мне кто-то симпатичен, я могу помочь. Но только если мне хочется, а не потому что надо. В остальном… умирайте хоть сто лет.       Морганта, может, и правда была добрее меня. Или, по крайней мере, хотела быть. У неё это хотя бы выглядело естественно.       — Но ты действительно хороший человек, Рэндом, — настаивала она.       — Слишком легко заработать это звание, — буркнул я. — Нужно просто говорить то, что хочется услышать.       — Ну… — она неуверенно улыбнулась, — Тогда я надеюсь, ты скажешь это мне ещё не раз.       Я ответил тоже с улыбкой. Такой, из которой нельзя было понять, то ли я согласен, то ли только что её подколол:       — Ну, тогда я стану добрее ради тебя, Морганта.       Она засмеялась — звонко, искренне. Пожалуй, единственный момент за всё это время, когда я ей поверил.       — Ты и правда добрый.       «Нет», — подумал я.       — Мне кажется, все могут быть добрыми, стоит им только захотеть, — сказал я вслух.       И, возможно, на самом деле поверил в это — на пару секунд.       — Нет, — сказала она. — Доброта выражается по-разному. И мне нравится именно твоя.       — М-да? — Я приподнял бровь.       Звучало расплывчато, почти как гороскоп: «ты добрый, потому что Водолей».       — Как… по-философски, — добавил я. Всё-таки полезно иногда бросать реплики, за которыми можно спрятать растерянность.       Я снова посмотрел на неё — внимательно. Её чувства, при всей своей странной, непонятной логике, были настоящими. Искренними. Наверное. Вот только в них, чёрт подери, не было ни одного конкретного зацепа.       — Я немного стесняюсь об этом говорить, — сказала она, сдвинувшись ближе и беря меня под руку. — Но если ты действительно хочешь знать, мне нравится, как ты себя ведёшь.       — Моё поведение? — переспросил я, пытаясь вспомнить, что именно в моём поведении могло понравиться хотя бы мне.       — Ага. Когда я впервые тебя увидела, то сразу подумала, что передо мной эталон элегантности.       Я чуть не поперхнулся.       Элегантности. Я. Элегантности.       Вот пусть бы она сказала это Эрику — он бы аж засиял. Или Джулиану. Или… ладно, даже Корвину. Но мне? Я максимум «эталон бедствия в дорогом костюме».       Но, несмотря на всё, Морганта смотрела на меня так, будто говорила чистую правду. И вот тогда я, кажется, впервые всерьёз задумался: а кем я для неё, собственно, стал? Кто этот Рэндом, которого она видит, когда смотрит на меня?       Наверное, с того момента я и начал пытаться быть этим «кем-то». Стать тем, кого она выбрала. Я не был уверен, получится ли, но попробовать — попробовать хотелось. Хотя бы на время.       Проблема в том, что в этом «на время» мы однажды перешли черту. Я имею в виду: мы переспали. Всё было… ну, нормально. Без фейерверков, но и не катастрофа. По крайней мере, я не думал, что это как-то всё изменит.       Но, похоже, для Морганты всё выглядело иначе.       Пару дней спустя она нашла меня посреди бела дня — с таким лицом, будто я забыл её имя, предложил выкинуть её из окна и при этом случайно облил себя мёдом.       — Добрый день, Рэндом, — произнесла она.       — А, Морганта… добрый, — ответил я, пытаясь угадать, какая драма на подходе.       Она выглядела напряжённой. Слишком напряжённой. Я бы даже сказал: театрально напряжённой. И это настораживало.       — Вопрос, конечно, странный, но можем мы завтра встретиться?       — Завтра? — я приподнял бровь. — А сегодня у тебя, прости, что?       — Я загляну во двор возле замка. После полудня. Тебя устроит?       Голос ровный, лицо собранное. Такое чувство, будто она репетировала это у зеркала.       — Ну, меня-то устроит, но…       Я не договорил. Просто замолчал, потому что мне вдруг стало лень выяснять, к чему весь этот спектакль.       — Тебе надо что-то конкретное? — спросил я всё-таки.       — Да. Расскажу на месте.       Я хотел пошутить, что теперь точно не усну от интриги, но сдержался. Что-то в её лице подсказывало, что не стоит.       — Хорошо, буду ждать, — сказал я.       Она холодно кивнула, как будто сдавала отчёт, и ушла. А я остался и подумал: «Вот ведь дерьмо».       На следующий день я пришёл раньше. Зачем? Даже не знаю. Видимо, хотелось побыть одному, пока меня снова не начнут разоблачать, обвинять или признаваться в любви с таким пафосом, будто это последняя ставка в карточной партии.       Я нервно мерил шагами внутренний двор. Там, кстати, стояла скамейка, но у меня не было ни малейшего желания на неё садиться. От сидения чувства не проясняются.       Морганта появилась точно по расписанию.       — Привет, — бросила она.       Я уже шагнул было к ней, но тон… Тон был не просто холодным — он был ровным. Таким ровным, каким бывают только слова, за которыми прячется очень глубокая, очень упорядоченная обида.       — Ты… хорошо выглядишь, — сказала она.       Комплимент из вежливости. Или из вины. Или, может, из цикла «ну хоть что-то надо сказать». Я не почувствовал нужды благодарить.       — Что сейчас более важно… — начал я, и понял, что сам не знаю, чем хочу закончить. Спросить, зачем она меня позвала? А смысл, если я и так это чувствую?       В тот момент между нами было не больше пары метров. Но ощущалось так, будто сто километров. Или пара океанов.       Я потянулся к её руке, но она увернулась. Убрала ладони за спину и отступила на шаг, как будто между нами внезапно образовалась пропасть.       — Морганта?       Она не ответила. Лицо стало будто неживым, взгляд — отстранённым. Как будто я сейчас разговариваю не с ней, а с её отражением, которое всё ещё не решилось исчезнуть.       — Рэндом, мы… — начала она, и замолкла.       Я ждал. Я вообще не торопился ей помогать. Пусть говорит.       — Нам… — снова попытка. Снова пустота.       — Что — нам? — повторил я, стараясь не зашипеть. Хотя внутри уже всё было ясно. Только слушать не хотелось.       И всё же она нашла в себе силы сказать это. Гладко, ровно, даже почти ласково:       — Я думаю, нам пора прекратить играть в возлюбленных. Это ни к чему хорошему нас не приведёт.       Знаете, бывают слова, которые будто входят в тебя не звуками, а лезвием. Вот это были такие. И пусть я знал, что наши отношения давно поскрипывают, как плохо собранный шкаф, — но услышать вслух, что это всё была «игра»… Было больно. До тошноты.       Словно ледяная рука залезла мне в грудную клетку и начала вытаскивать сердце наружу. Без анестезии. Очень деликатно, но с особым удовольствием.       Я вцепился в край скамейки, потому что всерьёз боялся, что ноги меня не выдержат.       — Это был всего лишь маленький период в наших жизнях, — добавила она.       И улыбнулась. Улыбка вышла как у человека, который хочет, чтобы ты его понял — и тут же простил.       Потрясающе. Какое удобное завершение для истории, в которой ты — не герой, не злодей, даже не статист. Просто глупый мальчик с неправильными ожиданиями.       — Понятно... — сказал я. Или, вернее, прохрипел. Собственный голос показался чужим.       Я пятился, пока не оказался достаточно далеко, чтобы повернуться. И пошёл. Нет, не убежал — хотя, по-честному, убежал. Просто хотелось хотя бы сохранить иллюзию, что это я ухожу.       Но, увы, от себя не уйдёшь.       Холод, вцепившийся в меня сразу после её слов, вдруг начал уступать место другому ощущению — горячему, как жидкий металл, расплавленному внутри. Злость. Не на неё — на себя. Хотя и на неё тоже.       Я столько отдал. Столько в себе перелопатил, чтобы быть «достаточным». Старался стать человеком, который ей нужен, — потому что подумал, что именно так и делается любовь. Что если пытаешься, то и чувство придёт. А она… просто взяла и выключила всё это, как свет в коридоре.       Один земной автор когда-то сказал, что мы в ответе за тех, кого приручили. Морганта, похоже, эту книжку не читала. Или читала, но ей было плевать.       Приручила. Посадила рядом. А потом ушла, оставив привязанным на поводке.       В тот же день, кажется, я и подстригся. Резко, почти с вызовом. Точнее, подстригся — не совсем верное слово: я просто взял в одну руку кинжал, в другую свои волосы, и одним движением их отчекрыжил. Волосы — говорят, они впитывают память. Может, и так. Может, нет. Но мне просто хотелось что-то отрезать. Хоть что-нибудь. Хоть что-то отпустить.       И да — стало чуть легче. Самую малость.       Я злился. На неё, на себя, на всех, кто верил в любовь как в тихую гавань. И больше всего — на того Рэндома, который всерьёз пытался стать кем-то ради чужого чувства. Это был не я. Это был придурок в моей шкуре.       И теперь, когда всё это рассыпалось в пыль, я даже не мог вспомнить, кем был до неё. Каким был? Что во мне могло её привлечь?       «Что заставило тебя влюбиться в меня, Морганта?»       Теперь не важно. Ответа я не помню. И не хочу. Я даже не уверен, любил ли её по-настоящему. Но то, как больно она меня выбросила за борт — помню прекрасно.       Она первая сказала, что любит меня. Значит ли это, что она же должна была положить всему конец?       Возможно, да. Она вообще многое «хотела». Любить. Быть любимой. Делиться секретами, держаться за руки, целоваться под фонарём, вот это всё. Ей нужна была любовь — большая, красивая, с ленточкой. Как на картинке. А я... я просто оказался под рукой. Удобный реквизит для драмы.       Морганта была не влюблена в меня — она была влюблена в саму идею любви. В состояние, в ритм, в мимику и реплики, в финальные сцены. Про таких говорят «влюблена в любовь» — и я бы поставил на это последнюю фишку на столе.       А я?.. Я был влюблён в неё. Конкретно, тупо, с головой. Разница в этих чувствах — как между настоящим вином и этикеткой от него. Одно можно выпить, другое — только повесить на стену и вспоминать, каким был вкус.       «Если любовь всегда так заканчивается, — подумал я тогда, — то ну её к дьяволу». Я поклялся себе, что в следующий раз буду держать голову холодной, а сердце — под замком. Больше никакой зависимости. Никаких леденящих откровений и горячего гнева на выходе. Я думал, что справлюсь. Я правда хотел справиться.       Но, как выяснилось, это не от тебя зависит.       Моя следующая влюблённость пришла как удар ножом. Без предупреждения, без прелюдий. Просто раз — и ты уже с лезвием в боку, а кровь почему-то не идёт, потому что сначала в тебя входит не боль, а недоумение.       Поначалу я думал, что съехал с катушек. Что пора записываться к психиатру. Так и сделал — выбрался на Землю, нашёл какого-то мужика с бородой и степенным голосом, который трижды спросил меня, когда я впервые почувствовал себя… не тем. Я посмотрел на него и подумал: «Парень, я принц Эмбера. У меня вся жизнь — сплошное "не тем"».       Это, конечно, ни черта не помогло.       Я стал твердить себе, что всё это — просто глюк. Временное помутнение. Эмоциональная простуда, не более. Ну, бывало ведь и раньше: влюбился, разлюбил, пошёл дальше. Бывает.       Но нет. Это не «пройдёт». Не «глюк». Не временно. Не по расписанию.       Потому что это был Корвин. Прекрасный, как грех, и холодный, как первая зима. Человек, к которому ты тянешься, даже когда понимаешь, что там — только лёд. Или огонь. Или и то, и другое.       Ну а теперь вернёмся в Рэмбу, да?       Город по-прежнему жил своей жизнью. Люди бросали на меня взгляды — кто с интересом, кто с раздражением, кто с откровенной злобой. Мне было всё равно. Мой мозг всё ещё плавал в той старой воде, в которой я однажды утонул.       И всё же... иногда мне было жаль Морганту. Да, несмотря ни на что. Может, она и не умела любить, но она пыталась. А потом — сдалась. Сломалась. Сорвалась с этой вершины, которую сама же для себя выстроила.       Мойра считает, что это я виноват. Что я был неженатым ублюдком, который разбил сердце её дочери, обрюхатил её и ушёл в закат.       Но, если быть честным, она сама выбрала выйти из этой истории. Сама решила закончить так. Родила Мартина, потом — вот это всё. И я до сих пор не знаю: сделала ли она это из-за меня, или из-за того, что увидела в сыне нечто, чего не могла вынести.       Нет, ну в самом деле — насколько похожими мы могли быть? Мне было двадцать, когда мы познакомились. Мартину не было и года, когда Морганта... Ну, вы поняли.       И всё равно мысль царапала изнутри.       — Принц Рэндом Эмберский, — донёсся сзади голос, от которого я чуть не поскользнулся на собственной злости.       Я обернулся и увидел одного из стражников Мойры. Люблю этих типов. У них есть врождённый талант стоять у тебя за спиной, пока ты мысленно пересматриваешь весь свой чёртов жизненный путь. Появляются без шума, как воспоминания о первой любви.       Интересно, как давно он за мной крался? С тех пор, как я вышел из дворца? Или он здесь всю дорогу просто наблюдал, как я распадаюсь на части?       И, как водится, стало жутковато.       — Что такое? — поинтересовался я, не оборачиваясь.       — Леди Мойра желает вас видеть, принц, — отозвался стражник с тем самым тоном, каким обычно сообщают, что за вами уже вышли палачи, и сейчас вас вежливо попросят лечь лицом в пень.       Я нахмурился. Ну вот, началось. Неужели решила внепланово пересмотреть приговор и с утреннего «домашнего ареста» перейти к вечерней казни?       — Меня? Зачем? — спросил я, прекрасно понимая, что ответа, кроме «надо», я всё равно не получу.       — Затем, что леди Мойра желает вас видеть, — вежливо повторил он. Без тени эмоций. И всё бы ничего, если бы за его словами не слышалось: «...и чем быстрее, тем спокойнее будет ваша душа».       — Понятно, — пробормотал я, глядя в небо. Отлично. Прекрасно. Как раз мечтал об этом.       — Пройдёмте со мной, — добавил стражник, делая шаг в сторону, будто предлагая мне самому шагнуть в пропасть.       Ну, выбора, конечно, у меня не было. Рэмба не то место, где принцы Эмбера могут выбирать. Особенно если ты — я.       — Ладно, — выдохнул я и пошёл за ним, с чувством, будто подписываю себе приглашение на собственную аутопсию.       Мойра меня вызывает. Значит, сейчас будет весело.