Чёрный Ангел

      Если честно, я ожидал чего угодно — гудящей толпы, шквала осуждающих взглядов, града тухлых помидоров (ну или что у них тут в моде вместо помидоров) — но только не этого. Зал оказался почти пуст. Ну, то есть совсем. Пара стражников по краям двери, Мойра с каким-то хмырём, видимо, судьёй, да Льювилла и… Дейдра? Серьёзно?       Льювилла мне улыбнулась, а Дейдра — ну, она меня просто заметила. Видимо, это максимум, на который я могу рассчитывать. Ну и ладно.       — Прошу вас сюда, принц Рэндом, — сказал судья. При этом моё имя он произнёс с таким отвращением, словно нарочно репетировал это перед зеркалом до церемонии.       Я подошёл, стал на указанное место. Виала встала рядом. Удивительно, как ей удаётся сохранять этот вечный покой на лице, будто она уже давно всё поняла и ни от чего больше не ждёт подвоха. Будто она согласилась на всё, что происходит, и теперь просто... идёт по течению. А я нет. Я, чёрт побери, принц Эмбера, и я из тех, кто гребёт против.       Но теперь у меня вёсла отобрали, лодку заколотили, и вот я стою — не жених, а какая-то пародия на себя. Женюсь на девушке, которую знаю меньше суток. Без любви. Без выбора. Без права даже разозлиться как следует.       Судья начал вещать:       — Мы собрались здесь, чтобы заключить брак принца Рэндома из Эмбера с леди Виалой из Рэмбы…       Я пытался слушать. Правда. Но он так долго и вдохновенно нёс чепуху про верность, ответственность, супружеские узы и какие-то высокие идеалы, что мозг у меня стал медленно сползать в кому. С каждой минутой я чувствовал, как внутри начинает нарастать тревога. Не раздражение, не злость — именно тревога. Такая, знаете, тихая и липкая, как сырость в подвале.       Я бросил взгляд на Виалу. Всё то же лицо. Всё та же вежливая отстранённость. Не думаю, что она слушает эту речь больше, чем я. Просто стоит — и ждёт. Я вспомнил наш разговор, как мы условились быть друг другу не врагами. Без лишних ожиданий. Она вроде не требовала ничего лишнего. Я вроде не обещал. Тогда почему мне так паршиво?       Может, потому что, несмотря на все договорённости, я ощущал себя как жук, которого прибили иголкой к стенду. И меня сейчас будут демонстрировать под микроскопом. Или как животное в клетке — не самое опасное, но и не самое милое, чтобы его списать со счетов.       Если бы я был тем самым хищником, о котором сейчас думал, — а я о нём думал, — то, оказавшись в клетке, я бы зарычал. Или затаился. Но я же не зверь. Я человек. Кое-где даже с мозгами. И Виала, кстати, не из тех, кто заслуживает быть растерзанной за компанию. Она, в отличие от большинства здешних, хотя бы не считает меня чудовищем. А это, на минуточку, уже больше, чем я обычно получаю.       Жаль только, что знать это мало. Чувствовать себя от этого легче не становится.       — Принц Рэндом, — окликнул меня чей-то голос, и я сдёрнул себя обратно в реальность, как будто из глубокой воды.       Передо мной стоял судья с лицом человека, который всё ещё не может поверить, что ему приходится заниматься этой дурью. В руках он держал какие-то бумаги.       — А? Да? — я поднял бровь, пытаясь сымитировать осознанность.       — Подпишите, будьте так любезны, — с явным упрёком буркнул он.       О, да пожалуйста. Погнали заключать мою свободу в четырёх экземплярах.       Я взял бумаги и подошёл к столику в углу, где уже стояли чернильница и перо — мило, правда? Даже перо приготовили, как будто я не просто подписываю контракт на лишение самого себя свободы, а творю великое искусство.       Я на автомате расписался в нужных местах. Не потому, что верил в светлое будущее, а потому, что вчитываться в юридические формальности, когда тебя вот-вот прикуют к новой жизни, — слишком болезненно даже для меня. Виала, по понятным причинам, от этой привилегии была освобождена.       Судья мельком пробежался глазами по документам и довольно кивнул. Его голос прозвучал громко, как удар по последнему гвоздю в крышке моего гроба:       — Объявляю вас мужем и женой!       Вот и всё. Можете аплодировать. Только тихо, без оваций — тут же церемония, а не балаган.       Судья сложил бумаги, поклонился Мойре — театрально, с оттенком благоговения, — и передал ей этот бюрократический шедевр.       — Полагаю, всё в порядке. Позвольте поздравить вас с женитьбой, принц Рэндом, — добавил он с той самой кривоватой ухмылкой, которой обычно сопровождают фразы вроде: «Даже не знаю, смеяться мне сейчас или плакать».       И всё. Он развернулся и вышел, мантия развевалась, как у какой-нибудь ведьмы в детской сказке. Только вот сказка эта была обо мне, и закончилась она, прямо скажем, не очень.       Мойра поплыла за ним, вся такая из себя ледяная королева, не удостоив меня даже взгляда. Что ж, отлично. Как по мне, меньше контактов — меньше шансов кого-нибудь ненароком придушить. Дейдра последовала за ней. Льювилла, хоть и выглядела не менее королевски, всё же улыбнулась — не то с сочувствием, не то с лёгким «ну, держись», — и скрылась за дверью.       — Думаю, нам тоже можно идти, — негромко сказала Виала.       — Ага, — кивнул я. — Пойдёмте.       Я бросил последний взгляд на этот зал, и, признаться, слово «церемония» показалось мне слишком щедрым определением для всего этого спектакля. Два свидетеля, один недовольный судья, ведьма, мрачный жених и слепая невеста. А на выходе — титул, обязанности и обручальное кольцо невидимого веса. Красота.       Интересно, в Рэмбе браки всегда заключаются подобным образом, или я особый случай? Когда вернусь в Эмбер, надо будет пошарить в библиотеке, вдруг там найдётся что-нибудь на эту тему. Так, из чисто научного интереса.       «Если я вообще когда-нибудь туда вернусь», — мысленно добавил я и тут же фыркнул себе под нос. Громко. Настолько, что Виала повернула голову в мою сторону с поднятой бровью.       Она не смотрела, нет, но явно уловила звук. Чёрт, слух у неё острый как лезвие.       — Не обращайте внимания, — махнул я рукой. — Просто мысли… такие, не особо праздничные.       Она кивнула и, к счастью, не стала расспрашивать. За это я был ей искренне признателен. Каким-то чудом она всегда умела отступить в нужный момент. Не лезть. Не давить.       Я снова подумал об Эмбере. О том, что сейчас он может быть где угодно. Далеко. Неприступен. И я — здесь. Без Карт. Без доступа. Без возможности связаться хоть с кем-то из семьи. И без уверенности, что, по истечении года, меня вообще отпустят.       Если быть честным — а в такие моменты я, почему-то, становлюсь предельно честным перед самим собой — мне было страшно.       Как ни крути, Эмбер — это место, где я родился. Хоть и сбежал от него при первой возможности, я всё равно... ну, знаете. Дорожу. Пусть я давно стараюсь не вспоминать, что это за город такой, и какой в нём воздух, и какие у него стены. Но где бы я ни шатался — хоть по Отражениям, хоть по дну океана, — образ Янтарного королевства всегда где-то рядом. Примостился себе в подсознании и ни в какую не уходит.       Как и Корвин.       Особенно Корвин.       До комнаты мы с Виалой добрались без приключений. Знакомая уже зелень в интерьере снова ударила по глазам — всё здесь будто старательно заточено под одну палитру. Комната уютная, да, но назвать её своей я не мог. В моём мозгу чётко прописано: я здесь не гость, не муж, не дипломат — я узник. Приятно, правда? Статус, который украшает любого принца.       И вот вопрос: что хуже — если я так никогда и не привыкну к этой клетке, или если привыкну?       — Какие у вас впечатления от свадьбы? — вдруг спросила Виала, и я чуть не подпрыгнул. Она сидела в кресле, снова с вязанием в руках, будто у нас тут не союз по приговору, а уютный семейный вечер.       — Гм, — сказал я, почесав затылок. — Ну, честно говоря… я ожидал другого.       — Неужели свадьбы в Эмбере такие разные? — удивилась она и отложила спицы, развернувшись в мою сторону.       Я попытался вспомнить хоть одну свадьбу в Эмбере. Ничего. Всё, что я знал, — это байки. Сам я на таких мероприятиях не бывал. У отца мои старшие братья и сёстры появились раньше меня — все его браки состоялись до моего рождения. А мои собственные родственники до сих пор не особенно спешили связывать себя узами. Пожалуй, я тут новатор. Под давлением, конечно, но всё же.       Помню только, как Блейз однажды собирался жениться на дворянке из Бегмы. Мадлен, если память не врёт. Он с таким пылом рассказывал про неё, что можно было подумать, он её вылепил собственноручно из облаков и радуги. Собирался сделать ей предложение два года… и не сделал. Классика жанра.       — Я, признаться, никогда не бывала в Эмбере, — проговорила Виала. — Так что плохо представляю, как у вас принято устраивать подобные церемонии. Если захотите, можете рассказать. Но, конечно, не настаиваю.       — Да уж и сам я немного знаю, — честно признался я. — Но подозреваю, что там всё гораздо пышнее. Музыка, толпы гостей, дворцовые залы, вино рекой, хороводы… — Я махнул рукой. — Наш отец любил устраивать шоу.       И всё же... лично я с ним близок не был. Меня он держал на правах последнего недоразумения. Да и я к нему в ответной любви не пылал. Что до матери — Паулетта, если вдруг ты не в курсе, — она покончила с собой, когда мне было двенадцать. Из её образа в голове остались только блеклые фрагменты: соломенные волосы, глаза цвета льда и тишина. Та, в которой она молчала на меня всю жизнь.       Да, я помнил её имя. Помнил, что она была с Земли. И что она никогда не говорила мне ласковых слов. Никаких вообще слов, если уж начистоту.       Так с какой стати мне её жалеть?       Но, вот ведь штука: день её похорон я помню до мельчайших деталей. Стоял у гроба, вся семья в сборе, лица кислые — у кого от грусти, у кого просто из приличия. А у меня внутри не было пустоты. Было... удовлетворение. Жестокое, холодное, но искреннее. Это, наверное, и был первый раз, когда я понял: если кто-то исчезает из моей жизни, это не всегда трагедия. Иногда — освобождение.       Наверное, именно в тот момент я впервые сделал шаг к тому, чтобы стать настоящим принцем Эмбера. Не в смысле величия или власти — нет, скорей в смысле ожесточения. В нашей семье по-другому просто нельзя. У каждого в крови по капле яда. И если у тебя этой капли нет — не переживай, кто-нибудь обязательно тебе её впрыснет.       Мне кажется, это у нас семейное. У нас же не семья, а бойцовский клуб с элементами королевской драмы. В нормальной семье люди хотя бы пытаются понимать друг друга. У нас же каждый строит планы, выжидает, режет по живому — и делает это с улыбкой на лице. Всё ради цели.       Я, конечно, тоже умею быть подонком, спору нет. Но не думаю, что я прямо вот злой. Если и причиняю кому-то боль — так чаще по необходимости. Не потому, что мне это нравится. Просто иногда обстоятельства складываются так, что выбора нет. Или тебе на глотку наступят, или ты сам кого-то загрызёшь.       И всё же, несмотря на то, каким говнюком он выглядит со стороны, я не думаю, что даже у Эрика внутри всё чёрное. Наверняка у него где-то глубоко-глубоко в душе прячется что-то светлое. Маленькое. Жалкое. Может, давно уже сдохло, но когда-то точно было. Потому что абсолютно чёрных людей, как и абсолютно белых, не бывает. Мы все из грязи и золота, просто у кого чего больше.       Иногда я даже удивлялся, как это Льювилла умудрилась не озлобиться. Добрая, мягкая, чуткая — и всё это в нашей семье? Да вы шутите. Она же была для остальных как лишняя деталь: не подходит, не вписывается. «Из Рэмбы», «не такая» — сколько раз я это слышал. А она — всё равно улыбается, всё равно тянет руки к людям. Может, поэтому ей и было просто со мной — мы оба знали, каково это, когда тебя считают лишним.       А вот насчёт Корвина… да, он другой. В нём нет этой высокомерной жести, которой фонтанируют Эрик или Джулиан. Он знает себе цену, но не размахивает ею, как флагом. Не смотрит сверху вниз. Иногда мне даже кажется, что ему неловко, что он сильнее, умнее, что его уважал сам Оберон.       Но идеальный? Да ну бросьте. Я тоже не вчера родился. Просто у него талант — очень удачно свои изъяны прятать. Ни разу не видел, чтобы он дал слабину, но это ещё не значит, что её нет. Может, я просто не умею его расколоть.       Так или иначе, я в какой-то момент начал о нём думать… по-другому. Теплее. Не то чтобы это сразу вылилось в нечто конкретное — скорее, было похоже на… тоску. По тому, кто мог бы понять. По тому, кто не отмахнётся. Может, всё дело в том, что в детстве меня постоянно игнорировали — и мать, и отец, и почти вся остальная родня. Я никогда не знал, что такое — быть кому-то важным. И когда впервые почувствовал, что Корвин хотя бы слушает, это сработало как чёртов крючок.       Конечно, если бы я по-прежнему был с Моргантой, вряд ли мне бы взбрело в голову влюбиться в собственного брата. Но, с другой стороны — кто сказал, что чувства слушаются здравого смысла? Или морали? Особенно в нашей семейке. Мы тут влюбляемся, предаём, убиваем и спасаем друг друга с одной и той же лёгкостью.       Когда ты кого-то любишь — по-настоящему, до ломоты в костях, — ты закрываешь глаза на всё. На его ошибки, на свои же мозги, которые орут «остановись», на обстоятельства, которые делают тебя идиотом. Особенно на обстоятельства.       Ты их просто вырезаешь из уравнения, как будто они и не имеют значения. А потом, когда становится больно — удивляешься. «А что случилось?» Да вот это, Рэндом, случилось. Ты влюблён. В собственного брата. Аплодисменты, дамы и господа.       Я всегда говорил, что ненавижу, когда за меня всё уже решили. Когда сценарий написан кем-то другим, а мне осталось только отыграть роль. Но вот, пожалуйста: я люблю его. И сколько бы я ни возмущался, тут моя воля ни на что не влияет.       Корвин — принц Эмбера. Как и я. Но в его случае этот титул звучит как проклятье: слишком много силы, слишком много власти, слишком много расстояний между ним и кем-то вроде меня. Я, конечно, не простой смертный и не уличный оборванец, но… скажем так, если бы в нашем семействе раздавали медали за особые заслуги, я бы получил свою не за благородство.       Хотя, давайте честно. Титул — это просто побрякушка. Никому из нас он не дал душу. Мы такими стали не потому, что «принцы». А потому что нас выковали из тысяч лет боли, предательства, и полного отсутствия нормальной любви. Мы — продукт обстоятельств. Древние, циничные, слегка (а некоторые и не слегка) жестокие. И с таким багажом, увы, не выйдет притворяться нормальным.       Если бы я, скажем, захотел выстрелить в кого-нибудь на Земле — да тот же случай с тем идиотом за рулём грузовика — мне бы за это дали пожизненное. Или электрический стул. А я бы просто шагнул в ближайшее Отражение, и плевать, что у меня на ботинке кровь. Стереть улики? Раз плюнуть. Спрятать тело? Ещё проще.       Не подумайте, я не псих. Я действительно не считаю себя жестоким. Я просто… умею быть таким, если приходится. А тогда, с этим шофёром, он сам нарывался. Честно. Он хамил, огрызался, вел себя как последняя скотина — и это при том, что Корвин, кстати, остался вежлив. Даже в тот момент. Он вообще иногда пугающе спокоен. Будто сдерживает в себе нечто гораздо страшнее, чем то, что вижу я.       А я… я вскипел. Да, я вытащил пистолет. Да, собирался нажать на курок. Не нажал. И, чёрт побери, жалею. Но не потому, что это было неправильно, а потому, что, возможно, он всё-таки этого заслуживал. Просто не в том месте, не в то время.       Так что да. Возможно, я ошибся. Но не из доброты. И уж точно не из раскаяния.