Чёрный Ангел

      Я, как это часто со мной бывало, прогуливал очередной урок Дворкина, собираясь тихо слинять в сад — поупражняться со шпагой. От этого хоть какой-то прок, а не как от дедушкиных лекций, которые у меня в голове держались меньше пяти минут. В одно ухо прекрасно влетали, но так же прекрасно вылетали из другого.       До сих пор поражаюсь, как у Дворкина язык не отсох, пока он называл нас всех «детьми» на своих лекциях. Мне на тот момент было далеко за двадцать, а Бенедикт вообще, наверное, помнил, как на свет появился Лабиринт. Но нет, «дети» — и точка. Может, с его высоты мы все и правда выглядели как карапузы, но тогда уж лучше внуки, а не дети.       Чтобы не цокать по полу, я снял сапоги и на цыпочках прокрался в сад. Всё было как по маслу, если бы не ледяная земля, от которой мне сразу захотелось сказать пару тёплых слов. Быстро всунув ноги обратно в сапоги, я почти добрался до своей цели — и тут...       — Эй, Рэндом! Погоди!       Я вздрогнул, рефлекторно потянувшись к шпаге. Оглянуться — это, конечно, слишком просто, зачем? Обороняться — вот наш метод. Но оказалось, всё не так драматично: на скамейке сидел Бранд, болтая ногой и прижимая к колену блокнот.       — Эй, спокойно, — поднял он обе руки, — у меня из оружия максимум карандаш. Против шпаги не котируется.       Вот уж кого я меньше всего ожидал здесь увидеть.       — Всё нормально, — выдохнул я, убирая шпагу. — Просто не думал, что тут кто-то будет. Ты ведь обычно на лекциях первый ряд занимал.       — Сегодня нет настроения слушать о природе Лабиринта и бренности бытия. А ты что? Опять сбежал?       — Сбежал — громко сказано. Так, вышел подышать. И пофехтовать.       — Можешь дышать и фехтовать одновременно, я не мешаю.       Ну да, конечно. Я вообще-то рассчитывал на уединённую тренировку, а не на сиделку с карандашом.       Бранд, тем временем, хмуро уставился в блокнот, потом с раздражением выдрал страницу и отправил её в свободный полёт. Я поймал её на лету — просто потому что так получилось, не потому что мне было сильно не всё равно. Хотя рисунок был, скажу честно, неплох.       — Ты чего, зря, что ли? Нормально вышло, — я помахал ему наброском.       — Мне не понравилось, — буркнул он. — Пошло всё к демонам.       Ну, ладно. Творец, значит. Я вернул лист, прошёлся мимо фонтана — и обратно. Бранд всё так же злился на бумагу. Я, не зная, чего ещё делать, всё-таки поинтересовался:       — Не выходит?       — Да, — он снова дёрнул рукой, но на этот раз просто застыл, уставившись в пустой лист.       Через несколько секунд, не поднимая головы, он вдруг спросил:       — Можно я нарисую тебя?       Я уставился на него с подозрением. Вроде бы обычная просьба, но... Бранд? Нарисовать меня?       — Что? — переспросил я, думая, не ослышался ли.       — Пейзажи сегодня не клеятся, — пожал плечами Бранд, — может, портрет получится. Если ты не против.       Вообще-то, я рассчитывал провести ближайшие полчаса, махая шпагой в одиночестве и ругаясь мысленно на Дворкина, а не сидеть под рентгеновским взглядом младшего из детей Клариссы. Но с другой стороны — почему бы и нет? По крайней мере, меня ещё никто не пытался зарисовать. Новый опыт. Рискну.       — Ладно, давай, — я сел на другой конец скамейки, повернувшись к нему боком. — Что мне, застыть в позе «думающий человек» или просто не моргать?       — Просто сиди, — отозвался он, уже выводя какие-то линии. — И не болтай.       Чудесно. Сам позвал, сам заткнул. Почти как на семейном ужине.       Минуты две мы молчали. Я краем глаза наблюдал, как Бранд работает: взгляд — штрих, взгляд — штрих. Он не морщился, не вырывал листов — видимо, пока был доволен. Я, признаться, тоже — наблюдать за его работой было даже... интересно. Как будто у него перед глазами разворачивалась какая-то внутренняя логика, и я, чисто случайно, в неё попал.       — Можешь волосы взъерошить? — бросил он небрежно, как будто просил подвинуть чашку, а не менять образ.       — Легко, — я расчесал вихры пальцами и пара прядей упала мне на лицо. — Так нормально?       — Да, — и, через секунду: — И можешь оставить эту ухмылку. Идёт.       Я усмехнулся шире.       — Что, у тебя ещё в планах меня на стену повесить?       — Только если на доску почёта, — отозвался он, не поднимая глаз. — И у тебя улыбка действительно приятная. Особенно рядом с моей.       — А что с твоей не так?       — Блейз считает, что я улыбаюсь как антагонист из фильма ужасов.       Я пригляделся. Вроде, ничего жуткого.       — Гм. Может, ты просто не с того угла улыбаешься, — я фыркнул. — Или Блейз — эстет с повреждениями.       — Возможно. Но ты же понимаешь, что его мнение всё равно как заноза.       — Ну и вырви её. Серьёзно. Не позволяй Блейзу развить в тебе комплексы. Я свои, например, развивал сам — с полным креативом.       На самом деле их развивала по большей части Морганта, но об этом я решил умолчать.       Бранд коротко, почти по-человечески, усмехнулся.       — Тебе бы преподавать. Поддерживаешь удивительно уверенно.       — Ну, спасибо, я стараюсь. А ты молодец, что не бросил рисовать. Людей, которые могут на чём-то сфокусироваться дольше трёх секунд, я уважаю. Особенно если это не месть и не стратегия захвата власти.       — У тебя, выходит, такого нет?       — Есть, но с фокусом беда. Я, знаешь, как сорока с ножницами. Всё блестящее хватаю, потом забываю, где оно лежит.       — Значит, ты просто разносторонний.       — Или раздёрганный. Но спасибо, что назвал это как-то прилично.       Прошло ещё немного времени. Бранд рисовал, я сидел — и впервые за долгое время чувствовал себя почти спокойно. Не расслабленно, конечно, я же не сумасшедший. Просто… спокойно.       — Ты знаешь, что ты красивый?       Если бы он меня ударил, эффект был бы примерно тот же. Я даже моргнуть забыл, а потом зачем-то провёл рукой по волосам, сбив ту самую прядь, которую он так хотел. Гениально.       — Извини, — пробормотал я и вернул всё, как было.       — Всё нормально. Я… — он дёрнул бровями, как бы говоря «ничего личного», — не то чтобы часто такое говорю. Наверное, ляпнул не подумав.       — Ничего, просто неожиданно. Мне такое обычно не говорят. Максимум — «смотри, не сдохни».       Морганта, конечно, повторяла мне это раз сто, но с ней у меня всегда было ощущение, что половина слов — для красоты, а вторая — для манипуляции. Так что я до сих пор не знаю, правда ли она это думала… или просто знала, что мне нужно это услышать.       — Так значит, я — исключение, — сказал Бранд и, наконец, отвёл взгляд от рисунка. — Просто констатировал факт.       Да уж. Как будто для нашей семьи это было нормально. Как будто это не выбивает из равновесия на ближайшие лет десять.       — Ну, я как-то больше занят разглядыванием других, чем себя, — хмыкнул я.       — А зря. Попробуй в следующий раз посмотреть в зеркало так, будто ты — это кто-то другой. И попробуй оценить его по-честному.       Я скривился:       — Не хочу, чтобы мне в морду дали.       Бранд не ответил, но уголки его рта чуть дрогнули. Я не был уверен, усмехнулся он или просто судорога — с ним никогда не знаешь.       — Да и на кой мне это вообще надо? — добавил я. — Что я там нового увижу, кроме своего идиотского выражения?       — Нового, может, и не увидишь, — отозвался Бранд, не отрываясь от рисунка. — Зато, глядишь, попустишься немного.       — Ты с чего вообще решил, что мне есть за что попускаться? — резко отозвался я и отвернулся, уставившись на фонтан. — Вы с Жераром там что, собрание организовали? «Как улучшить Рэндома за три шага»?       — А как, по-твоему, должен к себе относиться человек, который только и делает, что себя поливает?       — Да твою же мать… — я раздражённо выдохнул и вскочил со скамейки. — Вот не хватало ещё лекций от тебя.       — Сделай одолжение, сядь обратно, — сказал Бранд, будто я тут просто театральничал, а не реально кипел. И, конечно, даже не взглянул на меня.       — А ты сделай одолжение мне и не суйся мне в голову! — огрызнулся я. — Хочешь нарисовать — рисуй. Но не надо прикидываться психоаналитиком. Можешь обойтись без «а теперь нарисуем твои травмы».       Повисла пауза. Я смотрел на него, как на врага народа, а он — в свой блокнот. Полная демонстрация взаимного презрения. Я уже думал уйти, как он всё-таки выдал, не поднимая глаз:       — Наверное, не стоило.       — Да уж конечно, — фыркнул я, но голос звучал уже не так зло.       — Могу извиниться, если хочешь. Но лучше просто дай мне закончить. Осталось недолго, а потом можешь снова меня ненавидеть.       — Да ладно, — буркнул я и сел обратно. — Мы ж не на исповеди. Как я сидел, напомни?       — Вполоборота. Левая рука на спинку скамьи.       Я вернулся в нужное положение.       — Улыбаться надо?       — Нет, лицо уже готово. Можешь делать своё обычное «мне всё надоело».       — Прекрасно. Это у меня по умолчанию.       Бранд хмыкнул. Мы немного помолчали. Потом я всё-таки спросил:       — А чего ты вообще решил рисовать именно меня? Что, пейзажам окончательно крышка?       — Я давно хотел попробовать, — ответил он как-то быстро, будто хотел закрыть тему. — А тут случай подвернулся.       — А я-то наивно думал, что просто попался под горячий карандаш.       — Ну, не под горячий, но под руку — да. Я часто так делаю. Всё, что под руку попадается, — в блокнот.       — Великолепно. Так и запишем: «под руку попался Рэндом». Отличный эпитафийный вариант.       Он усмехнулся, и только после этого бросил:       — Ты красивый. Интересное лицо. Запоминающееся. И да, это не комплимент, если тебе так проще.       Я ухмыльнулся:       — О, да ну. Похоже, я всерьёз кое-кому понравился.       Он вскинул бровь.       — В художественном смысле, — уточнил я. — Не переживай, я не клянусь тебе в вечной братской любви.       — И слава всем богам, — фыркнул Бранд, а потом, сделав пару финальных штрихов, протянул мне блокнот: — Готово.       Я посмотрел. И, надо сказать, охренел. Я знал, что он рисует, но чтобы так… Уловил даже мою привычку чуть щуриться, как будто я всегда приглядываюсь к собеседнику, даже когда не надо. Штрихи были резковаты, но, по-моему, это только добавляло шарма. Как будто на бумаге я был настоящим, а не отполированной версией самого себя.       — Чёрт... — выдохнул я. — Даже не знаю, что сказать.       — И не надо. У тебя и так всё на лице написано, — хмыкнул Бранд. — Забирай. Твоё.       — В смысле? Прямо весь блокнот?       — Там пара зарисовок, которые мне самому не нравятся. А этот портрет — один из немногих, что я не хочу сжечь. Так что пусть будет у тебя.       — Спасибо, — выдохнул я и машинально начал листать. — Ого, а вот и Льювилла?       — Ага. Она сидела в беседке. Уловить детали с расстояния было трудно, но я старался.       — Ты сейчас говоришь так, будто оправдываешься, — заметил я, не отрываясь от блокнота и крутя в пальцах страницу с моим портретом. На предыдущих листах было что-то малопонятное, то ли силуэты, то ли попытка нарисовать хоровод из кривых черточек. Видимо, очередная творческая истерика. Зато один из набросков сразу бросился в глаза — и заставил меня усмехнуться.       На рисунке — Эрик и Корвин, в лучших семейных традициях: один с характерным жестом, второй с характерным выражением лица. Эрик стоял спиной, но всем своим видом орал «я бог», и руку за спиной держал как будто собирался показать Корвину, где конкретно тот может найти своё место. Корвин, разумеется, стоял напротив, закатив глаза так, будто на секунду вознёсся на небеса, мысленно убил Эрика, и вернулся обратно.       — Они что, спорили, кто из них больший ублюдок? — спросил я, фыркнув.       Бранд заглянул в блокнот и тоже усмехнулся:       — Там были формулировки поядрёнее, но да, примерно в эту сторону.       — Что не поделили? Или просто традиционное «утро в Эмбере»?       — Без понятия. Я просто наблюдал со стороны. Эрик что-то заорал, Корвин назвал его то ли идиотом, то ли горе-монархом, после чего Эрик пообещал, что однажды его точно прикончит, и удалился. С пафосом, как всегда. А Корвин…       — …остался сидеть на фоне заката и думать о вечном?       — Типа того. Кстати… — он наклонился, вытащил из-под скамейки смятый лист, встряхнул его и протянул мне.       На рисунке был Корвин, сидящий на бортике фонтана. Волосы упали на лицо, глаз толком не видно — но по напряжённой позе и странно безжизненному выражению понятно: ему там явно не весело.       — Он выглядит... грустным, — сказал я, с сомнением вертя лист в пальцах. — Это на него не похоже.       — Мне тоже показалось, — отозвался Бранд. — Поэтому и нарисовал. Не каждый день такое увидишь.       — А вырвал зачем?       — Угол неудачный вышел.       — То есть ты бы предпочёл оставить сцену с неприличным жестом Эрика, но этого — нет?       — Именно.       — Знаешь, тебе не кажется, что ты малость жестковат к себе?       — А тебе не кажется, что это говорит человек, который устраивает сеансы самоуничижения перед зеркалом?       — Ох, попал, — буркнул я, глядя на рисунок. — Ладно, справедливо.       Я снова уставился на изображение Корвина. И чем дольше смотрел, тем сильнее цеплялось ощущение, что он и правда был не в себе. Не из-за обычной перепалки. Это было… что-то другое. Не знаю, может, Эрик сказал что-то личное. Или задел за живое. Или, чёрт его пойми, Корвин просто вспомнил о чём-то, о чём предпочёл бы не вспоминать.       — Если хочешь, можешь оставить, — пробормотал Бранд. — Всё равно валялся.       — Спасибо, — кивнул я, аккуратно расправил лист и вернул его в блокнот.       — Одолжи его на секунду.       — Что, рисунок?       — Нет. Блокнот.       Я без лишних вопросов отдал. Он пролистал пару страниц, что-то черканул внизу моего портрета, потом протянул обратно.       — На случай, если опять начнёшь выносить себе мозг. Можешь заглядывать туда. Или хотя бы вспоминать, что кто-то когда-то сказал тебе не ерунду.       Я посмотрел на страницу. Под портретом, аккурат в правом нижнем углу, был приписан текст. Почерк у Бранда — как у всех, кто пишет быстро и раздражённо: острые углы, нервные штрихи.       «В следующий раз, когда решишь, что ты полное дно — загляни сюда. Оно, может, и дно, но симпатичное».

***

      — Симпатичное дно, — хмыкнул я, непонятно то ли себе, то ли Бранду, то ли тем стенам, что меня тут вежливо обнимали с четырёх сторон.       Ладно, допустим. Допустим, в его словах был какой-то смысл. Может, я и правда слишком часто себя крою. Даже когда сам понимаю, что это немного… ну, излишне. Вот только смысл хвалить себя? Я что, от этого проснусь утром свежим, счастливым и без всех своих тараканов?       Хотя... если бы в камере было зеркало, я бы мог хотя бы попробовать. Ну, встать, глянуть на себя и выдать что-нибудь вдохновляющее в духе:       «Ну что, Рэндом, да, рост у тебя как у дверного молотка, волосы — хаос чистой воды, но, по крайней мере, ты ещё жив. А это в твоей семье уже достижение».       Да, звучит мотивирующе, чёрт побери.       Я опустил взгляд на руки — хоть что-то, что я мог наблюдать без помощи зеркала. Длинные пальцы, тонкие, лёгкие на вид. Один мой старый знакомый как-то сказал, что с такими руками мне либо в пианисты, либо в могильщики. Забавно, что по итогу я выбрал что-то среднее между этими двумя.       В общем-то, я не в обиде на своё тело. Оно меня почти никогда не подводило. Да и вид у меня скорее обманчивый: на вид — ломкий, на деле — сюрприз. Это даже полезно бывает. Пока тебя недооценивают, у тебя есть фора.       Может, я реально себе надумываю. Ну да, косячил. Иногда — по-крупному. Но, если подумать, кто в нашем семействе не косячил? Даже Корвин — да-да, тот самый, с вечным видом человека, который пережил всё, но никому об этом не расскажет. Он, конечно, обычно держится молодцом, но я-то помню, как его злило, когда что-то шло не по плану. Помню, как он стоял в библиотеке и курил с видом «ещё хоть слово — и я врежу». Так что не надо мне рассказывать, будто он не ошибается. Просто он из тех, кто ошибается молча. И вместо того чтобы ныть, идёт и делает. А я… я иногда сначала ною, потом делаю. Ну, или просто ною. Бывает.       Со стороны, наверное, может показаться, что я себя ненавижу. Это не так. Я просто… не особо задумываюсь об этом. Смотреть на себя в зеркало и раздавать себе комплименты? Да ну, странное это занятие. Если уж иметь неадекватную самооценку, то пусть она будет заниженной. С такой хотя бы не разочаруешься. Хотя… если сравнить с завышенной — вопрос спорный. Та ещё конкуренция.       Какие-то достоинства у меня, конечно, есть. Например, я чертовски хорош в картах. И в игре на ударных. Управлял планером — пока та скала, мать её, не решила, что с него хватит. В общем, если я что-то умею, я это признаю. Без ложной скромности. Я целеустремлённый, я умею спорить и стоять на своём — даже когда остался один против всех. Это нормально, это я. Но как только речь заходит о внешности… тут почему-то всё сразу сыплется. И я думаю: гм, а что там у нас есть привлекательного?       Ну, разве что волосы. Не такие яркие, как у Флоры — у неё цвет прямо кричащий, солнечный, как из рекламы шампуня. А у меня... более приглушённый, с пылью, что ли. Будто золото, которое успело припасть лёгким налётом времени. Иногда ловлю себя на мысли, что мне этот оттенок даже нравится. Наверное, единственное, к чему у меня нет претензий.       В остальном — всё банально. Я слишком привык видеть своё лицо каждый день. Оно мне не кажется ни красивым, ни уродливым, просто… моё. Не думаю, что есть много людей, которые глядят в зеркало и восхищаются собой с утра до вечера. Это вообще звучит утомительно.       Впрочем, меня не так уж волнует, как я выгляжу. Важнее — кто я. Хотя… есть мнение, что кому-то моя внешность всё-таки нравится. Но, возможно, Бранд сказал это исключительно из тактических соображений — чтобы я не ушёл, пока он не дорисует. Он бы мог.       И вот снова — мысли о Корвине. С них всё и началось. Почему я вообще решил, будто до него не тяну? Что, он прямо уж лучше меня? Фехтует да, лучше. Но если речь зайдёт о картах — извините, тут уже я в своей стихии. Могу его и уделать.       Может, дело в том, что считать себя «не в его лиге» — это проще? Удобнее? Не надо ни на что надеяться. Ни за что бороться. Просто сидишь и заранее знаешь, что ничего не получится. И вроде как даже не больно. Хотя… сейчас, когда я об этом думаю, я понимаю, что даже не пробовал. Никогда. Я сам себе не давал.       Каждый раз, как только в голове появлялось это «а вдруг», я его гасил. Убеждал себя: не вариант, не судьба, забудь. Но если мне нравится Корвин — почему бы и мне ему не нравиться?       Надо будет и впрямь посмотреть на себя в зеркало. Вдруг всё не так уж плохо.