Чёрный Ангел

      Если в прошлый раз я шмыгнул в подземелье по потайному проходу из кабинета Дворкина, то теперь решил не искушать судьбу — два раза подряд по одной тропе — это уже не хитрость, а глупость. Так что я дождался момента, когда у лестницы не торчал ни один из этих прекрасно обученных мускулов с глазами, и спустился по-нормальному.       Камеру Корвина я помнил неплохо. Не по номеру, конечно. По ощущению. Там, где каменные стены пытались с тобой поиграть в «кто кого первым сведёт с ума». И вот когда я уже почти дошёл, мой внутренний голос внезапно решил включить философа:       «Ты уверен, что хочешь его видеть?»       Отличный вопрос. Особенно когда я уже стоял в двух шагах от решётки. Спасибо, мозг, ты всегда вовремя.       Я мысленно пробормотал: «а пошёл ты», — и ускорил шаг. Через прутья сразу узнал — это был он. Всё так же сидел в углу, перебирая волосы, которые теперь можно было наматывать на кулак. Или на совесть. Если б она у него была.       — Корвин, — позвал я.       — Что, опять? — донеслось в ответ. Тон — как будто я явился с партией тухлой рыбы, а не себя самого принёс.       — Это я. Рэндом.       — А, — сказал он и, судя по голосу, усмехнулся. — Значит, принц непредсказуемости решил проигнорировать добрый совет и всё-таки пришёл.       — Ты в темнице, в одиночестве, слепой, и вокруг тебя больше камней, чем поддержки. А мне, видишь ли, не всё равно. Принц, говоришь?       — Учитывая, что тебя могли поймать и отнести обратно в коробочку, — сухо бросил он, — могу только предположить, что тебя привело сюда либо великое чувство, либо великое любопытство.       — А ты всегда так рад визитам или только когда я прихожу?       — Смотря с чем приходишь. Если опять с «как ты?», то ты опоздал на пять месяцев. Или на сто лет, в зависимости от того, как считать.       Я поджал губы.       — Я серьёзно. Как ты?       — Очаровательно. Отдыхаю в каменных апартаментах, вижу исключительно внутренним зрением, и питание — по расписанию. Идиллия.       — Я, значит, тащусь сюда под риском быть замеченным, а ты тут шутки шутишь.       — А ты что хотел? Слёзное признание в страданиях? Прости, мои слёзы замёрзли и выпали в виде сарказма.       Я усмехнулся — ну ладно, за это можно простить. Почти.       — Слушай, а сколько времени прошло?       — Пять месяцев и неделя. Но кто считает, да?       Корвин вздохнул. Я почувствовал, как тишина между нами снова становится плотной.       — Корвин, — начал я, — мне надо тебя кое о чём спросить.       — Не тяни. Я в тюрьме, но время — тоже валюта.       — Жерар сказал, что ты проклял Эмбер. Это...       — О, ради Оберона, — перебил он, — опять эта история. Нет, Рэндом, я не проклинал Эмбер. Я проклинал Эрика. Целенаправленно и с чувством. Что, кстати, звучит куда логичнее.       — Ну, учитывая то, что по Эмберу теперь тянется чёрная дорога, по которой скачут демонические козлы с хлыстами, логика тут — вещь относительная.       — И ты решил, что я отправил их на прогулку, пока у меня тут отпуск?       — А что? Ты же умеешь делать всё наперекор. Я бы не удивился.       — Прости, но посылать монстров в отпуск по Ардену — не мой стиль. Я предпочитаю более личный подход, — сказал он, и я почти слышал, как он усмехнулся.       — Значит, не ты?       — Нет. Хотя теперь, зная, что такая дорога существует... Гм.       — Что «гм»?       — Может, это побочный эффект. Я тогда был в не лучшем состоянии — знаешь, ослепление, кровь, ярость, всё такое. Возможно, моё проклятие оказалось немного шире, чем я рассчитывал.       Я закатил глаза, хоть он этого и не увидел.       — Ты что, на эмоциях Лабиринт испачкал?       — Я не виноват, что мои эмоции имеют разрушительную силу.       Вот так у нас и проходят встречи: сначала подозрения, потом язвы, потом философия. И всё это — у решётки.       — И что Эрик с этим делает? — спросил Корвин, будто речь шла о сломанной вазе, а не о чёртовой дороге, кишащей монстрами.       — Сам хотел бы знать. Я его вообще не видел с тех пор, как меня вытащили из камеры и официально переквалифицировали в «подозреваемого в измене».       Корвин хмыкнул, и по тону было понятно — у него есть мнение. Возможно, нецензурное.       — Порой я думаю, почему он до сих пор не пришёл сюда, чтобы, скажем так, покуражиться. Это же прямо в его стиле.       Я промолчал, потому что первое, что пришло в голову, было: «Может, боится, что не удержится и придушит тебя голыми руками». Но я подозревал, что это не та шутка, за которую мне скажут спасибо.       — Может, он занят. Новая корона, знаешь ли, требует ухода.       — Ага. Особенно если она тебе по размеру велика, — буркнул Корвин.       На это я не нашёлся, что ответить, так что мы просто помолчали. Потом я спросил, чтобы как-то сбить неловкость:       — И что ты собираешься делать?       — Ничего, — сказал он с таким видом, будто это была давно принятая стратегия, а не отсутствие плана.       — Серьёзно? Ничего? Ты — и ничего?       — А что ты предлагаешь? Я слеп, взаперти, и мои Карты сейчас настолько бесполезны, что их можно разве что сжечь, чтобы согреться. Если кто и вызовет меня, то разве что по ошибке. Или из садизма.       — Дейдра? — предложил я.       — Дейдра — умная девушка. Умные девушки не лезут под топор, даже ради старшего брата, особенно когда этот брат... скажем так, не в лучшей форме.       — А я думал, ты ей доверяешь.       — Практически. Но, как ты знаешь, «практически» в нашей семье — это уже почти признание в любви.       Услышать от него такое было неожиданно. Я всегда думал, что если он кому-то и доверяет, так это ей. Или мне. Когда в настроении.       — Но ты ведь... ну, если зрение восстановится, ты же попытаешься выбраться отсюда?       — Если — ключевое слово, Рэндом. Пока оно не восстановилось, у меня один план — оставаться в живых и не терять остатки самоиронии.       — Гм. Логично, — я почесал затылок. — Ладно. Но если тебе всё-таки что-то понадобится — скажи. Я серьёзно.       — Знаешь, ты был бы чертовски трогателен, если бы не звучал, как дешёвый герой из радиопьесы.       Я фыркнул:       — Это моё естественное обаяние. Терпи.       — Стараюсь, — уже тише отозвался Корвин.       Я хотел что-то ещё сказать, но вдруг он резко бросил:       — Заткнись.       Я застыл, моргнул:       — Что?       — Притворись, что тебя нет. Быстро.       Он сказал это так, что я не стал задавать вопросов — просто метнулся за угол, вжался в стену и начал усиленно изображать отсутствие.       И вовремя. Буквально через несколько секунд в подземелье зацокали шаги.       «Только бы он не пошёл сюда», — подумал я.       Конечно, он пошёл. Потому что если у тебя есть плохое предчувствие — вселенная обязательно уточнит заказ.       Я вжался ещё сильнее в камень и затаил дыхание. Стражник прошёл мимо, что-то насвистывая себе под нос — если это была песня, я был уверен, что она звучала фальшиво.       Минут десять он бродил туда-сюда, проверяя камеры, явно чувствуя себя Гудвином Великим и Ужасным. Потом, наконец, удалился вверх по лестнице.       Я выждал ещё немного и вернулся к Корвину. Он всё ещё сидел, не шевелясь, но я был почти уверенным — он знал, когда стражник исчез.       — Не люблю, когда у нас гости без приглашения, — бросил он. — Особенно когда я не в форме, чтобы бить их по морде.       — Мог бы предупредить раньше.       — Прости, что не предвидел охранный патруль за две минуты до его появления. Моя телепатия слегка заржавела.       — А твоя язвительность — нет, — буркнул я.       — Ну хоть что-то осталось при мне, — хмыкнул он.       Мы помолчали. Не первый раз за вечер — но в этот раз тишина как будто встала между нами, как решётка.       — А ты сам? — вдруг сказал Корвин. — Собираешься что-то делать?       — Это в каком смысле? — я приподнял бровь, хотя он, понятно, не видел.       — В том смысле, что ты на свободе. Или почти. А я — не очень.       Я вздохнул, почесал затылок — и выдал:       — Ну, учитывая, сколько Виала выложила за моё «почти», было бы немного… ублюдочно сразу взять и смотаться.       — Виала… это та, с которой тебя поженили?       — Ага. Мой брак по расчёту и её принудительная благотворительность.       — И она всё ещё здесь?       — Ага. Ходит по замку, как человек, у которого есть право слово сказать.       — Отважная. Значит, не всё потеряно для Рэмбы, — заметил он. — Слушай... ты её любишь?       Я чуть не поперхнулся воздухом.       — Что?       — Ты услышал, — сказал он спокойно, и я почувствовал, как у него напряглась челюсть. Он не шутил. Он реально это спросил.       — Нет, — сказал я, сам не понимая, какого чёрта мой голос звучит так, будто я оправдываюсь. — Нет, это... Господи, нет. Она — мой друг. Всё.       — А она тебя?       — С тем же успехом можно спросить, не хочет ли Жерар стать балериной. Мы друзья, Корвин. И точка.       Он на секунду замолчал. Потом сказал:       — Повезло тебе.       Я нахмурился:       — В смысле?       — У тебя есть друг, который ради тебя пошёл на риск. Я не уверен, что у меня кто-то такой когда-то был.       «А я тогда кто, по-твоему?» — хотел сказать я. Но язык прилип к нёбу.       — Может, был. Просто ты этого не заметил, — выдавил я. — Или забыл.       — Нет, Рэндом, — его голос стал тише. — Я бы запомнил.       Мне стало холодно. Настолько, что я шевельнул плечами, будто хотел стряхнуть с них ледяную руку.       — Ты ведь не самый… простой человек, — заметил я.       Он хмыкнул:       — Прямо скажи — «ты заносчивый ублюдок, с которым никто не выносит больше десяти минут».       — Нет, — буркнул я. — Хотел сказать, что ты — не проходная тень. Тебя не забывают.       — Да уж. Особенно если я в чёрном и слепой. Шик, блеск, готика.       Я усмехнулся:       — Ты и тогда вечно ходил в чёрном?       — Да. Тогда меня звали Франкенштейном. В смысле — за глаза. Иногда и в лицо. Очень интеллектуальный коллектив был.       — Подожди, ты серьёзно?       — Абсолютно. Хотя иногда они разнообразили — был ещё Ворон, Демон, один особенно изящный тип называл меня «мрачный блин».       — «Мрачный блин»?       — У него было чувство юмора. Я не смеялся. Через пару недель как-то само сошло на нет.       — Ты был таким же тогда, как сейчас?       — Хуже, — спокойно сказал он. — Тогда я ещё думал, что можно что-то изменить. Сейчас просто пытаюсь не утонуть.       — А в каком университете ты учился? — спросил я, пока он снова не начал мысленно таскать себя по стенке.       — В Оксфордском, — отозвался он с небоежной интонацией. — Но это было достаточно давно, так что я могу и путать. Может, это был Гарвард. Или Плимутская школа чёрной магии.       — А факультет? — продолжил я допрос, делая вид, что не заметил колкости.       — С каких это пор тебе стало интересно, на кого я учился? — голос Корвина стал едко вкрадчивым.       «Потому что ты сидишь в подземелье в одиночестве, слепой и с кучей поводов для саморазрушения, а я, чёрт побери, пытаюсь тебя хоть немного отвлечь».       — Просто интересуюсь, — произнёс я как можно более невинно. — Так на кого?       — Хирургия, — отрезал он, словно этим словом он мне сейчас разрежет терпение. — Медицинский факультет. Хотя ты, насколько я помню, вроде бы был в курсе.       — Слышал об этом мельком. Но ты мне никогда не рассказывал.       — А ты не спрашивал, — с тем же ехидным спокойствием напомнил он.       — Ну, в то время мы друг с другом особо не болтали, если ты помнишь. А если бы я и спросил, ты бы, скорее всего, послал меня к чёрту.       — А ты попробовал бы. Может, не послал бы. Хотя, конечно, шансы были... так себе.       — Ну да, сказочный ты наш.       — Спасибо. Приятно быть волшебным, даже если только на бумаге. Хотя, знаешь, даже Дейдра не спрашивала.       Я аж завис. Даже Дейдра?       — А у тебя с ней вообще... нормальные отношения?       Корвин замолчал. Я уже начал думать, что он проигнорирует вопрос, но он всё-таки ответил, как будто нехотя:       — Периодически я сам об этом думаю. Когда-то казалось, что да. Сейчас — не уверен. Много воды утекло, и в основном — в чёртову бездну.       — Но вы же общались? — осторожно уточнил я.       — До моей потери памяти, да. После — тишина. Она осталась в Рэмбе. И если у неё была хоть одна мысль обо мне... ну, я об этом не в курсе.       Я замолчал. В его словах была грусть, которую он маскировал сарказмом, но она была.       — И вы ничего друг другу не рассказывали?       — Может, сменим тему? — перебил он, и на этот раз в его голосе впервые за долгое время прозвучало раздражение. — К чёрту Дейдру. Не хочу обсуждать её.       Вот тебе и нежная сестринская любовь. По ходу, она осталась в Рэмбе вместе с её здравым смыслом.       — Ладно, — пожал я плечами. — О чём тогда?       — Например, о тебе.       — Обо мне? Серьёзно? — я усмехнулся. — Ну, вообще-то, тема не то чтобы захватывающая.       — То есть Дейдра интереснее?       — Это был ответный удар? — фыркнул я. — Ладно, честно, ты так не хочешь о ней говорить, что я даже не буду настаивать. Но...       — У меня нет желания обсуждать сестру, которая ничего не сделала, чтобы помочь мне, — перебил он, и голос его на этот раз стал ледяным. — Ни она, ни Фиона, ни Флора, ни Льювилла. Никто. Так что если тебе хочется поговорить о ведьмах, зови кого-нибудь из каинитских знакомых. Я — пас.       Всё. Он замкнулся. Тон стал тот самый, холодный, аккуратный, при котором к нему лучше не приближаться с вопросами о чувствах. По крайней мере, если ты не хочешь, чтобы он тебя обернул в иглы.       И да, ему тут явно так хреново, что он начал отписываться от собственной сестры.       — Ладно, раз уж тебе неохота говорить о себе, — не стал настаивать я, — можем поговорить обо мне. Если это, конечно, тебя не добьёт.       — Я, например, до сих пор не знаю, где ты учился, — отозвался Корвин. — А у нас, между прочим, не так уж много образованных в семье.       — В Калифорнийском университете, — вздохнул я, машинально вспомнив Джея и ту ночную истерику по телефону. — На факультете журналистики.       — Это который в Лос-Анджелесе?       — Нет, в Беркли. В Лос-Анджелесе Южно-Калифорнийский. Я и туда потом перевёлся.       — И зачем?       — Пришлось переехать. А ежедневно мотаться туда-обратно — даже для нас перебор.       — Переехать? — переспросил он, и в его голосе, кажется, появилось настоящее любопытство. — И чем же ты провинился, что тебя сослали в столицу развлечений?       — Это долгая история... — начал я, но так и не договорил, потому что по каменному полу с явным намерением и без малейшей скрытности зазвучали чьи-то шаги. Я вздрогнул: — ...дьявол.       — Успеешь уйти? — сразу спросил Корвин, понизив голос.       — Понятия не имею, — пробормотал я, кидая быстрый взгляд в сторону лестницы. Шаги были уже близко — слишком близко.       — Тогда хотя бы отойди от решётки, — процедил брат. — Пусть думают, что ты тут просто гуляешь по подземелью. Может, у тебя хобби такое.       — Я даже ещё не... — начал я, но он меня перебил:       — Потом, Рэндом.       — Я могу хотя бы...       — Чёрт возьми, нет, ты не можешь! — рявкнул он. — Лучшая помощь от тебя прямо сейчас — это молча испариться. Без драм. Без прощальных сцен. Давай, принц-невидимка, в темноту и с песней.       «Очарователен, как всегда», — подумал я, но послушался. Отступил в сторону, прижался к холодной стене и постарался стать частью интерьера.       Голоса. Один из них — характерный, ледяной и раздражённо-надменный. Джулиан. Ну конечно. Из всех, кто мог заявиться сюда именно в этот момент, это был именно он.       Проклятье. Просто великолепно.       Джулиан как раз давал какие-то указания двум стражникам — тоном, из которого вытекало, что он считает их не более чем говорящей мебелью. Я уже не успевал скрыться, да и не стал бы. Прятаться от Джулиана? Ну уж нет. Лучше стоять посреди коридора и изображать царственную невозмутимость.       Он заметил меня секундой позже и тут же приподнял бровь, как будто застал кота за кражей жареной курицы.       — Вот как, — протянул он с усмешкой. — Развлекаешь узников? Какая преданность семье.       — Мне никто не запрещал здесь ходить, когда отпускали, — лениво отозвался я.       — Теперь, похоже, стоило бы, — Джулиан сощурился. — Знать бы раньше, насколько ты компанейский.       — Ты хочешь сказать, что собираешься лишить бедных заключённых возможности лицезреть мою скромную персону? Какой удар по моральному духу.       — Это тюрьма, Рэндом, а не светский салон. Тебя здесь не должно быть.       — И всё же я здесь. Удивительно, как жизнь сама по себе наполняется сюрпризами.       — Сколько раз ты уже спускался? — процедил он, явно напрягаясь, чтобы не свернуть мне шею на месте.       — Да расслабься, — я пожал плечами. — Я ещё даже никого не успел морально изувечить.       — Мог бы начать с себя. У тебя, глядишь, что-то и вышло бы, — пробормотал Джулиан. — Я сообщу Эрику. Он приставит к тебе охрану.       Я улыбнулся, склонив голову набок:       — Как трогательно. Ты всегда был таким заботливым, Джулиан. Может, тебе стоит просто признать, что ты не переносишь, когда я делаю что-то без твоего разрешения?       — У меня нет проблем. В отличие от тебя, я не шляюсь по подземельям, как крыс...       — Какой изысканный способ назвать младшего брата. Ты репетировал перед зеркалом?       Он прищурился так, будто собирался прикончить меня взглядом.       — Когда ты уже поймёшь, что твой идиотизм — не повод для гордости?       — А когда ты поймёшь, что твоя вечная мина презрения не делает тебя менее несчастным? — вскинул я бровь. — Если тебе кажется, что покровительственный тон добавляет веса словам, то, увы, это не так.       — У тебя язык когда-нибудь устанет? — зло процедил он.       — Ровно после того, как ты снимешь доспехи и признаешь, что тебе просто не хватает внимания.       — Ты...       — Да-да, я — отвратительный, грубый и совершенно не умею вести себя в обществе. Слушай, Джулиан, тебе не надоело быть цепным пуделем Эрика?       — Замолчи.       — Думаешь, он даст тебе титул? Вечную благодарность? Обещание не подставить в следующий раз?       — Заткнись, ублюдок! — прошипел он.       — В тебе столько злости. Психоаналитик бы на этом озолотился, — я пожал плечами. — Но вместо того, чтобы хотя бы попробовать жить своей жизнью, ты продолжаешь играть роль преданного стража. Весь в доспехах, но с самооценкой как у замороженной сельди.       Мы пару секунд сверлили друг друга взглядами. Я не отводил глаз, и он — тоже. Его выражение лица стало ледяным.       — Я сообщу Эрику. И поверь, охрана у тебя будет. Постоянная.       — Ну наконец-то я заслужил личную охрану. Будет с кем играть в шахматы, — ухмыльнулся я и, оставив его с парой стражников и мрачной мыслью о преданности долгу, не торопясь пошёл прочь.       Может, я и вляпался. Но чёрт подери, как же приятно было поставить его на место.